Связанные. Распутывая узы

Кэтрин прочитала всего несколько сказок. Первая называлась «Колдун и прыгливый горшок». Добрый волшебник оставил сыну в наследство старый котёл, который вместо того, чтобы пылиться в углу, начинал прыгать и помогать соседям, стоило бросить туда обрезки, оставленные отцом. Сказка учила состраданию — тому, что истинное наследие не в золоте, а в добрых делах. Вторая — «Фонтан феи Фортуны». Четверо героев — трое больных волшебников и одна фея, лишённая магии — преодолевали препятствия на пути к волшебному фонтану, и в конце концов поняли, что лекарство всегда было внутри них самих. Не в воде, не в заклинаниях, а в их собственных сердцах. Девушка захлопнула книгу и откинулась на подушки, глядя в потолок, где вечерние тени уже начинали сплетать свои причудливые узоры. Чему учили эти сказки? Состраданию? Вере в себя? Дамблдор — величайший маг столетия — и Сириус, её крёстный, погибший в бою, считали, что именно в этих простых историях скрыт ключ к её спасению. Но какой? Она не была ни колдуном, наследующим горшок, ни больной, ищущей исцеления. Она была девочкой, которую вычеркнули из жизни, чтобы спасти брата. «Может быть, лекарство внутри меня самой», — подумала Кэтрин, касаясь пальцами гладкой, без единой родинки ключицы. — «Но что, если внутри меня уже ничего не осталось?» Она отложила книгу на ночную тумбочку и только тогда заметила, как резко потемнело за окном. Римский вечер наступил стремительно — солнце рухнуло за крыши, оставив после себя полосу багрянца, которая быстро истаяла в сиреневых сумерках. В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, Тео вошёл — переодетый в тёмно-синюю рубашку с закатанными рукавами. Чёрная метка на левом предплечье была открыта, и Кэтрин в который раз поймала себя на том, что смотрит на неё с болезненным любопытством. — Пойдём, — сказал он без предисловий. — Дядя будет с минуты на минуту. Кэтрин кивнула, встала с кровати, подошла к маленькому трюмо, висевшему на стене. Провела щёткой по светлым, чужим волосам — раз, второй, третий, пока они не засветились мягким пепельным блеском. В зеркале на неё смотрела незнакомка с ледяными глазами, и Кэтрин всё ещё не привыкла к этому взгляду. Она поправила белое льняное платье, единственное, что было. Они спустились в главную комнату — большую, с высокими потолками, где в центре стоял старинный камин из тёмного мрамора. Внутри уже потрескивали дрова, хотя вечер был тёплым. Кэтрин заметила, как Тео нервно поправил воротник, и это её удивило — она думала, что он вообще ничего не боится. Зелёный дым вспыхнул неожиданно. Пламя взметнулось вверх, окрасилось в изумрудный цвет, и из него шагнул мужчина. Кэтрин ожидала увидеть седовласого старика — дядя, по её представлениям, должен был быть дряхлым хранителем древней магии. Но перед ней стоял высокий мужчина, явно моложе того, кого она представляла — на вид не старше сорока. Такие же кудрявые волосы, как у Тео, только чуть темнее, с ранней сединой на висках. Впалые щёки и острые скулы придавали его лицу аристократичную хищность. Но глаза — тёплые, карие, с лучиками морщин по углам — смотрели мягко, почти по-отечески. На нём был белый льняной костюм, безупречно отутюженный, и бабочка цвета слоновой кости. Он явно спешил — и всё равно выглядел так, будто сошёл с обложки итальянского журнала. — Мчался к вам прямо со встречи в Министерстве Италии, — сказал он, широко улыбаясь, и шагнул к Тео. Они обнялись — крепко, по-родственному, и Кэтрин увидела, как на миг лицо Тео потеряло свою обычную холодность, став почти беззащитным. — Дядя Бернар, — представил его Тео, отстраняясь, — это Виолетта Блум. Моя… невеста. Последнее слово далось ему с трудом, но Кэтрин не подала виду. Она шагнула вперёд, протянула руку и сказала тем самым спокойным, ровным голосом, который они репетировали (мысленно, без единой репетиции): — Очень рада познакомиться. Тео так много о вас рассказывал. Бернар взял её руку в обе свои — тёплые, сухие ладони — и легонько пожал. — О, мальчик наконец-то нашёл ту, кто сможет его терпеть, — усмехнулся дядя, и в его глазах запрыгали весёлые искры. — Добро пожаловать в семью, cara. Хотя официально это случится позже. Кэтрин улыбнулась — той светской, ничего