Красная подошва

***

Тянь Лэй был готов убить Чжэн Пэна, который примчался сюда, не думая о последствиях. Ещё минуту назад в голове пульсировала только одна мысль: «Этот идиот погубит нас обоих. Схватить за шкирку, запихнуть в самолёт и запереть дома на месяц». Но стоило Чжэн Пэну броситься ему на шею с этими вечными неприличными, пошлыми шутками, которыми он встречал Тянь Лэя уже который год — вся злость куда-то ушла. Будто выключили рубильник. Осталась только усталость, от которой сладко ныло в груди, и дурацкое, совершенно не вовремя накатившее умиление. Чжэн Пэну ужасно нравился Тянь Лэй именно таким — растерянным и мягким, сбитым с толку его внезапным появлением. Он довольно улыбнулся, как кот, который стащил со стола рыбу, и, не выпуская Тянь Лэя из объятий, достал телефон. Открыл WeChat: вверху списка чатов висело несколько фанатских групп — их тайных каналов связи с самыми проверенными людьми. Чжэн Пэн лениво пролистал их прямо перед носом у парня, даже не скрывая экрана. — Видишь? Никто не сфоткал, как я сюда заходил. Чего боишься? А? Он ткнул пальцем в пустую ленту. Ни одного слитого фото, ни одной панической заметки. Всё чисто. Тянь Лэй невольно выдохнул — гора с плеч, хотя он и не признал бы этого вслух. Решив, что этого мало, Чжэн Пэн демонстративно набрал в чате сообщение: «Никто не видел, как Чжэн Пэн приехал в Канны?» — и, дождавшись, когда внизу одно за другим выскочат несколько вопросительных сообщений от перепуганных фанатов, с чувством выполненного долга положил телефон экраном вниз на туалетный столик. Стекло глухо стукнуло о мрамор. — Ну всё, гэгэ? Теперь можно тебя поцеловать? В его голосе звучало такое отчаянное, почти детское «ну пожалуйста», что Тянь Лэй сдался окончательно. Тянь Лэй очень его хотел. В чужой стране увидеть любимого — первое желание, конечно же, зацеловать его до смерти. Забыть про камеры, про костюм, про интервью, которые начнутся через час. Он взял Чжэн Пэна за загривок, пальцами ощутив влажную от быстрой ходьбы кожу на затылке. Тот послушно привстал на цыпочки — разница в росте между ними всегда была любимой игрушкой Чжэн Пэна, и они тут же сплелись в поцелуе. Чжэн Пэн во время поцелуев вечно ёрзает, извивается, руки его беспорядочно скользят по Тянь Лэю, то сжимая плечи, то спускаясь к поясу. Языки сплетаются, стоять на цыпочках ужасно неудобно — через минуту начинают ныть икры, — поэтому Чжэн Пэн понемногу сползает вниз, обвисая на Тянь Лэе, как плющ на старой стене. Его мужчина — тот ещё заботливый, а точнее, попросту озабоченный: для него существует только одно — целоваться. Вот он и наклоняется всё ниже, гоняясь за губами Чжэн Пэна, почти ложась на него, а когда его это начинает бесить — прикусывает их до металлического привкуса на языке. Как и следовало ожидать, рука Чжэн Пэна, как всегда не знающая покоя, скользнула вниз и нащупала через ткань брюк то, что искала. — Гэгэ, а у тебя уже встал. — Голос Чжэн Пэна был счастливым и при этом чуть виноватым, как у ребёнка, который случайно разбил вазу, но очень доволен звоном осколков. Тянь Лэй прищурился — тот самый опасный прищур, от которого у Чжэн Пэна всегда подкашивались колени — и двинул бёдрами в сторону паха Чжэн Пэна, не то угрожая, не то дразня. — А у тебя нет? Паршивец. Тебе-то хорошо, а у меня скоро съёмка. Что прикажешь делать? Он действительно злился. Съёмка в Каннах — это не шутки, каждая минута расписана, вокруг десятки незнакомых людей, любой неловкий шаг — и заголовки в прессе на следующий день. А тут ещё Чжэн Пэн со своей безудержной лаской. Чжэн Пэн обвил рукой шею Тянь Лэя, прижимаясь ближе, а второй ладонью принялся растирать его член через ткань строгих брюк. Медленно, со знанием дела, с той уверенной нежностью, которая появляется только после сотен ночей, проведённых вместе. — График жёсткий… Но в этом костюме ты просто нереально