Broken wings can fly

Тэхён, что лез в чужие души,

Хосок, что прятал боль за смех,

Намджун, что думал, но не струсил,

Джин, чья кожа менялась раньше всех.

Чонгук, чей брат ушёл на небо,

Юнги, что молча слушал тишину —

Семь сломанных, но жаждущих в друг друге,

Семь крыльев, что пронзили вышину.

Вечером Тэхён стоял у подъезда друга и разглядывал облупившуюся краску на домофоне. Обычная многоэтажка в спальном районе, ничего примечательного, набрал номер квартиры и замер, слушая гудки. — Да? — женский голос, усталый, но не резкий. — Здравствуйте тетушка Пак, я одноклассник Чимина. Он забыл учебник в школе, пришел вернуть ему. Прозвучала пауза, потом — щелчок замка. На пороге стояла женщина чуть выше среднего роста, худощавая, с тёмными волосами, в которых серебрилась седая прядь. На лице — следы усталости, но глаза смотрели живо, с любопытством. Соён. — Одноклассник? — она оглядела его с лёгким удивлением, но без враждебности. — Сын мне не говорил, что у него есть... друзья. — Я Ким Тэхён. — улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. — мы недавно познакомились. — Ох, проходи, пожалуйста. — женщина отступила в сторону, пропуская его в прихожую. — Он скорее у себя, сейчас позову. Пока она ходила в комнату сына, парень огляделся вокруг. Квартира была маленькой, но чистой, на полке в коридоре — несколько самых детских фотографий, но ни одной, где другого возраста. Старый комод с поцарапанной ручкой, на кухонном столе — одинокая кружка и недочитанная газета, пахло чем-то домашним — рисом и кунжутным маслом. Соён вернулась, и тот заметил, что она успела поправить волосы. — Чимин сейчас выйдет. Ты голодный? Может, чаю? — С удовольствием, — скромно присел на краешек стула. — а Чимин давно увлекается... ну, школой? Соён улыбнулась — грустно, но тепло. — Он у меня хороший, просто... замкнутый. Друзей у него не было уже давно. Ты первый, кто пришёл к нему. — Мне тоже показался хорошим, — сказал уверенно и с теплотой — немного колючий, но это не страшно. У меня друг Юнги — ещё хуже был. — Юнги? — Ко... — шатен осёкся, но тут же выкрутился: — кореш по команде, мы в баскетбол играем. Соён кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то — надежда? облегчение? — но не успев ничего сказать, дверях появился Чимин. Остановился на пороге кухни, увидел друга за столом, мать с чайником — и на его лице отразилась целая гамма эмоций: удивление, страх, раздражение и что-то ещё, что тот не успел распознать. — Ты... что ты здесь делаешь? — Учебник принёс. — поднял книгу как доказательство. — ты убежал так быстро, что забыл. Блондин перевёл взгляд на учебник, потом на мать, потом снова на друга — Ладно, — сказал он наконец. — пойдём в комнату. Комната была небольшой, но в ней чувствовался характер. Первое, что бросилось в глаза — идеальный порядок. Ни одной вещи не на своём месте, кровать заправлена так, что ни единой складочки, книги на полке выстроены по алфавиту. Письменный стол пуст, если не считать ноутбука и старых наушников, аккуратно намотанных на подставку. На стене над кроватью висел постер — старый, с потёртыми краями. Абстрактный танец: тёмный силуэт на фоне закатного неба, линии тела размыты движением. Рядом — ещё один, поменьше: стилизованное изображение одинокого волка, воющего на луну, еще заметил, что края постера чуть загнулись, словно его часто трогали. На отдельной полке стояли фигурки, их немного, но каждая — со своей историей. Эдвард Элрик с автомэйлом, старый, ещё из первой серии «Стального алхимика», с потускневшей краской на плече. Рядом — Спайк Шпигель в своём