Broken wings can fly

Он в класс вошёл — чужой, безликий,

С глазами рыбы на прилавке.

Боялся прикосновений диких,

Носил молчание, как латы.

А в нём кричали старые раны,

И кровь текла по вискам изнутри,

Руки мамы тянулись прямо —

Но он шептал: «Не трогай, не смотри».

После школы Чимин не пошёл домой сразу, лениво брёл по улицам без цели, сворачивая то в один переулок, то в другой, лишь бы не возвращаться в пустую квартиру. Мать сегодня работала в вечернюю смену, а значит, там его ждали только тишина и стены, которые за три дня успели стать невыносимыми. Ноги сами привели его к набережной. Река была спокойной, серой под сентябрьским небом и вода лениво лизала бетонные берега. Людей почти не было — только редкие прохожие с собаками и старик, кормящий чаек хлебными крошками. Опустившись на лавочку у парапета, сунул руки в карманы и уставился на воду, её отрадение и нле заметнве волны от ветра. Он не заметил, как рядом кто-то сел, только когда услышал голос — мягкий, но неожиданно близкий, — вздрогнул и резко обернулся. — Привет. Чонгук сидел на другом конце скамейки, соблюдая дистанцию. На нём была тёмная толстовка с капюшоном, накинутым на голову, и спортивные штаны. Выглядел как обычный школьник после тренировки, но парень заметил, как дёрнулся его нос — принюхивается. Чувствует запах, который сам больше не мог уловить. — Ты следил за мной? — тело напряглось, а пальцы начали терябить ткань внутри карманов. — Нет, — гибрид пожал плечами, и в этом жесте не было ни фальши, ни агрессии. — я здесь часто гуляю. Люблю воду, она... успокаивает. У меня от неё мысли становятся тише, а ты чего здесь? Блондин не ответил, смотрел с опаской, оценивая расстояние между ними. Метр, не меньше. Достаточно, чтобы не коснуться. — Я Чонгук, если ты вдруг не запомнил. Из команды Тэхёна, кролик, — он улыбнулся, и в его улыбке было что-то до странности открытое, детское. — ну, гибрид кролика. Можешь не пугаться, я не кусаюсь. — Я не пугаюсь, — сухо ответил Чимин. — Ага, конечно. У тебя пульс участился, я слышу, — легонько постучал пальцем по своему виску. — Уши у меня что надо, но ты не переживай, не скажу остальным. Просто... хотел узнать, как ты. — Зачем? — А просто так. Тэхён сказал, что ты странный, но в хорошем смысле. Что тебе, наверное, тяжело, а я знаю, каково это. Он покосился на него, гибрид смотрел на реку, и его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах — где-то глубоко пряталось что-то ещё. Что-то, похожее на застарелую грусть. — Ты не похож на человека, которому тяжело, — сказал тихо, чтобы не задеть. — ты всё время улыбаешься. — Ну да. Если я не буду улыбаться, то начну плакать, а это не круто, — он хмыкнул. — я должен быть крутым. Все говорят, что я крутой, даже учитель физкультуры. — Учитель физкультуры говорит это всем. — Вот и Юнги так сказал! — парень расхохотался, и этот смех был таким искренним, таким неожиданно тёплым, что Чимин на секунду забыл о своей броне. — Ты знаешь, — все же собрался рассказать, когда они уже собирались расходиться, — Юнги на тебя не злится. Ну, то есть злится, но не так, как ты думаешь. Он злится, потому что ты его увидел. Настоящего, а он этого не любит. Привык быть колючим и страшным, а ты посмотрел и сказал: «Ты тоже боишься» и он не знает, что с этим делать. — Я не должен был так говорить, — опустил голову и поджал губы — это было неприятно. — Было, но это было правдой. А она иногда колет, но лучше жестокая правда, чем сладкая ложь. Новенький посмотрел на реку, на её спокойную, равнодушную гладь, пытаясь разглядеть что под ней скрываеться, но ее танец всегда отвлекает не давая увидеть. — Ты странный, Чонгук. Ты говоришь как взрослый, а ведёшь себя как ребёнок. — Это мой секретный приём, — улыбнулся передними зубами, — все думают, что я просто кролик-качок, а на самом деле кролик-качок с глубокими мыслями. Блондин не удержался от смешка, а потом просто молчали. Внутри что-то слабо шевельнулось — то ли благодарность, то ли настороженность, он не мог различить. — Зачем ты говоришь это? — спросил он наконец. — Ты меня не знаешь. — А зачем мне тебя