Связанные. Распутывая узы

Он протянул ей маленький пергаментный свиток. — Это твоя новая легенда. Запомни каждое слово. Виолетта Блум, полукровка, закончила Бобатон. Родители умерли. Никаких связей с Англией, кроме меня. Девушка взяла свиток дрожащими пальцами. — А Драко? — спросила она, и в голосе её впервые проскользнуло что-то живое. — Он узнает? Теодор отвернулся к окну, чтобы не видеть эти чужие голубые глаза. — Никто не должен узнать, Виолетта. Даже он. Ты умерла. Сегодня тебя похоронили. И чем правдивее будет эта ложь, тем дольше ты проживёшь. В комнате повисла тишина, нарушаемая только шёпотом дождя. Где-то далеко, на кладбище Малфоев, свежая земля ложилась на дубовый гроб. А здесь, в полумраке старого особняка, рождалась та, кого никогда не существовало. Виолетта Блум опустила голову и прошептала едва слышно: — Прощай, Кэтрин Поттер. И в этот миг дождь за окнами затих, впервые за много дней. Будто сама природа поставила точку. Но Теодор знал: это только начало.

***

Они трансгрессировали в третьем часу ночи. Резкий хлопок разорвал тишину спящего города, и два силуэта материализовались на узкой брусчатке, в тени высокой стены, увитой плющом. Воздух здесь пах иначе, не сырой английской землёй и дымом каминов, а сухой пылью веков, остывшим камнем и далёким ароматом жасмина. — Нам придётся немного пройтись, — тихо сказал Теодор, даже не взглянув на спутницу. Его голос был ровным, холодным, почти безразличным. Он не любил её. Не хотел иметь с ней ничего общего, ни теперь, ни раньше, когда она ещё была Кэтрин Поттер, сестрой Избранного, сосудом тёмной силы. Но он дал обещание. Дамблдору. Тому, кто давно уже смотрел с портрета в кабинете Хогвартса мёртвыми, но всё ещё проницательными глазами. У Тео просто не было выбора. Зато его отец останется жив. Зато семья Ноттов, с её древним именем, запятнанным связью с Пожирателями Смерти, — получит чистый лист. Дамблдор обещал. А слово мёртвого директора, скреплённое Непреложным обетом, весит больше, чем желания живого мальчишки. — Тогда тебе придётся ответить на мои вопросы, — раздался за его спиной тихий, надтреснутый голос. Она шла следом, сжимая в руках остатки своей прошлой жизни: маленький кожаный дневник, где она хранила сны; деревянную рамку с фотографией родителей, которые вечно улыбались и махали рукой, не подозревая о своей трагической участи и Сириуса Блэка — крёстного, которого она почти не знала, но который успел подарить ей надежду на семью. Теодор шёл молча, но Кэтрин не отставала. — Почему ты решил мне помочь? — спросила она. Он нахмурился, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я не хочу с тобой говорить. — Я от тебя не отстану. Ты же знаешь. Теодор вздохнул. В её голосе слышалась прежняя Кэтрин — упрямая, колючая, не терпящая полумер. Та, что могла спорить с ним в гостиной Слизерина до хрипоты. — Знаю, — буркнул он и ускорил шаг. Они вышли на маленькую улочку, и Рим открылся им во всей своей ночной красе. Это был не парадный, туристический Рим, не сверкающие фонтаны и многолюдные площади. Это был старый квартал, где время, казалось, застыло несколько столетий назад. Узкий проход между домами из тёплого травертина, выщербленного, потрескавшегося, хранящего тепло ушедшего дня. Высоко над головой, на кованых кронштейнах, висели старинные фонари: их маслянистый, янтарный свет ложился на брусчатку мягкими пятнами, выхватывая