красивый, гэгэ. — Чжэн Пэн выдохнул прямо в губы Тянь Лэю, горячо и чуть солёно — из-за перелёта и беготни по городу. — Неужели нельзя прямо сейчас? Пятнадцать минут? Десять? Я быстро. Обещаю. Тянь Лэй сильно сжал ягодицы Чжэн Пэна, с наслаждением чувствуя, как упругая плоть пружинит под пальцами, оторвался от его губ и переключился на чувствительную мочку уха, с ожесточением покусывая её. Маленькая серьга-гвоздик холодила язык. Сквозь зубы вырвался раздражённый шёпот: — Хватит меня дразнить, умоляю. Я не хочу опозориться в Каннах. Если так продолжишь, я реально спущу штаны и выебу тебя. Прямо здесь, на этом диване, пока кто-нибудь из персонала не войдёт без стука. Чжэн Пэну показалось это забавным — он всегда обожал испытывать границы Тянь Лэя, проверять, где кончается его знаменитое самообладание. — Ну и спускай. — Чжэн Пэн говорил шёпотом, но в этом шёпоте слышался вызов. — Я помогу тебе кончить. Я после четырнадцати часов полёта такой уставший, что мне срочно нужно подкрепиться твоей спермой, чтобы выжить. Это медицинский факт, гэгэ. Без твоей спермы у меня авитаминоз. Взгляд Тянь Лэя потемнел — с того самого момента, как четыре года назад они впервые оказались в одной постели, он знал, что этот взгляд пугает Чжэн Пэна ровно настолько, насколько возбуждает. У Чжэн Пэна действительно серьёзная тревога разлуки, в обычной жизни он никогда бы такого не сказал вслух — слишком интимно, слишком откровенно даже для них. Значит, он на грани. Значит, он и правда боится, что Тянь Лэй исчезнет, уедет, улетит в эту красивую, чужую, полную соблазнов жизнь без него. — Я тоже летел четырнадцать часов. — Тянь Лэй погладил Чжэн Пэна по затылку, успокаивая, но голос оставался жёстким. — Твой лаогун после посадки даже с сигаретой не может выйти без того, чтобы его не обругали — «Тянь Лэй, срочно на примерку! Тянь Лэй, интервью через двадцать минут!». А мне ещё работать. Где же твоя забота о лаогуне? Чжэн Пэн и сам понял, что своими словами он, конечно, добьётся секса — Тянь Лэй никогда не мог ему отказать, когда тот просил по-настоящему. Но это будет нечестно. Тянь Лэй будет думать о красной дорожке, о камерах, о том, как бы не испачкать костюм, а не о нём. Такой секс хуже, чем никакой. Поэтому он сменил тактику. Отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Тянь Лэю в глаза, и сделал самое невинное лицо, на которое был способен: — Ну, я просто хочу тебе отсосать, гэгэ… — Голос его стал ниже, вкрадчивее, почти мурлыкающим. — Этот костюм, эти туфли — они такие сексуальные! Я никогда не видел тебя в такой обуви. Красная подошва, гэгэ… Ты знаешь, что это значит? Всё стало предельно ясно. Скучали — это факт, который не нужно доказывать. И сексуальное влечение друг к другу оставалось по-прежнему сильным — таким сильным, что иногда по ночам, в разных часовых поясах, Тянь Лэй просыпался от того, что ему снились руки Чжэн Пэна. Чжэн Пэн не мог выносить необходимости фантазировать о Тянь Лэе по чужим фотографиям, которые он выискивал в интернете, когда тот был на съёмках. Увидев его в этом наряде — чёрный костюм, идеальная посадка, эти дьявольские туфли, — Чжэн Пэн захотел попробовать его на вкус. Буквально. И если прямо сейчас не сделать что-нибудь эдакое, совершенно не укладывающееся в нормы, ему станет физически плохо. Тошнота уже подкатывала к горлу, как в детстве перед первым выступлением на сцене. Тянь Лэй, как никто другой понимавший Чжэн Пэна, сделал два шага назад и опустился на диван — обивка мягко просела под его весом. Он откинулся на спинку, положил руки на подлокотники и поманил пальцем. Обычный жест, но в его исполнении он выглядел как приказ. Когда Чжэн Пэн, замерев на секунду, приблизился, Тянь Лэй глянул на свои красивые подошвы — ярко-красные, лакированные, идеально чистые — и в этот момент его осенило. Он точно знал, как получить удовольствие быстро, не