знать? — тот пожал плечами и вытянул ноги вперед. — Ты живой человек. Сидишь тут один, смотришь на красивую реку, как будто она должна дать тебе ответ на какой-то вопрос. Мне этого достаточно. — Он встал, потянулся и поправил капюшон, прячущий его длинные кроличьи уши. — Ладно, я пойду. У нас завтра тренировка, Намджун меня убьёт, если опоздаю, но если что — ты знаешь, где нас найти. Он сделал пару шагов, потом обернулся и добавил тише, почти неслышно: — Ты не один, Чимин, даже если думаешь, что это так. — и ушёл. Чимин остался сидеть на скамейке, глядя ему вслед. Внутри, где-то очень глубоко, под слоями апатии и страха, разлилось странное, забытое тепло. Он не доверял ему, боялся его, но оно было. Дом встретил его запахом разогретого супа. Мать была дома, что уже удивительно — обычно в это время она ещё работала. — Чимин-а, ты пришёл! — женщина вышла в прихожую, вытирая руки полотенцем. — Я сегодня пораньше отпросилась, думала, поужинаем вместе. Парень молча разулся и прошёл на кухню. На столе стояли две тарелки, суп в кастрюле, нарезанный кимчи. Почти как раньше. Почти как в те времена, когда всё было... не так. Соён. Так звали его мать, она была красивой женщиной, хотя годы и обстоятельства оставили на её лице следы. Тонкие морщинки вокруг глаз, седая прядь в тёмных волосах, которую больше не пыталась закрашивать. Она была сильной — той силой, которая не бросается в глаза, а держится из последних сил и никогда не просит помощи. Воспитала сына одна, работала на двух работах, переезжала из города в город, когда соседи начинали задавать слишком много вопросов. Проплакала не одну ночь в подушку, пока сын думал, что она спит. Её личная жизнь рассыпалась в прах — мужчины уходили, узнав, что её сын «не такой" и выбирала сына. Всегда выбирала его. Но был и минус. Тот, о котором он знал, но о котором они никогда не говорили. Когда руки опускались совсем, сил не оставалось даже на слёзы, Соён доставала из шкафа бутылку алкоголя. Одну, иногда — больше. Тогда она становилась тихой, отстранённой, смотрела в одну точку и говорила что-то бессвязное. Это случалось не часто, но случалось. Сегодня бутылки на столе не было, значит в хорошем настроении. Сын сел напротив матери. — Как школа? — спросила она, пододвигая ему тарелку с рисом. — Нормально. — Ты... общаешься с кем-нибудь? — Мам. Мать замолчала, знала этот тон. Он означал: «Не спрашивай». Она опустила глаза, и тот заметил, как дрогнули её руки, сжимающие палочки. — Я просто хочу, чтобы у тебя была нормальная жизнь, — сказала она тихо, спокойно, — Друзья, учёба... может, когда-нибудь и девушка. Ты заслуживаешь этого. — Нормальная жизнь, — повторил он глухо. — ты записала меня в школу с гибридами и ничего не сказала. Это и есть твоя «нормальная жизнь»? Женщина сжала ложку сильнее, костяшки пальцев побелели. — Я думала... если ты окажешься среди них, ты перестанешь бояться. Они не враги тебе, Чимин. Они такие же, как мы. Ты... — Я никто, — оборвал он. — я...тот, где всегда буду чужой. Среди людей, среди гибридов. Не надо делать вид, что это не так. Он встал, не притронувшись к еде, и вышел из кухни. Схватив телефон, наушники — единственное, что помогало отключиться и прийти в себя, — вышел из дома, не сказав больше ни слова. Соён осталась сидеть за столом. Минуту, потом другую, затем закрыла лицо ладонями и тихо, беззвучно заплакала. Но через минуту вытерла слёзы, встала и начала убирать со стола, потому что надо было жить дальше, потому что никто другой за неё это не сделает. Заброшенная площадка находилась на окраине района, между старым заводом и пустырём. Когда-то здесь планировали построить спортивный комплекс, но деньги кончились, и остался только бетонный пятачок с покосившимся баскетбольным кольцом и ржавыми турниками. Никто сюда не ходил. Именно за это полюбил это место. Он пришёл, когда уже смеркалось. Достал наушники, выбирал музыку— что-то ритмичное, с глубокими басами, — и замер на секунду, закрыв глаза, а потом начал двигаться. Танец был его тайной, единственным честным разговором с самим собой. Он не учился ему специально — просто