синем костюме, небрежно прислонившийся к картонной стене корабля «Бибоп», ещё одна фигурка — маленький лисёнок-демон, Курама из «Юю Хакусё», с поцарапанным ухом и последняя — Какаши Хатаке с книгой в руке, в позе вечной невозмутимости. Фигурки стояли бережно, на подставках, и были единственным, что нарушало спартанский минимализм комнаты. Плотные тёмные шторы были задёрнуты, но сквозь них пробивался мягкий вечерний свет. Воздух был сухим и немного спёртым — окно явно не открывали подолгу, на тумбочке у кровати лежал старый плеер — не телефон, а именно плеер, с проводом, убегающим под подушку. Рядом — блокнот с потрёпанной обложкой, из которого торчал уголок исписанной страницы. Вся комната казалась герметичной капсулой — безопасной, но душной, как будто её хозяин построил себе убежище и боялся впустить внутрь даже воздух. Чимин закрыл дверь и прислонился к ней спиной. — Извини. За то, что убежал, просто... я никогда никого сюда не водил, никого из школы. Это... странно. Друг медленно опустился на край стула у письменного стола, стараясь ничего не задеть. — Это я должен извиниться за напор и дурацкий предлог с проектом. Намджун сказал, что это глупо, но всё равно полез, хотел... понять. — Понять что? — Тебя. Почему ты прячешься, почему боишься. — шатен помолчал. — и ещё хотел, чтобы ты знал: тебе не обязательно быть одному. Блондин отошёл от двери и сел на край кровати. Между ними было метра полтора — безопасная дистанция, но напряжение в комнате понемногу спадало. — Почему тебе не всё равно? — пробормотал под нос, но слова можно было услышать. — Ты меня едва знаешь. Одноклассник задумался наклонив голову вниз, а затем полнял устремив глаза в потолок надеясь увидеть плывущее небо. — Знаешь, меня всю жизнь считали странным. В начальной школе — потому что слишком много говорил и задавал дурацкие вопросы. В средней — потому что дружил с теми, с кем «не положено». Даже сейчас многие смотрят на меня и крутят пальцем у виска, привык уже, но однажды Хосок сказал мне кое-что. — он улыбнулся, вспоминая это момент, самый главныей в его жизни. — Мы тогда только познакомились, совался к нему со своей дружбой, а он не понимал, зачем мне это и спросил: «Я странный, да?» А он ответил: «Странность — не минус, это преимущество. Это значит, что ты видишь то, чего не видят другие». После этого перестал стесняться во все. Он помолчал и простучал по столу короткий ритм какой то музыки и потом продолжил: — У меня две младшие сестры и брат. Родители много работают, их почти не бывает дома. С детства был для них и мамой, и папой, и нянькой, отдавал им всего себя, лишь бы они были счастливы и в какой-то момент понял, что не могу остановиться. Когда вижу человека, которому нужна помощь, я должен помочь, даже если он не просит, если отталкивает. Я просто... так устроен. Парень слушал, опустив голову, теперь он понимает такой прилив действий друга и становиться жаль его, ведь все детство он был спасателем для своих родных, друзей, а сейчас для него. Кто тогда спасательный круг для него самого? Поднял глаза спросил: — Команда BWCF это ведь все те, кому ты помог? — Помог — громкое слово, скорее, просто оказался рядом в нужный момент, но да. Каждый из них, это кто-то, кого я нашёл и привёл в гараж. — хмыкнул и расслабился садясь на поверхность стола. — Расскажи. И Тэхён рассказал, не утаивая. Про Юнги — молчаливого парня на заброшенной площадке, который никого не подпускал, но не смог прогнать того, кто просто сидел рядом и молчал. Про Хосока — яркого, шумного, который прятал боль за улыбкой и танцевал до изнеможения, чтобы