из темноты замшелые ступени, низкие арки и забытые всеми дверные молотки в виде львиных морд. Где-то вдалеке тихо журчал фонтан. Пахло влажной землёй и диким виноградом, который полз по стенам, цепляясь за каждую трещину. Ни души. Только их шаги, гулкие, одинокие отдавались эхом от древних камней. Кэтрин, несмотря на тяжесть в груди, замерла на мгновение. Рим был прекрасен. Даже ночью. Даже в такой час. Но Тео уже остановился у знакомого дома. Он был невысоким, всего три этажа, — но каким-то удивительно основательным, словно врос в землю ещё тогда, когда маги не скрывались от маглов. Фасад из неровного, обожжённого солнцем камня, почти охристого, с редкими окнами, завешенными изнутри тяжёлым бежевым шёлком. Ставни тёмно-зелёные, облупленные, с коваными засовами. Входная дверь из морёного дуба, массивная, с круглым молотком в виде змеи, кусающей собственный хвост, древний символ, который в Италии означал не тёмную магию, а всего лишь защиту от недобрых глаз. А перед домом крошечный палисадник, огороженный невысокой, почти игрушечной калиткой. Металлической, чёрной, давно не крашенной, с рисунком из кованых виноградных лоз. Калитка заскрипела протяжно, жалобно, как живое существо, разбуженное среди ночи. Теодор толкнул её плечом, пропуская девушку вперёд. — Запомни одно, — сказал он, когда они оказались в маленьком дворике, залитом бледным лунным светом. — В Италии магия другая. Здесь другие законы, другое Министерство, другие правила. Тебе нельзя колдовать ни при каких условиях. Ни заклинаний, ни трансгрессии, ни даже простого Люмоса. Он посмотрел ей прямо в глаза без тени сочувствия. — Твоя палочка захоронена вместе с твоим клоном. Если кто-то проверит — он найдёт древесину, сердцевину, даже отпечатки магии. Доказательство твоей смерти. Идиллия, не правда ли? Кэтрин промолчала. — Сюда Пожиратели Смерти не доберутся, — продолжил Тео, кивнув на стены дома. — Этот дом под старыми чарами. Ими не пользовались со времён Возрождения, но они работают до сих пор. Тебя не найдут. Здесь ты будешь жить, пока всё не закончится. — А когда оно закончится? — спросила Кэтрин тихо. Теодор не ответил. Он просто стоял, прислонившись к косяку, и смотрел, как дрожит её нижняя губа. Кэтрин мрачно кивнула, словно отрубая последнюю нить, связывающую её с прошлым. А потом медленно поднесла ладонь к лицу и вытерла побежавшую по щеке слезу. Остальные она проглотила, как учили в подземелье Малфоев. Сейчас ее волновало две вещи. Жив ли её брат Гарри. И жив ли Драко. Драко Малфой — мальчик с серебряными волосами и серыми глазами, который ненавидел её в первую неделю, презирал во вторую, а на третью, неожиданно для себя самого, протянул руку, когда она упала на лестнице, когда Теодор Нотт столкнул ее. И с того дня они стали чем-то большим, чем друзья. Кем-то, кто делит одну боль на двоих. Все время они друг друга задирали, унижали и ругались как собаки, пока в один день не оказались в одном доме, с одной проблемой и с одной болью. Она закрыла глаза и прошептала одними губами: — Пожалуйста, будьте живы. Теодор отвернулся. Он не должен был этого слышать. Он вообще не должен был здесь находиться. — Заходи, — бросил он через плечо. — И постарайся не умереть в первую же неделю. Тогда моя клятва будет нарушена, а у меня нет желания разделить судьбу Дамблдора. Он усмехнулся собственной шутке. И шагнул в темноту дома.