снимая костюма и не пачкая его. — Иди сюда… — Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как Чжэн Пэн наклонился вперёд, как ожидание исказило его черты. — Не, не так. Отойди подальше и подползи. На коленях. Чжэн Пэн хлопнул ресницами — длинными, с чуть заметной тушью, которую он тайком нанёс ещё в самолёте, зная, что Тянь Лэй это любит — и тут же подключился к их общей похотливой волне. Не задавая лишних вопросов, он опустился на колени прямо на ковёр — ворс щекотал кожу сквозь тонкие брюки — и подвинулся вперёд плавным, почти кошачьим движением. Едва Чжэн Пэн оказался у ног Тянь Лэя, тот, словно капризничая, закинул ногу на ногу. Чжэн Пэну пришлось развернуться — и как раз открылся вид на подошву его туфель. Ярко-красную, глянцевую, красивую до невозможности. Глядя на своего светлокожего мужа в этом строгом чёрном костюме, с идеальным пробором, с расслабленным, но всё ещё опасным лицом — и с такими красными подошвами, Чжэн Пэн подумал, что круче просто быть не может. Он медленно взял обеими руками ногу Тянь Лэя — щиколотка была горячей даже сквозь тонкий носок — и, вытянув губы трубочкой, звонко чмокнул в носок. Громко, нарочито, почти вызывающе. Тянь Лэй резко выдернул ногу из рук Чжэн Пэна, и прежде чем тот успел сообразить, что происходит, наоборот — несильно хлестнул его по щеке тыльной стороной подошвы. Резина мягко ударила по скуле, не больно, но чувствительно. Чжэн Пэн даже не вздрогнул — только прикрыл глаза на долю секунды. — Я разрешал тебе лизать, гэгэ? — Тон Тянь Лэя был ледяным, но в глазах плясали чёртики. Игра началась. Чжэн Пэн быстро понял, что к чему. Он тут же обхватил лодыжку Тянь Лэя — крепко, настойчиво — и прижался щекой к его колену и бедру, изображая жалобное создание. Глаза сделал влажными, губы надул — полный набор щенячьей преданности. — Гэгэ, я виноват. — Голос его дрожал фальшиво, но убедительно. — Ты меня накажешь? Я заслужил наказание. Я был плохим мальчиком. Тянь Лэй запнулся: его слова перехватили. Как всегда, Чжэн Пэн знал, какие кнопки нажимать. Он наклонился, схватил Чжэн Пэна за щёки и пальцы утонули в мягкой плоти. Мясистые щёки вдавились внутрь, губы вытянулись уточкой — до чего же мягкие, до чего же родные. — Убери голову с моего колена. — Тянь Лэй говорил медленно, вкладывая в каждое слово вес. — Сядь ровно. Чжэн Пэн послушно отодвинулся и уселся, широко разведя колени, сложив руки на коленях, как примерный первоклассник на линейке. Притворно послушный, сволочной такой «отличник», который только что всю парту исписал неприличными словами. Тянь Лэй, глядя на него, аж заскрёб зубами от возбуждения. Он медленно, с расстановкой, поднял ногу и наступил Чжэн Пэну прямо на пол-лица. Глаза Чжэн Пэна широко распахнулись. Даже он, привыкший к экспериментам Тянь Лэя, не ожидал, что тот действительно наступит, да ещё и подошвой. Холодная резина прижалась к щеке, пахло лаком, кожей и ещё чем-то едва уловимым — запахом дорогой обувной косметики. Запах резины обжёг щёку, смешиваясь с его собственным запахом пота и дорогого одеколона, которым он брызнулся в аэропорту. Чжэн Пэн нашёл в этом запахе остроту, куда более сильную, чем от только что распечатанного презерватива или новой секс-игрушки из магазина. Это был запах власти, запах Тянь Лэя, и он ударил в голову быстрее любого допинга. — Гэгэ, потопчи меня… — прошептал Чжэн Пэн, и в этом шёпоте не было ни капли притворства. Он обхватил ногу Тянь Лэя обеими руками, одну ладонь подсунул под пятку, смягчая давление, а другой принялся гладить подъём — медленно, благоговейно, как гладят реликвию. Повернул лицо так, чтобы Тянь Лэю было удобнее наступать, подставляя щёку, скулу, уголок губ. Движений, по сути, никаких — топтание как топтание, ничего сложного. Но оба тяжело, прерывисто дышали. В комнате было слышно только их дыхание и редкий скрип кожаного дивана. Желание