не думать об отце и матери которые незамечают его талантов, лишая внимания. Про Чонгука — победителя школьных соревнований по легкой атлетике, который после сидел за трибунами и плакал, потому что брат, который должен был им гордиться, уже никогда его не увидит. Про Джина — красивого, стильного, который в библиотеке прятал руки в перчатках, чтобы никто не заметил, как его кожа меняет цвет от волнения. Про Намджуна — умного и тогда неэмоционального, который в одиночку вышел на школьные дебаты и сказал: «Они не другие. Они такие же и я буду дружить с теми, с кем хочу». Когда парень закончил, в комнате повисла тишина, но блондина терзил один вопрос. — А ты? — голос немного дрогнул. — Кто помог тебе? — Хосок, наверное. — улыбнулся мягко, почти нежно. — Он первый, кто сказал, что я не странный, вернее, что странный, но это нормально и не обязан тащить всё на себе. Сейчас команда, это мой трамплин. — Ты неравнодушен...к Хосоку. Это был не вопрос, парень моргнул и усмехнулся покачав головой: — Сдал меня, а что насчёт тебя? — Что насчёт меня? — Юнги — вытягивая это имя через свою хитрую улыбочку поигрывая бровью из-за чего блондин поперхнулся воздухом, щеки предательски потеплели, и он отвернулся, делая вид, что поправляет край пледа на кровати. — С чего ты взял? — Я видел, как ты на него смотришь на тренировке и как он на тебя смотрит. Вы оба думаете, что никто не замечает. Но я замечаю. Я странный, помнишь? К тому же вы стали больше проводить время вместе. Парень молчал и всё ещё смотрел в сторону, но друг видел, как покраснели кончики его ушей. Обычных, человеческих, но сейчас — предательски выдают его с головой. — Он неплохой парень, — сказал наконец, и его голос стал чуть ниже, чуть тише. — хотя сначала кажется наоборот, со мной он... другой, не такой, как с остальными. Я пока не понимаю, что чувствую, всё слишком запутанно. — Понимаю, — кивнул друг. — у тебя сейчас в голове девятьсот вещей одновременно и одна из них — Юнги. Не торопись, он никуда не денется, а если попробует — я его поймаю и верну. Чимин фыркнул и вдруг понял, что улыбается. Не так, как раньше — натужно, с усилием, а легко, почти беззаботно. В своей собственной комнате, с человеком, которого он знал меньше двух недель, но который уже знал о нём больше, чем кто-либо за последние годы, человеком который стал настоящим другом. — Спасибо, — сказал он. — за учебник и за то, что пришёл. Тэхён поднялся и направился к двери, но на пороге обернулся: — Чимин, ты не обязан рассказывать всё сразу, но когда будешь готов — мы слушаем. Все шестером. — и вышел. А блондин остался сидеть на кровати, глядя на закрытую дверь, и в его груди распускалось что-то тёплое, что-то, чем он обязательно поделится, когда будет готов.

***

Был поздний вечер, когда парень вышел из дома, мать задержалась на работе, в холодильнике было пусто, а внутри — та особенная пустота, которую не заполнить едой, но можно хотя бы попытаться заглушить. Завернул в круглосуточный магазин, взял банку газировки и пакет снеков, расплатился и вышел в прохладную ночь. Улица была тихой, фонари горели вполсилы, витрины магазинов уже погасли, пройдя пару метров резко остановился. Юнги сидел на корточках у старого газетного киоска. Перед ним, виляя облезлым хвостом, стоял бездомный пёс — крупный, с седой мордой и грустными глазами, тот протягивал ему кусочки чего-то съестного, разложенные на салфетке, и говорил что-то тихо, почти неслышно. Блондир замер, никогда не видел розоволосого таким. Обычно резкий, колючий, спрятанный за шапкой — здесь он был другим, открытым, мягким. Пёс