не значащей улыбкой, которую она видела на лицах слизеринских девушек в Хогвартсе. Внутри всё сжалось, но внешне она держалась безупречно. Они вышли на веранду, где Тео уже расставил бокалы. Бернар достал из портфеля (который, к удивлению Кэтрин, материализовался у него в руке из воздуха) бутылку красного вина — старого, с пыльной этикеткой, на которой едва угадывалась дата столетней давности. — Из моих подвалов, — пояснил он, ловко открывая бутылку. — Думаю, такой вечер стоит отметить. Вино полилось в бокалы — тёмно-рубиновое, густое, с ароматом вишни и дуба. Они сидели на веранде, наблюдая за закатом, который разливал по небу последние всполохи золота и пурпура. Городок внизу уже зажигал огни — крошечные, тёплые, похожие на светлячков. Тео и дядя долго болтали о своём — о старых знакомых, о каких-то римских семьях, о древних магических практиках, которых Кэтрин не понимала. Она вставляла редкие реплики, когда обращались к ней, кивала, улыбалась, пила вино маленькими глотками, чувствуя, как оно приятно расслабляет затёкшие плечи. — Как дела в Министерстве Италии? — спросил Тео, когда пауза затянулась. Бернар нахмурился. Улыбка сползла с его лица, обнажив усталость, которую он, видимо, носил с собой каждый день. — Пока в Англии идёт волшебная война, Италия решила не вмешиваться, — сказал он, помешивая вино в бокале. — Мы отправляем послов — выяснить цели войны и возможность переговоров. Но пока новостей нет. Министерство Магии в Лондоне трещит по швам. — Он сделал глоток и покачал головой. — И самое скверное: Гарри Поттер сбежал. Кэтрин почувствовала, как внутри всё оборвалось. Она замерла, стараясь не выдать себя ни жестом, ни вздохом. Бокал в её руке не дрогнул — только пальцы чуть крепче сжали тонкую ножку. — Министерство Англии сейчас активно его ищет, — продолжал Бернар, не замечая её напряжения. — Чтобы тот предстал перед законом. Но что Поттер сделал? Он же просто мальчишка. Тео бросил быстрый взгляд на Кэтрин, но она уже взяла себя в руки. Глаза её были спокойны, хоть внутри всё кипело. — У Тёмного Лорда уже свои люди в Министерстве, — добавил Бернар тише, словно боялся, что стены могут услышать. — И все ищут Поттера только для одного — убить. Кэтрин напряглась. Это было неуловимо — чуть более прямой спиной, чуть более застывшей улыбкой, но Тео заметил. Он вдруг накрыл её руку своей — нежно, чего Кэтрин совершенно не ожидала от него — и поднёс к губам. Поцеловал пальцы, легко, как делают влюблённые, и сказал, обращаясь к дяде: — Виолетта волнуется. В Англии живут её дальние родственники. Но она не имеет с ними никакой связи уже много лет. Бернар понимающе кивнул, и его взгляд смягчился. — Понимаю, cara, — сказал он. — Война всегда страшна, даже когда ты далеко. Но здесь, в Италии, ты в безопасности. Обещаю. Он перевёл взгляд на Кэтрин, и в его глазах зажглось любопытство. — Расскажи мне о своей семье. Виолетта Блум — имя красивое, но я ничего не слышал о Блумах. Откуда вы родом? Кэтрин выдохнула — незаметно, насколько могла. И начала говорить. — Моя семья живёт во Франции, недалеко от Лиона, — сказала она ровно, как заученный урок. — Папа был торговцем магическими артефактами, мама — целительницей. Они умерли несколько лет назад от драконьей оспы. Я училась в Бобатоне, но после их смерти переехала в Англию, к тёте. А там… — она сделала паузу, — там я встретила Тео. Всё это было ложью. Чистой, отточенной ложью, которую они с Тео придумали днём. У неё не было ни французского детства, ни тёти в Англии, ни Бобатона — только Хогвартс, Слизерин и могила под дождём. Бернар слушал внимательно, иногда кивал. В его глазах не было подозрения — только участие. — Мне жаль, что ты потеряла родителей, — сказал он тихо. — Тео тоже рано лишился матери. Думаю, вы понимаете друг друга. Кэтрин опустила взгляд, делая вид, что растрогана. На самом деле она боялась, что её голубые (чужие, чужие!) глаза выдадут правду. Вечер опускался на Рим всё глубже. Звёзды зажигались одна за другой, и где-то далеко, в Англии, её брат бежал от смерти — как и она сама. «Гарри, — подумала Кэтрин, сжимая в руке бокал с тёплым вином. — Пожалуйста, не дай им поймать тебя». А вслух она улыбнулась дяде Бернару и спросила, не хочет ли он ещё вина.