сожрать друг друга заживо, смешанное с нарочитым самоограничением ради игры, в этом противостоянии лишь сильнее разжигало в них пожар похоти. Они не касались друг друга по-настоящему, но напряжение достигло такого пика, что, казалось, воздух между ними искрит. Тянь Лэй смотрел, как хмурится Чжэн Пэн. Половина его маленького лица была скрыта подошвой, зато вторая половина пылала алым — ярче, чем красная подошва туфель. Точно так же, как при оргазме. Французское солнце палило нещадно — даже сквозь жалюзи было видно, как пляшут блики на полу. Чжэн Пэн бежал через весь город — от аэропорта, потом на автобусе, потом пешком, потому что таксист отказался везти его в гостиницу без документов, — потом целовался-обжимался, и на висках у него выступили две капли пота. Медленно они скатились вниз, по впалым щекам, и Чжэн Пэн даже не попытался их вытереть. До чего же пошло, до чего же красиво. Тянь Лэй в бесчисленные мгновения хотел просто швырнуть Чжэн Пэна на кровать — на эту огромную, застеленную белоснежным бельём кровать в углу — и отыметь так, чтобы тот не мог свести ноги. Чтобы кричал, царапался, просил пощады, а потом снова просил добавки. Но рассудок ещё теплился. Обещание «дать ЛэйПэну возможность блистать на весь мир» было не просто словами, которые он шептал Чжэн Пэну в макушку по ночам — это была цель, ради которой он работал годами, поэтому он не стал спускать штаны, не стал сдирать их с Чжэн Пэна, хотя пальцы зудели от желания. Он просто поднял другую ногу и наступил Чжэн Пэну на промежность. — Мм…! Чжэн Пэн инстинктивно сжал бёдра — и лямка штанов затёрлась о подошву Тянь Лэя. Его собственный член, который уже давно был каменным, тёрся о нежную кожу внутренней стороны бедра, даря перемежающуюся, тягучую, болезненно-сладкую истому. Чжэн Пэн всхлипнул — коротко, по-звериному, и сам удивился этому звуку. Носок туфли то надавливал, то отпускал член Чжэн Пэна — тупая боль смешивалась с лаской, успокаивая взволнованную и набухшую головку. Чжэн Пэн не смог сдержаться и высунул язык. Длинный такой язык, розовый, влажный. Он уже не притворялся, не дразнил, как когда только что вылизывал туфли Тянь Лэя. Сейчас он был по-настоящему обессилен от возбуждения. Глаза его изогнулись дугой, в уголках блестели непрошеные слёзы, а губы приоткрылись, выпуская хриплое, рваное дыхание. — Твою мать, — выдохнул Тянь Лэй, опуская голову и невольно сжимая пальцы на подлокотнике. Костяшки побелели. — Твою мать, Чжэн Пэн. Ему действительно хотелось трахать. Сейчас, сию секунду, не думая о последствиях. Рука его скользнула вниз и накрыла собственный член — через брюки, через ткань, которая стала предательски влажной от предэякулята. Очертания в паху были пугающе большими, даже для него самого, но остатки рассудка напоминали: этот костюм нельзя пачкать ни в коем случае. Костюм — на прокат. Костюм — на показ через два часа. Костюм — это работа, имидж, миллионы контрактов. Чжэн Пэну же было плевать. Все его мысли занимало только возбуждение, которое дарил ему Тянь Лэй. Он проследил за движением его большой руки — за тем, как она легла на пах, как пальцы сжались, словно пытаясь унять дрожь. И тут же в нём снова вспыхнуло то самое преклонение перед огромным членом, которое он испытывал в их первую ночь и которое никуда не делось за все эти годы. Одной рукой он придерживал ногу Тянь Лэя, не давая ей уйти, а второй быстро потянулся вперёд, переплёлся пальцами с его рукой, почти борясь за право прикоснуться к выпуклости в паху. — Гэгэ, у тебя такой большой член. — Чжэн Пэн говорил с придыханием, почти плача. — Тебе, наверное, очень трудно терпеть. Эти штаны мешают тебе трахать меня. Сними, сними их! Давай потрахаемся, ну пожалуйста… Я хочу тебя, гэгэ. Я хочу внутри. Я хочу чувствовать тебя там, где никто не может... Пожалуйста… Тянь Лэй на секунду закрыл глаза, делая глубокий вдох, чтобы