лизнул его пальцы, и едва заметно улыбнулся. — Ты чего застыл? — парень поднял голову. — Думал, я только кошек люблю? — Я... — блондин осёкся и сделал шаг ближе. — не ожидал тебя здесь увидеть. — Здесь часто бываю, пёс этот местный, его Такду зовут, он хороший, но старый уже. — поднялся, отряхнул колени и кивнул на пакет в руках парня. — Газировка и снеки, шикарный ужин. — Зато быстрый. Они пошли вдоль по улице, Такду потрусил за ними пару метров, но вскоре отстал и скрылся в переулке. Какое-то время они молчали — но это молчание было другим, чем в спортзале, не напряжённым. Скорее уютным, таким, которое бывает только с теми, с кем не нужно притворяться. — Слушай, — Чимин покосился на него, — я давно хотел спросить. — М? — Почему ты красишь волосы в розовый? Тот споткнулся на ровном месте, а потом выпрямился и посмотрел с абсолютно серьёзным лицом. — Это древняя традиция семьи. Розовый цвет символизирует кровь наших врагов, которую мы впитали, чтобы обрести их силу, мой прадед был легендарным воином, он один победил целую стаю гиен-гибридов, и с тех пор каждый первый мальчик в нашем роду... Бьондин слушал с расширяющимися глазами, брови поползли вверх, челюсть чуть опустилась, розоволосый держался ровно три секунды, а потом фыркнул и расхохотался — низко, раскатисто, почти до слёз. — Видел бы ты своё лицо. Я пошутил, расслабься. — Да ну тебя! — толкнул его локтем в плечо легко, без страха. — Я почти поверил. — Почти? Обижаешь я старался. — он всё ещё улыбался, но улыбка постепенно стала мягче. — На самом деле мне просто нравится. Этот цвет... он как будто делает меня не таким суровым. Я же знаю, как я выгляжу со стороны, вечно в шапке, вечно хмурый, а розовый — он как противовес. Чиммн посмотрел на него внимательнее в свете фонаря розовые пряди, выбивающиеся из-под шапки, казались почти светящимися. — Тебе идёт, — сказал он. — выглядит... мило. — Мило? — приподнял бровь. — Ну да, но голос и взгляд всё равно сильные. Так что не переживай ты не выглядишь как плюшевая игрушка. — Утешил. Блондин лыбнулся и хотел добавить что-то ещё, но не успел. — О, только посмотрите! — раздался громкий, до боли знакомый голос. — Наша школьная знаменитость вышла на ночную прогулку и не один, а со своим розовым дружком. Со Хёнсу. Собственной персоной стоял у входа в переулок, прислонившись плечом к фонарному столбу, и ухмылялся. Рядом с ним, как всегда, двое — один пониже, коренастый, второй с крысиным лицом. — Слушай, — Хёнсу отлепился от столба и шагнул ближе, — в прошлый раз твоя шавка была вшестером, а сейчас вас только двое и что-то не вижу, чтобы этот, — он кивнул на Юнги, — представлял угрозу, хилый какой-то. Блондин напрягся, пальцы сжали банку газировки до хруста. Внутри всё подобралось, как перед прыжком — старый страх, смешанный с новой, ещё незнакомой злостью. — Пошли, — сказал он тихо, стараясь увести парня. — не надо, он того не стоит. Знал эту тактику, не отвечать, не поддаваться, терпеть. Всю жизнь так делал, но слова бывшего одноклассника всё равно царапали, застревали внутри, и каждое было как удар по свежей ране. — Что, убегаете? — насмешливо гоготнул. — правильно, ЧимЧим беги. Ты всегда был трусом, ничего не изменилось и друзей ты себе подбираешь под стать. Розоволосый остановился, тот почувствовал это мгновенно — как воздух вокруг них стал плотнее и холоднее, обернулся парень стоял неподвижно, но в этой неподвижности было что-то такое, от чего хотелось отступить. Его глаза сузились, зрачки стали тонкими щёлочками, и в них не было ни страха, ни сомнения — только