***

Когда бутылка была опустошена, а итальянские закуски — тонкие ломтики прошутто, маслины, вяленые томаты — съедены до последней крошки, Тео ничуть не смущаясь спросил у дяди: — Можем ли мы поставить печати сегодня? Конечно, в целях безопасности. Он говорил спокойно, буднично, будто речь шла о чаепитии, а не о магической связке, которая привяжет их друг к другу крепче любых уз. Но Кэтрин заметила, как он сжал край стола — костяшки пальцев побелели. Тео оттянул левый рукав рубашки, обнажая чёрную метку. Змея, выползающая из черепа, тускло поблескивала в свете свечей на веранде — уродливое клеймо, напоминание о прошлом, от которого он, кажется, никогда не избавится. Дядя Бернар посмотрел на метку, и его лицо на миг омрачилось. Но он лишь понимающе кивнул: — Сегодня идеальная ночь для этого. Луна на убыль, небо чистое, а старые стены этого дома помнят много ритуалов. Подходящее место. Кэтрин, чувствуя, как внутри разрастается холодное беспокойство, осторожно спросила: — Это безопасно? Ставить печать? Бернар улыбнулся — мягко, почти по-отечески. В его карих глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Ты боишься, cara? Напрасно. Печать не причинит вреда. Она не проклятие, не оковы — скорее мост. Печать позволит вам быть на связи, даже если между вами будут тысячи километров. Письма перехватывают, каминную сеть прослушивают, трансгрессию отслеживают. А вот печать — нет. Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине. — Поэтому, чтобы влюблённые знали, что они в безопасности, если судьба их разлучит, чтобы могли спокойно спать и обмениваться важной информацией — такие печати использовали ещё во время первой магической войны. Бернар поднял палец, подчеркивая важность: — Печати напоминают чёрные метки — как те, что связывали Пожирателей Смерти между собой. Но здесь, в Италии, чёрная метка не имеет силы. Она не отслеживается, не жжёт, не зовёт хозяина. Это всего лишь старая магия, приспособленная для новых целей. Кэтрин взглянула на Тео. Тот смотрел в сторону, на огни городка внизу, и лицо его было непроницаемо. Но она видела, как подрагивают его пальцы — едва заметно, как струны натянутого лука. — Хорошо, — сказала она тихо. — Я согласна. Бернар поднялся, потянулся — и повёл их в старую библиотеку дома. Это была небольшая комната, которую Кэтрин посещала утром. Стены от пола до потолка были уставлены книгами — древними фолиантами в кожаных переплётах, с потускневшими золотыми корешками. В воздухе пахло пылью веков, воском и ещё чем-то неуловимым — ладаном? Сосной? В центре комнаты стоял массивный дубовый стол, пустой, без единой бумаги. — Садитесь напротив друг друга, — велел Бернар, указывая на два стула по разные стороны стола. Кэтрин села. Тео — напротив. Их разделяло не больше метра, и в этом пространстве вдруг сгустилось что-то плотное, почти осязаемое. Она видела его лицо так близко — резкие скулы, твёрдую линию губ, глаза, которые сейчас казались чёрными в полумраке. Бернар зажёг свечи. Он обошёл стол, и одна за другой — без палочки, одним движением руки — загорелись толстые восковые свечи в медных подсвечниках. Мерцающий свет лёг на лица, выхватывая из темноты морщины на лбу Тео, лёгкое напряжение в челюсти. Кэтрин увидела, как он волнуется. Впервые она заметила это так явно — напряжённые мышцы плеч, чуть сжатые кулаки на коленях, скупая игра желваков под кожей. Ей вдруг подумалось: а боится ли он так же, как она? Боится ли этой связи, которая сделает их прозрачными друг для друга? — Руки на стол, — тихо сказал Бернар. Они повиновались. Тёплые ладони дяди легли сверху — левая на руку Тео, правая на руку Кэтрин. Его пальцы были длинными, сухими, с пятнами старческой пигментации — несмотря на молодое лицо, возраст выдавали руки. Бернар закрыл глаза и заговорил на итальянском. Слова лились медленно, тягуче, как мёд, — древние, гортанные, полные шипящих и раскатистых «р». Кэтрин не понимала ни слова, но чувствовала, как воздух вокруг сгущается, как магия — живая, древняя, совсем не похожая на ту, что текла по жилам английских волшебников — начинает пульсировать в такт этим звукам. Сначала ничего не происходило. Потом Кэтрин ощутила тепло — сначала под ладонью Бернара, потом в плече. Правое. Оно разгоралось, становилось горячее, пока не превратилось в жгучую, почти нестерпимую