однажды, ещё ребёнком, понял, что тело говорит громче слов. Что каждая эмоция — страх, боль, злость, одиночество — может выйти через мышцы, через связки, через пот и дыхание и он танцевал. Дико, неистово, без правил, не следил за техникой — просто выплёскивал себя в воздух. Чимин двигался резко, ломано, как будто пытался вытрясти из себя всё, что накопилось за эти дни. Школа, мать, гибриды, Чонгук на набережной, прикосновения, которых он так боялся, боль, которая всегда была с ним, — всё это уходило в танец. Руки взлетали и падали, ноги выбивали ритм по бетону, дыхание становилось тяжелее, но он не останавливался. Танцевал до изнеможения, до дрожи в коленях, до солёного пота на губах. Музыка закончилась и тогда мог остановиться, тяжело дыша, но вдруг почувствовал пристальнвй взгляд. Недалеко, у покосившегося баскетбольного щита, стоял человек. Прислонившись спиной к металлическому столбу, засунув руки в карманы чёрной толстовки. Чёрная шапка, надвинутая почти до глаз. Острые черты лица и розовые волосы подсвеченные последними лучами заката. Юнги. Блондин замер, сердце, и без того колотившееся после танца, забилось ещё быстрее. Давно ли он стоит? Сколько видел? — Неплохо двигаешься, — сказал баскетболист ровно, без ухмылки. — даже не ожидал. — Ты следил за мной? — голос прозвучал резче, чем он хотел. — Нет. Я сюда часто прихожу. Это... моё место. Было, до того, как ты на него пришёл. Вытащив наушники, смотал провод, руки дрожали после напряжения. — Я не знал. — Теперь знаешь, — тот пожал плечами и отлепился от столба. Сделал пару шагов, но не к нему, а в сторону — к старому турнику, на котором когда-то висела баскетбольная сетка и провёл пальцем по ржавому металлу. — Я сюда с детства хожу, — сказал он вдруг, и в его голосе прорезалось что-то, чего парень раньше не слышал. Не ностальгия — скорее, спокойная, принятая грусть. — когда мелким был, бегал от отца. Он у меня... сложный. Слишком громкий, много требовал, а здесь никого не было. Только ветер и ржавые качели, садился вот тут, — он кивнул на бетонный бордюр, — и слушал тишину. Она меня... не знаю, чинила, что ли. Чимин молча слушал и всё ещё стоял на месте, не зная, можно ли подойти ближе, а розоволосый продолжил, не глядя на него: — Иногда я здесь сплю. Ну, не прям сплю, а дремлю, когда дома слишком шумно или на душе хреново. У меня там, за щитом, старый плед припрятан...не смейся, и термос. Прихожу смотреть на звёзды, они здесь ярче, чем в самом городе, заметил? — Не замечал, — он честно ответил. — Ну так посмотри как-нибудь, — тот наконец повернулся к нему и слабо усмехнулся. — короче, я не против, если ты будешь здесь танцевать. Только не трогай термос. Пауза затянулась. Они стояли друг напротив друга — запыхавшийся, взмокший блондин и невозмутимый Юнги в своей вечной шапке. — Серьёзно, танец классный, — повторил розоволосый — Я немного разбираюсь в движении, музыка всё-таки. У тебя выходит... честно, не все так умеют. Блондин всё ещё не знал, как реагировать. Комплимент от этого — резкого, язвительного парня, который почти выгнал его из спортзала, — был настолько неожиданным, что он просто стоял и глупо молчал. — Спасибо, — выдавил он наконец. Парень кивнул, засунул руки глубже в карманы и развернулся собираясь уходить. — Я не извиняюсь за тот раз в спортзале, — бросил он через плечо. — Ты правда вёл себя как мудак, но возможно, у тебя были на то причины. Не знаю твоих причин, и лезть не собираюсь, просто... если захочешь прийти снова — приходи. Места хватит обоим. — А ты? — спросил Чимин неожиданно для самого себя. — ты сейчас домой? Розоволосый остановился и помолчал, а потом коротко усмехнулся: — Не сегодня. Отец опять в разнос, так что я, пожалуй, прогуляюсь тут ещё. Проверю, не спёр ли кто мой плед. — он ушёл не к дороге, а обратно — за баскетбольный щит, где в тени, на старом деревянном поддоне, был устроен его тайный уголок. Блондин постоял ещё минуту, глядя ему вслед, а потом сам медленно пошёл домой. Внутри что-то происходило. Что-то, чему он пока не мог дать названия, но сегодня это «что-то» было чуть теплее, чем обычно.