ледяное, контролируемое спокойствие. Спокойствие хищника перед прыжком. — Скажи ещё слово, — произнёс Юнги, голос был ровным, но в этой ровности звенела сталь. Хёнсу прыснул от смеха и смотрел сверху вниз, широко расставив ноги и скрестив руки. — Этот хилый букашка мне угрожает? Я таких, как ты, одной левой... Он не договорил, баскетболист шагнул вперёд — два быстрых, пружинистых шага — и его кулак врезался в лицо обидчику с глухим, отвратительным звуком, голова того мотнулась назад, он пошатнулся, но устоял. — Ах ты... Не дал ему договорить второй удар — в солнечное сплетение. Хёнсу согнулся пополам, хватая ртом воздух. Третий — по почкам и парень рухнул на колени. Схватил его за воротник и рывком поднял, прижимая к столбу. Всё произошло в несколько секунд. Дружки замерли, не решаясь вмешаться, Чимин стоял, не в силах пошевелиться и смотрел на парня— на его тонкие, но сильные руки, на то, как хрупко и беспомощно выглядит обидчик в его хватке, — и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Розоволосый наклонился к самому уху Хёнсу. — Извинись. — Да пошёл ты... — прохрипел тот и тот сжал воротник сильнее. — Извинись перед ним. Сейчас. Тот скосил глаза на блондина, в его взгляде мелькнуло что-то — страх? унижение? — но ненадолго. Сплюнул скопившуюся слюну вперемешку с кровью. — Прости, — выдавил сквозь зубы. — Громче. — Прости! Прости меня. Разжал пальцы, и избитый парень мешком осел на асфальт, присев рядом с ним на корточки заглянул ему в лицо. — А теперь слушай внимательно. Ты больше никогда к нему не подойдёшь, даже не посмотришь в его сторону, а если узнаю, что ты или твои шавки хоть пальцем его тронули — тебе не какие молитвы ни помогут. Понял? Хёнсу судорожно кивнул и отталкиваясь назад, чтобы побыстрее скрыться. Баскетболист выпрямился, отряхнул руки и повернулся к блондину — Пойдём. Они пошли прочь, и за их спинами парень с трудом поднимался с асфальта, а его дружки наконец решились подойти. Чимин шёл молча, и в его голове звенело. Юнги заступился за него сегодня, не команда, не шестеро. Один. Вышел один против троих, хотя тот был выше и тяжелее, не испугался. Просто... встал и сделал то, что должен был. И ещё — он говорил о нем так, словно о ком-то важном, кого защищают любой ценой. В груди разливалось что-то горячее, не привычный страх, не апатия, не пустота. Что-то совершенно новое, не мог подобрать слов, но это чувство напоминало... значимость. Как будто кто-то посмотрел на него и сказал без слов: «Ты важен. Ты стоишь того, чтобы за тебя драться». — Ты чего молчишь? — розоволосый покосился на него. — Я... не знаю, что сказать. — «Спасибо» обычно подходит. Блондин на это слабо улыбнулся. — Спасибо, Юнги. Серьёзно ты не должен был. — Должен, — поправил шапку и засунул руки в карманы. — я же говорил, места хватит обоим. Это не только про площадку. Они подошли к дому Чимина. Свет в окнах не горел — мать ещё не вернулась, парень остановился у подъезда и повернулся. — Знаешь, — сказал он тихо, — когда я назвал тебя трусом в спортзале... я ошибался. Ты только что полез в драку с тем, кто в два раза тебя больше и делал это не ради драки, делал это ради меня. Это не трусость, это... — он запнулся, подбирая слово. — самое смелое, что кто-либо делал для меня. Баскетболист долго смотрел на него, его глаза в свете фонаря казались почти золотыми. — Ты тоже не трус, Чимини. Каждый день выходишь из дома, хотя знаешь, что тебя там ждёт, живёшь с тем, что с тобой делали, и не сдаёшься. Это и есть смелость, не драка, это, что ты всё ещё здесь. Парень не ответил, у него не было слов, но когда зашёл