***

Они вошли в дом. С первой же секунды стало ясно: когда-то здесь всё дышало роскошью. Высокие потолки с лепниной, на которой ещё угадывались античные сцены, амуры, лавровые венки, развалины храмов. Пол из крупной терракотовой плитки, местами потрескавшейся, но всё ещё тёплой. Мебель массивная, тёмная, с инкрустацией: длинные дубовые столы, резные буфеты, кресла с высокими спинками, обитые выцветшим бархатом, который когда-то был изумрудным, а теперь казался болотным. Ремонт, однако, давно просил перемен. Штукатурка на стенах пошла мелкими паутинками трещин, кое-где отстала, открывая старую кладку. В углах притаилась паутина, не запущенная, но почтенная, словно её специально оставили ради того, чтобы не нарушать магию возраста. Воздух пах пылью, старым деревом и лавандой, чьи-то сухие букеты висели вверх ногами под самым потолком. Теодор прошёл вперёд, бегло огляделся, будто проверял, всё ли на месте, и повернулся к Кэтрин. — Завтра сюда приедет мой дядя, — сказал он негромко. — По маминой линии. Он сделал паузу, и в этой паузе Кэтрин прочитала то, что он не произносил вслух: мама умерла. Давно. Оставив после себя только имя, которое здесь, в Италии, всё ещё что-то значило. — Его зовут Бернар, — продолжил Тео, скрестив руки на груди. — Он владеет древней магией. Той, которую не преподают ни в Хогвартсе, ни в Бобатоне, нигде. Он поможет нам в одном деле… Кэтрин подняла на него глаза, покрасневшие, всё ещё зелёные, несмотря на зелье (нет, уже голубые, она забыла). Тео перехватил её взгляд и тут же отвернулся. — Не спрашивай, в каком, — бросил он жёстко. — Всё равно не скажу. Пока не время. Она хотела спросить, но слова застряли в горле. У неё не осталось сил ни на споры, ни на требования, ни на что, кроме тихого кивка. Тео, кажется, понял. Он указал на узкую лестницу в конце коридора, обитую вытертой ковровой дорожкой. — Вторая дверь направо. Твоя комната. Кэтрин не поблагодарила. Просто пошла, почти не чувствуя ног. Каждая ступенька встречала её тихим скрипом, будто дом узнавал её чужую, потерянную, одетую в чужую кожу. Комната оказалась небольшой, почти аскетичной, но в ней чувствовалось то, что называют уютом, который не покупают за деньги. Бежевые стены с неровной фактурой. Узкая кровать под льняным покрывалом, но чистым, пахнущим солнцем и травами. У окна старинное кресло-качалка с подушкой, вышитой полевыми цветами. На тумбочке керамическая лампа с абажуром из рисовой бумаги, внутри которой горел не электрический свет, а крошечное, магическое, тёплое пламя, запертое в стеклянном шаре. Кэтрин подошла к окну. За ним открывалась улочка, по которой они только что шли. Узкая, как щель между книгами на полке. Домики напротив двух-, трёхэтажные, с черепичными крышами, облупленными ставнями, крошечными балкончиками, где сохло бельё. На подоконниках горшки с геранью, спящей в темноте. Вдали силуэты холмов и высокая луна, круглая, яркая, почти неприличная в своей наготе, заливающая всё вокруг молочным, прозрачным светом. Рим спал. Рим даже не знал, что она здесь. Она отошла от окна и машинально открыла дверцу старого платяного шкафа из морёного дуба, с резными ножками. Внутри пахло нафталином и почему-то корицей. На верхней полке лежало несколько свернутых простыней. А под ними книга. Кэтрин замерла. Она узнала бы этот переплёт где угодно. Фиолетовый, не лиловый и не сиреневый, а глубокий, ночной, с почти бархатистой поверхностью. В самом центре, тиснёный золотом, сиял знак: треугольник, рассечённый вертикальной линией, и вписанный в него круг. Та самая книга. Дамблдор обещал передать её. И вот она лежит в шкафу, как будто всегда была здесь. — Неужели сработало… — прошептала Кэтрин, сама не зная, кому адресованы эти слова — мёртвому директору, себе или пустой комнате. Она взяла книгу дрожащими пальцами, вынула с полки, открыла первую страницу. Бумага была плотной, чуть пожелтевшей по краям, пахнущей старым воском и ещё чем-то неуловимо знакомым — детством? Хогвартсом? Шоколадными лягушками? Она прочла заголовок. «Сказки Барда Бидля» Кэтрин замерла. Бровь дёрнулась. Потом губы скривились в горькой усмешке. — Сказки, — прошептала она, и голос её сочился разочарованием. — Какие-то детские сказки. Это должно было меня спасти? Ей стало почти смешно, если бы внутри не было так пусто и горько. Древняя книга, о которой Дамблдор шептал перед смертью, которую Сириус во сне назвал ключом к жизни оказалась сборником басен для тех, кто верит в счастливые концы. Она захлопнула книгу, бросила её на край кровати, как ненужный хлам. А потом села на покрывало, обхватила колени руками и уставилась в пол. Мысли вертелись: Гарри, Драко, Беллатриса, отнятая сила, чужая внешность, поддельная смерть. Настоящая усталость, не та, что лечится сном, а та, что впивается в кости и не отпускает. Она легла на бок, свернувшись калачиком, и в последний раз взглянула на фиолетовую обложку. Треугольник с кругом насмешливо блеснул в свете лампы. — Сказки… — прошептала она уже в подушку. И тогда из самого тёмного угла памяти всплыли слова Люпина, сказанные на третьем курсе: «В каждой сказке есть доля правды, Поттер. Даже той, которую рассказывают детям перед сном». Кэтрин замерла на секунду. Потом закрыла глаза. Слёзы вытекли сами собой. Она не вытирала их. Зачем? Никто не видел. Она уснула быстро, как провалилась. Без снов. Без спасения. Без магии. Фиолетовая книга так и осталась лежать на краю кровати, смотрела в потолок своими ненаписанными строчками, терпеливо дожидаясь утра.