***

Парень проснулся рано, солнце только начинало сочиться сквозь жалюзи, рисуя на полу бледные полосы. Он лежал, глядя в потолок, и прислушивался к себе. Вчерашняя паника не вернулась, дыхание было ровным, сердце билось спокойно. Редкое утро без удушья. Сев на кровати потер ладонями по лицу, перед глазами всплывали обрывки вчерашнего дня: набережная, голос Чонгука — «ты не один, даже если думаешь, что это так», заброшенная площадка, ржавый турник и Юнги, который неожиданно сказал «места хватит обоим». И ещё — его голос, когда он говорил про звёзды. Спокойный, без привычной колючести. Он не понимал, что с ним происходит. Внутри что-то сдвинулось — едва заметно, как лёд на реке в первую оттепель, но всё ещё боялся. Всё ещё ждал подвоха, но где-то глубоко, под слоями страха и угнетенных мыслей, зарождалось странное, забытое чувство. Любопытство? Надежда? Он не знал. Мать уже ушла на работу, оставив на столе завернутый в фольгу тост и записку: «Хорошего дня сын. Я в вечернюю, буду поздно, ужин в холодильнике. Люблю тебя». Чимин съел тост, глядя на аккуратный почерк, и впервые за долгое время не почувствовал привычного раздражения, просто усталость и что-то похожее на нежность, которую он сам от себя не ожидал. В школе появился за десять минут до звонка. У входа в класс уже стояла знакомая компания: Тэхён что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, Хосок смеялся, Чонгук пытался вставить слово, Джин поправлял воротник, а Намджун стоял чуть поодаль, скрестив руки, и слушал всех с мягкой полуулыбкой. Юнги сидел на подоконнике, натянув шапку по самые брови, и делал вид, что ему всё равно, но тот уже знал: это только вид. Он замедлил шаг, а сердце забилось быстрее. Просто пройти мимо? Кивнуть? Или... — Чимин-а! — одноклассник заметил его первым и замахал рукой. — Иди сюда, у нас тут спор века! Хосок утверждает, что рамён со сливками — это вкусно, а я говорю, что это кощунство. Рассуди! Он подошёл неловко, будто ступая по тонкому льду и всё ещё держал дистанцию, отслеживал краем глаза, кто где стоит. — Рамён со сливками — нормально, — сказал он тихо. — Вот! — ореховый торжествующе вскинул руки. — Я же говорил! Новенький мой человек! — Никакой он не твой, — фыркнул хамелион. — просто у вас обоих нет вкуса. — У меня отличный вкус! Я, между прочим, танцор, у меня врождённое чувство гармонии! — А рамён со сливками — это вершина твоей гармонии? Пока они препирались, блондин поймал взгляд Юнги. Тот едва заметно кивнул ему — коротко, без улыбки, но и без враждебности, он кивнул в ответ. Это был его первый шаг. После уроков Тэхён перехватил Чимина у шкафчиков. — Слушай, сегодня пятница. Завтра выходной, мы собираемся у Юнги в гараже — пицца, музыка, фигня всякая. Пойдёшь? Он замер, внутри тут же взвился страх — старый, знакомый, липкий. Толпа. Гибриды. Прикосновения, но прежде чем страх успел захлопнуть дверь, он вспомнил слова кролика на набережной. Вспомнил розоволосого на площадке и что-то внутри — тихое, но упрямое — сказало: «Попробуй». — Я... — он замялся. — а если... — Мы не кусаемся, — парень ухмыльнулся. — я тебе уже говорил. Даже Чонгук не кусается, а он вообще кролик. Ну, максимум погрызёт чипсы из твоей тарелки. — Эй! — донеслось откуда-то из коридора, тот явно услышал. — Ладно, — сказал он, и это слово далось ему труднее, чем он ожидал. — я приду. Гараж встретил его запахом старого дерева, пиццы и чего-то сладкого — кажется, Хосок притащил домашнее печенье. Гирлянды мягко светились под потолком, создавая уютный полумрак. На старом диване сидел Чонгук, закинув ноги на подлокотник и лениво кидая в потолок теннисный мячик. Джин устроился в кресле с журналоми, который он, кажется, принёс с собой. Намджун