не сорваться. Он отбросил руку Чжэн Пэна — резко, почти грубо, — убрал ногу с его лица и вместо этого отвесил ему звонкую пощёчину. Ладонью, не подошвой. Звонко, со вкусом. — Сказал: трахаться нельзя. — Голос его прозвучал жёстко, как приговор. — Не понял? Я кому сказал — нельзя? Ещё раз попросишь — уйду на съёмку, не попрощавшись. Но Тянь Лэй ни капли не боялся, что переборщил. Он лучше всех знал эти Чжэн Пэновы штучки. Тот прикидывался таким развратным и жаждущим исключительно потому, что прекрасно понимал: у Тянь Лэя сейчас нет времени на полноценный секс. Это была игра, танец, перетягивание каната — и они оба знали, кто выиграет в итоге. Тянь Лэй иногда думал, что именно в такие моменты Чжэн Пэн и оттачивает своё актёрское мастерство. Что там за «система Станиславского»? Он каждый день тренируется в игре с лаогуном. То плачет, то соблазняет, то бунтует. К счастью, его лаогун любит и послушных мальчиков, и маленьких стерв, и тех, кто только снаружи белый и пушистый. Каким бы Чжэн Пэн ни был — капризным, нежным, дерзким или отчаянным — Тянь Лэй его обожал. Безоговорочно, глупо, до боли в груди. Следуя сценарию, который они оба знали наизусть, Чжэн Пэн прикрыл рукой ударенное место. Глаза у него окончательно покраснели — от возбуждения, от слёз, от бессонной ночи в самолёте. Блестящая слезинка, большая, как горошина, скатилась вниз по щеке, задержалась на подбородке и упала на рубашку. На солнце это смотрелось невероятно красиво — почти как в кино. — Я же о тебе забочусь, гэгэ. — Чжэн Пэн шмыгнул носом, изображая обиду. — Как ты выйдешь на улицу с таким стояком? Тебя же все увидят. Они будут знать, о чём ты думал перед выходом. Тянь Лэй, при всей своей показной невозмутимости, понятия не имел, как ему выходить. Он взглянул на часы — дорогие, подаренные Чжэн Пэном на прошлый день рождения. Осталось сорок минут. В крайнем случае можно сбегать в туалет и быстро подрочить, чтобы снять напряжение. Грязно, стыдно, не вовремя, но другого выхода нет. Чжэн Пэн без труда прочитал его мысли — он всегда умел читать Тянь Лэя, как открытую книгу. Лаогун получил моральное удовлетворение, поиграл в доминанта, а теперь хочет покончить с телесным желанием побыстрее и попроще, без него. Нечестно. Он пополз вверх по ногам Тянь Лэя — медленно, не разжимая рук — пока его губы не оказались прямо на ширинке. Горячее дыхание просачивалось сквозь ткань, и Тянь Лэй вздрогнул. — Снимай штаны, гэгэ. — Чжэн Пэн поднял глаза — снизу вверх, весь мокрый, покрасневший, но не сдающийся. — Мы поменяемся местами. Ты мне доверяешь? Тянь Лэю ужасно хотелось узнать, что ещё затеял Чжэн Пэн. Его парень всегда так — постоянно подкидывает сюрпризы. С той секунды, как он появился на земле Канн — пыльный, мокрый от пота, с рюкзаком за спиной, полным грязного белья и шоколадок для Тянь Лэя, — Тянь Лэй не переставал волноваться ни на миг. Но любопытство пересиливало. Роли сменились мгновенно. Тянь Лэй расстегнул ремень — старый кожаный ремень, который Чжэн Пэн терпеть не мог, потому что он вечно скрипел, — стянул брюки, осторожно, что бы не запачкать и снял туфли. Но когда он повесил штаны на спинку стула, идеально расправив стрелки, Чжэн Пэн уже утащил его обувь. Одну туфлю он держал в руках, вторую уже натягивал на свою ногу. Тянь Лэй опустился на колени перед Чжэн Пэном — он не умел сидеть по-лягушачьи, у него колени болели, и Чжэн Пэн не возражал: как же большой-пребольшой, здоровенный мужик ростом под метр девяносто, сможет сидеть по-лягушачьи, как балерун? — Ты надел мои туфли? — усмехнулся Тянь Лэй, кивая на ноги Чжэн Пэна. — Они же тебе велики, малыш. Ты в них как клоун. Чжэн Пэн закатил глаза: глупый вопрос. Ну конечно велики. Размера на три больше, но какая разница? — Это наша секс-игрушка на сегодня, гэгэ. — Он пошевелил пальцами внутри туфли — нога болталась, но это было даже