точку. Она стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть — и увидела, как Тео замер, побелев лицом. Ему было не легче. Белый свет вспыхнул на правом плече у обоих одновременно. Он был ослепительным — ярче любой свечи, ярче солнечного луча, пробившего вековую пыль. Кэтрин зажмурилась, но свет проникал сквозь закрытые веки, пульсировал под кожей, вплетался в нервы, в кровь, в самую суть её существа. И в этот миг она почувствовала Тео. Не увидела. Не услышала. А именно почувствовала — как чужой, но теперь свой ритм сердца, как эхо его тревоги, тяжёлый ком страха в солнечном сплетении. Он боялся. Боялся, что не справится. Боялся, что дядя поймёт правду. Боялся, что эта печать сломает его окончательно. Она ощутила его переживания так же остро, как свои собственные. А он — её. Её усталость, её тоску по Драко, её острую боль от мысли, что брат где-то бежит от смерти. Всё это — мгновенно, без слов, без образов — просто знание, которое вплавилось в кости. Свет погас. Кэтрин открыла глаза. В комнате снова стало сумрачно, только свечи мерцали, отбрасывая длинные тени. Она повернула голову, задрала воротник тонкой блузки — и увидела на правом плече странный рисунок. Круг, составленный из множества крошечных символов — рун, завитков, точек. Они были бледно-золотыми, почти невидимыми при обычном свете, но в сумраке горели своим собственным, призрачным огнём. И странное чувство тревоги наполнило её. Она словно надела на себя чужую кожу — в прямом смысле. Тео был теперь с ней всегда. Мысленно. Она подняла глаза на него. Он смотрел на неё — и в его взгляде было что-то новое. Не ненависть. Не холод. А острая, почти болезненная… узнавание. — Вот и всё, — произнёс Бернар, вытирая со лба пот — ритуал явно отнял у него много сил. — Теперь вы будете в безопасности. Печать не даст вас разлучить, не даст потерять друг друга. А если кто-то из вас попадёт в беду — второй узнает об этом раньше. Он положил руку на плечо Тео, слегка сжал. — Береги её, племянник. Такая девушка, как Виолетта, встречается раз в жизни. Тео молча кивнул. Кэтрин отвела взгляд. — Мне пора, — сказал Бернар, взглянув на старые напольные часы в углу. — Завтра рано утром в Министерстве встреча. Но я вернусь через несколько дней. Если что-то понадобится — зовите. Он обнял Тео на прощание, Кэтрин поцеловал в щёку (сухими, тёплыми губами) — и исчез в зелёной вспышке камина. Они остались вдвоём. — Спокойной ночи, — бросил Тео, не глядя на неё, и скрылся в своей комнате. Кэтрин поднялась к себе. Легла в постель, укрылась тонким льняным покрывалом, закрыла глаза. Но сны пришли сразу — тяжёлые, липкие, полные боли. Ей снился Драко. Он целовал её — в комнате Слизерин, в той самой комнате, где они когда-то прятались от всего мира. А потом картина сменилась — она увидела его стоящим на коленях перед её могилой, под дождём, который не стихал. Драко кричал, разрывая землю пальцами, и крик этот был беззвучным, но от него ломило уши. Кэтрин проснулась в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле. Печать на плече горела — не больно, а тревожно, будто предупреждала о чём-то. Она прислушалась к себе — и поняла, что Тео тоже не спит. Его беспокойство перетекало в неё через эту странную связь, как вода перетекает в трещину в стене. Кэтрин спустилась на веранду. Ночь была тихой. Звёзды — яркими, как никогда. Луна висела над крышами — тонкий серп, похожий на улыбку бледного лица. Тео сидел в кресле, положив ноги на перила, и пустыми глазами смотрел на спящую улицу. Она села рядом, на второй стул. Не спросила разрешения. Просто опустилась на деревянные доски, поджала босые ноги под себя и уставилась туда же, куда смотрел он — в темноту, в редкие огни, в никуда. Ей было холодно. В одной тонкой пижаме, на ночном ветру. Но возвращаться в комнату не хотелось. Тео ничего не сказал. Даже не посмотрел в её сторону. Но через несколько минут она почувствовала, как он протянул руку и накрыл её плечи пледом — тем самым, который лежал на спинке его кресла. И тут же отдёрнул руку, словно обжёгся. Они сидели молча. И в этой тишине, где не было места ни словам, ни объяснениям, она вдруг почувствовала странное, непрошенное облегчение. Она была не одна. И он тоже. Луна качнулась за крышей. Ночь тянулась долго. Но Кэтрин впервые за много дней не боялась утра.