листал что-то в телефоне, сидя на перевёрнутом ящике. Хосок возился с колонкой, пытаясь настроить музыку, а Юнги, как всегда, сидел у пианино, перебирая клавиши одной рукой. — О, новенький пришёл! — первым заметил его ореховый и широко улыбнулся. — Заходи, не стесняйся. Чувствуй себя как дома. — Только обувь сними, — буркнул розоволосый, не оборачиваясь. — у меня тут почти чисто. Парень аккуратно снял кроссовки и прошёл внутрь, сел на свободный край дивана, стараясь никого не задеть, и обхватил колени руками. Внутри всё звенело от напряжения, чувствовал запахи, слышал каждый звук, отслеживал каждое движение, но никто не пытался его коснуться. Никто не подходил слишком близко. — Чимин, ты какую пиццу будешь? — кролик спрыгнул с дивана и подтащил к столу две большие коробки. — Есть пепперони и с ананасами, но если ты выберешь ананасы, Джин с тобой больше не заговорит. — Ананасы на пицце — это преступление против человечества, — подал голос хамелион, не отрываясь от журнала. — Ты просто не пробовал! — Я пробовал и после этого три дня не мог смотреть на ананасы. Блондин взял кусок пепперони — просто чтобы не спорить, молча ел и слушал, как остальные перебрасываются шутками. — Тэхён, ты опять не поел нормально? — Хосок вдруг нахмурился, заметив, что тот больше разговаривает, чем жуёт. — У тебя весь день во рту одна жвачка была, я видел. Держи. Он положил ему на тарелку самый большой кусок пиццы и шатен улыбнулся — мягко, почти нежно — и кивнул. — Ладно, мамочка. — Я не мамочка, просто забочусь. Чимин заметил, как пальцы орехового на секунду задержались на тарелке, коснувшись руки его одноклассника. Заметил и то, как второй не отодвинулся, принял заботу как что-то само собой разумеющееся. В этом не было показного — только тепло, тихое и привычное. Намджун тоже это заметил. Его лицо осталось спокойным, но взгляд на секунду ушёл в сторону — к Джину. Хамелион в этот момент отложил журнал, встал и потянулся с грацией большого кота. — Джун, ты как всегда в углу, — сказал он и, ничуть не смущаясь, подошёл к нему, сел рядом на ящик и легонько потрепал его за щёку. — Ты когда-нибудь отдыхаешь или всегда думаешь о чём-то глобальном? — Я... — тот моргнул, а щёки едва заметно порозовели, — я просто слушал. — Слушать — это хорошо, — хамелион улыбнулся и остался сидеть рядом, почти касаясь плечом его плеча и парень сидящий рядом медленно выдохнул и позволил себе расслабиться. Розоволосый тем временем продолжал наигрывать что-то тихое и кажеться знакомую ему мелодию. Тот слушал всех и время от времени бросал короткие взгляды на новенького: не напряжён ли, не собирается ли убежать. Это не было похоже на слежку. Скорее на заботу, тихую и ненавязчивую. Атмосфера в гараже была живой, шумной, но странно уютной. Чонгук, развалившись на диване, требовал, чтобы все признали его лучшим игроком сезона. Хосок в лицах пересказывал историю про то, как Намджун однажды споткнулся о мяч и упал лицом в торт на дне рождения хамелиона. Джин добавлял смешные комментарии, от которых смеялись даже те, кто эту историю слышал десять раз. Юнги иногда вставлял короткие, едкие фразы — одну на десять минут, но всегда в точку. Тэхён дирижировал всем этим хаосом, перебрасываясь шутками то с одним, то с другим. Чимин сидел на своём краю дивана и просто слушал, почти не участвовал в разговоре, но это было не страшно. Никто не заставлял его говорить. Никто не тыкал пальцем и не спрашивал: «А ты чего молчишь?» Он существовал в этом пространстве на своих условиях, и это было... неожиданно комфортно. В какой-то момент белка вскочил и заявил, что сейчас покажет новый танцевальный элемент, который он разучил. Колонка наконец заработала, и из неё полилась ритмичная