в подъезд и закрыл за собой дверь, прислонился спиной к стене и долго стоял так, прижав ладонь к груди. Там, внутри, что-то росло, что-то, чему он пока не мог дать названия, но что было теплее страха и сильнее боли. После той сцены блондин стал смотреть на Юнги иначе. Не просто как на угрюмого парня в шапке, который хорошо играет в баскетбол и иногда говорит неожиданные вещи, теперь видел другое: как легко он двигается, как скупо, но точно отдаёт пасы, как поправляет шапку после каждого резкого движения. Видел его руки — тонкие, но сильные, те самые, которые без колебаний врезались в лицо Хёнсу, те самые, которые потом спокойно протягивали корм бездомному псу. Когда тот обернулся и поймал его взгляд, парень отвёл глаза — но не сразу, на несколько секунду дольше, чем следовало. «Что со мной?» — подумал он, но ответ уже знал, просто не был готов его принять. — Проводить тебя? — спросил розоволосый. — Я... ну, если тебе по пути. Да. Им снова было по пути, как в тот вечер после парка, только теперь Чимин чувствовал что-то иначе. В груди теплело, когда он шёл рядом, а когда их плечи почти соприкасались в дверях спортзала, он не отдёрнулся. Они вышли на школьный двор, где солнце уже клонилось к закату, красило небо в персиковый, ветер трепал ветки деревьев, гонял по асфальту сухие листья. Шли молча, но это молчание звенело — так бывает, когда двое хотят сказать что-то важное, но не решаются. Баскетболист заговорил первым, остановился у старой скамейки на краю футбольного поля, где уже почти никого не было. — Чимини. — М? — Я должен тебе кое-что сказать. Парень становился тоже, сердце забилось быстрее от его тона голоса, тот стоял засунув руки в карманы, и смотрел не на него, а куда-то в сторону, на закат. Шапка сидела низко, как всегда, но теперь хотелось увидеть его макушку розовых волос полностью. — Я не умею говорить такие вещи, — усмехнулся, но усмешка вышла кривоватой, нервной. — вообще мало что умею, кроме музыки и баскетбола, но пытаюсь. Потому что ты... — он наконец повернул голову и посмотрел прямо в глаза. — Ты мне нравишься. Мир замер. Поле, деревья, закат — всё исчезло, остались только его глаза — тёмные, глубокие...такие красивые. — Ты с первого дня показался другим, — продолжал тише. — сначала злился, думал, ты нас презираешь, а потом увидел тебя на площадке, танцующего. Увидел, как ты слушал меня, как смотрел на звёзды, будто ждал от них ответа и понял, что ты не презираешь. Ты просто... чего то боишься, как я когда-то, подумал: может, смогу помочь тебе перестать бояться и пока думал — понял, что ты мне нравишься. Блондин стоял, не в силах пошевелиться, внутри всё смешалось: радость, страх, тепло, паника. Он открыл рот, чтобы ответить — но не успел. Мяч. Откуда-то с другой стороны поля, брошенный кем-то из младшеклассников летящий по дуге. Глухой удар, и Юнги пошатнулся, вскинул руки к голове — шапка слетела, упала на траву и он увидел. Два кошачьих уха — тёмных, острых, прижатых к голове от неожиданности. Они дёрнулись, ловя звук, и замерли. Парень медленно опустил руки и их взгляды снова встретились. Чимин смотрел на уши, на испуганное, застывшее лицо Юнги, — и мир внутри него рухнул. Увидеть сейчас, в этот самый момент, когда его сердце только начало открываться навстречу, когда он почти поверил, что сможет быть счастливым, — это было как удар ножом. Жестокая насмешка судьбы. Розоволосый шагнул к нему медленно, осторожно. — Чимини... Он протянул руку и коснулся его ладони мягко, едва ощутимо, а потом поднял вторую руку и прикоснулся к его щеке — тёплые пальцы легли на холодную кожу, пытаясь привести в чувство. Блондин застыл, а затем пришла сильная боль. Тысяча раскалённых игл вонзились в кожу в место прикосновения. Знакомая, проклятая боль, которую он так боялся. Она пронзила его от щеки до позвоночника, электрическим разрядом ушла в кончики пальцев, сжала горло. Он не дышал, не мог. Все мышцы свело, мир стал белым, а потом вскрикнул. Резко, страшно, отшатнулся, вырвал руку из пальцев парня, прижал ладонь к щеке, будто пытался стереть след прикосновения. Его трясло, внутри всё горело, но эта боль — физическая, мучительная — была ничем по сравнению с той, что разрывала его изнутри. Он влюблён в Юнги и тот — гибрид. Каждое прикосновение будет пыткой и у них никогда не будет ничего. — Чимин! — шагнул к нему, испуганный, растерянный. — Что случилось? Я сделал тебе больно? Эй, посмотри на меня! Что с тобой? — Не подходи! — голос сорвался на крик, отступил ещё на шаг, выставил руку вперёд. — Не трогай меня! — Да что с тобой? — стоял с протянутой рукой, и в его глазах ужас мешался с непониманием. — Я только коснулся... — Я думал, ты человек! — выкрикнул слова которые вырвались сами. Злые, отчаянные. — Я думал, ты человек! Юнги замер и рука медленно опустилась. — Что? Блондин не ответил, тяжело дышал, прижимая ладонь к щеке, и смотрел на того дикими глазами. В этом взгляде был не гнев — боль, но тот этого не понял. Он отступил на шаг, лицо изменилось. Нежность, страх, растерянность — всё исчезло, сменившись глухой, тёмной пустотой. Вспомнил первый день в спортзале, как блондин смотрел на них с таким видом, будто они заразны, как Юнги тогда сказал: «Бесит, когда люди ведут себя так, будто мы заразные», как он надеялся, что ошибся, как Чимин менялся, теплел, улыбался, как они говорили о сломанных крыльях и всё это время... — Так вот оно что, — голос стал тихим, почти безжизненным, поднял свою шапку с травы, отряхнул, но не надел. — Ты думал, я человек поэтому ты позволял мне быть рядом, а теперь, когда увидел... — Юнги, нет, я не это... — А что? — он посмотрел на него, и в его глазах была такая боль, что физически её почувствовал. — Что ты хотел сказать? Что гибрид не может тебе нравиться? Что мы для тебя — ошибка природы? Я думал, ты другой, думал, ты понимаешь, а ты... — он сжал шапку в кулаке. — значит, всё, что было — враньё? И тот разговор про «я не знаю, кто я» — просто чтобы мы отвязались? — Я не врал! — голос сорвался на крик. — Я не врал тебе, Юнги, я... Он не договорил, подняв глаза увидел, что на них смотрят. Команда успела вернуться — наверное, услышали крик. Тэхён стоял у ворот с мороженым в руке, и его лицо было бледным, Хосок застыл рядом, не дыша, Чонгук смотрел огромными глазами, и в них стояли слёзы, Джин прижимал ладонь ко рту. Намджун сделал шаг вперёд, но остановился, увидев, что Чимин попятился. Их взгляды. Удивлённые. Испуганные. Осуждающие? Он не знал, не мог различить, в голове загудело. Громко, невыносимо, старые голоса из прошлого — «странный», «недотрога», «псих», «тварь», «ошибка», «смотреть противно» — зазвучали со всех сторон, как рой насекомых, как тысяча игл, впивающихся в мозг, он зажал уши ладонями. Не помогло и гул нарастал. — Чимин, — голос одноклассника пробился сквозь шум, далёкий, глухой. — Чимин, подожди... Но он уже не слышал, тело и могз сработал сама, как защита — бежать, только не останавливайся, беги. Он бежал, не разбирая дороги, мимо школьных ворот, через пустырь, мимо заброшенной площадки, где когда-то танцевал, где розоволосый говорил про звёзды и сломанные крылья. Ноги подкашивались, но он продолжал бежать, пока