музыка. Тот начал двигаться — легко, пластично, с заразительной энергией. Кролик тут же принялся неуклюже подтанцовывать, изображая что-то среднее между хип-хопом и брачным танцем кролика, от чего Джин чуть не подавился колой. — Чонгук, прекрати! У меня рёбра болят от смеха! — взмолился хамелион не отрывая руку от себя. — Это новый стиль! Называется «дрыгающий кролик»! — крикнул, продолжая скакать. — Это называется «вызов скорой помощи»! Блондин смотрел на них и вдруг почувствовал, как уголки его губ дрогнули. Он не сразу понял, что это, а когда понял — испугался. Улыбался, впервые за долгое, бесконечно долгое время. Мышцы лица, отвыкшие от этого движения, слушались плохо, но улыбка была настоящей. «Что со мной происходит?» — подумал он. Внутри всё ещё жил страх, он никуда не делся, просто отступил на шаг назад, притаился в тени, давая немного пространства. Немного воздуха. Немного тепла. Юнги поймал его взгляд и едва заметно усмехнулся, ничего не сказал. Просто перевернул страницу невидимых нот и продолжил играть, но в этой усмешке не было насмешки. Было понимание. — Чимин, хочешь ещё колы? — спросил Тэхён, протягивая банку. — Да, спасибо. Их пальцы соприкоснулись, когда брал банку и замер на долю секунды, но шатен уже отдёрнул руку — не потому что заметил это, а просто потому что уже потянулся за следующим куском пиццы. Вечер переваливал к ночи, разговоры становились тише, ленивее. Хосок, уставший после танцев, сел рядом с Тэхёном и положил голову ему на плечо, а тот не шелохнулся, только чуть подвинулся, чтобы ореховому было удобнее. Намджун и Джин о чём-то тихо разговаривали у окна, и хамелион периодически касался его руки, иллюстрируя какую-то историю. Чонгук уснул прямо на диване, свернувшись калачиком и накрыв уши капюшоном. Юнги всё играл — что-то медленное, похожее на колыбельную. Впервые за долгое время не чувствовал себя чужим. Он не стал «своим» — нет, до этого было ещё далеко, но перестал быть врагом и это уже было больше, чем мог просить. Было уже поздно и нужно собираться домой. Когда тот наконец встал, чтобы уйти, одноклассник поднял голову. — Уже уходишь? — Да. Уже поздно. — Придёшь завтра? Мы, наверное, опять соберёмся или на площадке поиграем. Блондин замялся, но потом кивнул. — Постараюсь. — Отлично! — тот улыбнулся, и эта улыбка была такой же тёплой, как гирлянды под потолком. — Тогда до завтра, Пусан-Тэгу-Инчхон. — Я провожу, — Юнги поднялся из-за пианино и накинул толстовку. — Тебе не по пути. — Я знаю. Они вышли в прохладную ночь. Улица была пустой, фонари горели через один. Шли молча, но это молчание было комфортным — как старое одеяло, в которое заворачиваешься, когда холодно. — Почему ты меня провожаешь? — все решился спросил . — Потому что ты ходишь пешком по тёмным улицам и даже не смотришь по сторонам. Однажды врежешься в столб. — Я серьёзно. Розоволосый помолчал, потом ответил тише: — В это время в твоем районе не очень приятная шайка может обитать. Не то чтобы ты слабый или не справишься. Просто я так хочу. Он посмотрел на него, розовые пряди волос, выбившиеся из-под шапки в свете фонарей казались мягкими, почти нежными. Контраст с его голосом, с его взглядом — сильным, прямым, — был почти невыносимым. — Ты странный, Юнги. — Я знаю. Ты тоже. Они благополучно дошли до подъезда. Чимин остановился у двери и вдруг понял, что не хочет заходить, хочет ещё немного постоять вот так — в тишине, рядом. — Спокойной ночи, — сказал баскетболист. — Спокойной ночи. Никто из них не двинулся с места. — Завтра увидимся? — Да. — Тогда до завтра, танцор. Юнги развернулся и пошёл обратно, в свою сторону, он смотрел ему вслед, пока розовая макушка не скрылась за поворотом и только тогда зашёл в подъезд.