лёгкие не загорелись огнём, пока перед глазами не поплыли цветные пятна. Упал где-то на окраине, на широком поле за старым заводом, трава была высокой, сухой, пахла осенью. Никого. Только ветер. Блондин лежал лицом в траву, и тело сотрясали рыдания. Не позволял себе плакал уже много лет — думал, что разучился так рыдать, но сейчас они лелись, горячие, солёные и неконтролируемые. Рыдал так, как не никогда в жизни, не от боли — хотя рука и щека горелали, от другого. Теперь сцена признания приносит боль — физическая и душевная, — это разрывает на части. Он не просто кричит от боли, это крик от невозможности того, что человек, который дрался за него, кормил бездомного пса, назвал его «танцором» так тепло, — этот человек теперь смотрит на него с ненавестью. И всё, что он смог сделать — закричать не те слова. «Я думал, ты человек», потому что если бы парень был человеком, он мог бы позволить себе быть с ним. Мог бы взять его за руку. Мог бы... Но он не может. - Почему! Почему я такой! Почему со мной так! Я не выбирал этого, не хотел быть таким, просто... хотел быть с ним. Хотел держать его за руку и не кричать от боли. Почему мне нельзя даже этого! Почему?... Перевернулся на спину и увидел небо — серое, равнодушное, поднял руку к лицу и сквозь пелену слёз разглядел кровь. Ладонь была в крови, коснулся головы — пальцы нащупали что-то влажное и липкое. Старая травма, которая никогда не заживала до конца, пошатнулась. Кровь текла тонкими струйками по вискам, смешивалась со слезами, падала на траву. Посмотрев на свою окровавленную ладонь и вдруг засмеялся — тихо, надрывно, страшно. - Сломанные крылья могут взлететь?Только у меня нет крыльев, мне их отрезали и зашили раны. Сказали: «Теперь ты нормальный», а я не нормальный. Я никто! Я пустота! Я... — не договорив, рыдания вернулись и скрутили его в комок. Лежал до самой ночи на траве, грязный, окровавленный, сломанный, и не было никого рядом, кто мог бы его поднять. Звёзды были и правда красивыми, розоволосый говорил об этом тогда, на площадке, что они здесь ярче, чем в городе, а он тогда не поверил и теперь смотрел и не мог оторваться. Маленькие серебряные точки, рассыпанные по небу, как соль на чёрном бархате. Некоторые мерцали, некоторые горели ровно и все они были такими далёкими. Такими равнодушными. «Вот как ты на меня смотришь, — подумал Чимин, обращаясь неизвестно к кому. К небу. К судьбе. К самому себе. — Вот так же, сверху, издалека и ничего не меняешь. Слёзы кончились, лежал и чувствовал, как внутри становится пусто. Не спокойно — именно пусто, как будто кто-то вынул из него все эмоции, все чувства, всю боль, и оставил только оболочку. Он больше не плакал, ни кричал не злился, просто лежал и смотрел на звёзды. Когда стало совсем холодно, он сел. Руки дрожали, тело затекло, посмотрел на свою ладонь — кровь засохла, но под ней виднелись старые шрамы, те самые, которые он сам себе оставлял ногтями. Провёл по ним пальцем и ничего не почувствовал. Пустота. В квартире горел свет на кухне, блондин тихо открыл дверь, снял обувь, прошёл внутрь. Мать спала за столом, положив голову на скрещенные руки, рядом стояла пустая бутылка соджу и её телефон с десятками пропущенных вызовов — ему. Она плакала — ресницы были мокрыми, на щеке осталась влажная дорожка. Волновалась. Ждала. Не справилась. Он стоял в дверях кухни и смотрел на неё, потом взял с дивана плед, укрыл её плечи и наклонился оставив поцелуй на виске. — Прости, мам. Она не проснулась, ушёл в свою комнату закрыв дверь и лёг на кровать, не раздеваясь смотря в потолок до самого рассвета.