забавно. — Какая разница, велики они мне или нет? Главное, чтобы я помог тебе кончить. Тянь Лэй сглотнул, глядя, как Чжэн Пэн в его туфлях — неуклюжий, смешной и невероятно возбуждающий приближается к его паху. Туфли громко стучали по паркету, потому что Чжэн Пэн специально шаркал, как ребёнок, который надел папины ботинки. — Ай, блядь, потише! — взвыл Тянь Лэй, когда Чжэн Пэн с размаху наступил на торчащий под трусами член. — Хочешь отдавить? Насовсем отдавить, чтобы ничего не осталось? Чжэн Пэн припечатал его к холодному паркету, и кончиком туфли несколько раз прошёлся туда-сюда. Медленно, с нажимом. Ярко-красный носок смотрелся на его ноге чужеродно, почти абсурдно — и именно это заводило Тянь Лэя до чёртиков. — Больно, гэгэ? — спросил Чжэн Пэн, выставив вперёд другую ногу и пнув носком самую головку, туда, где кожа тоньше всего. — Больно или приятно? Ну? Говори, не молчи. Тянь Лэю было действительно больно — член, прижатый к полу жёсткой подошвой, ныл — но не до такой степени, чтобы не вытерпеть. Чжэн Пэн феноменально контролировал силу. За эти годы они довели свои игры до совершенства: боль и наслаждение всегда шли рука об руку, перетекали друг в друга, как вода и масло, которые вдруг решили смешаться. И после этих грубых, продолжавшихся всего несколько секунд прикосновений, Тянь Лэй окончательно потерял голову от похоти. — Очень приятно, малыш. — Его руки крепко обхватили лодыжку Чжэн Пэна, прижимая её к своей промежности, словно боясь, что тот убежит. — Лаопо, потопчи меня, а? Ну ещё немного. Тебе ведь нравится, правда? Я же вижу. У тебя щёки красные, глаза блестят. Чжэн Пэн не выносил, когда Тянь Лэй входил в кураж —ему становилось стыдно, хотя ведь это Тянь Лэй такой похотливый — почему же стыдно не ему, а Чжэн Пэну, который на него смотрит? Эта несправедливость бесила его каждый раз. — Заткнись, — прошипел Чжэн Пэн, и щёки правда запылали. Он не собирался сдаваться: обеими ногами, меняя тактику, он принялся ублажать Тянь Лэя. Носками туфель он отдёрнул край трусов — и член Тянь Лэя выскочил наружу, упруго, как пружина, шлёпнув его по голени. Тянь Лэй тихо выругался сквозь зубы. — Похотливый пёс, — сказал Чжэн Пэн, стараясь, чтобы голос звучал жёстко, но в конце сорвался на хрип. — Я тебя сейчас затопчу. Затопчу, и ты кончишь как последняя шлюха. Прямо на пол. А потом будешь объяснять продюсеру, почему от тебя пахнет спермой. Тянь Лэй родом из Шаньдуна, его голос всегда был низким и грудным, — обладал самым сексуальным голосом, когда возбуждался с Чжэн Пэном. Сейчас, этим хрипловатым, низким голосом, сжимаясь всем телом от каждого движения Чжэн Пэна, хмуря брови — не от боли, от напряжения, — он беспорядочно гладил ноги Чжэн Пэна, как слепой, который пытается запомнить любимое лицо. Чжэн Пэн смотрел сверху — на эти плечи, на эту грудь, на эти закрытые глаза. Ощущение положения «сверху» дарило ему двойное удовольствие: и власть, и уязвимость одновременно. И в душе он понимал, что Тянь Лэй сейчас сексуален до безумия. Сексуальнее, чем на любой красной дорожке. — Лаопо, как же ты хорош… — простонал Тянь Лэй, и голос его сорвался на середине фразы. — Ах да, малыш, можно сильнее. Как же приятно… Ах… Ещё. Ещё, я прошу. Тянь Лэй и вовсе повалился головой на колени Чжэн Пэну, принялся тереться щекой о его колено — в точности как тот несколько минут назад. Плата за плату, унижение за унижение. Но у Тянь Лэя были свои тайные замыслы: одного лишь подхалимства ему было мало. Он хотел ляжек Чжэн Пэна. Той мягкой плоти на внутренней стороне бёдер, которую так любил покусывать по ночам. Он вцепился в неё пальцами — крепко, почти до синяков — вытянул губы трубочкой и принялся целовать и покусывать эту нежную, горячую плоть. — Назвал псом — получай… — пробормотал Тянь Лэй между поцелуями. — Мм… ай… — простонал он, когда Чжэн Пэн, не ожидавший такой настойчивости, вцепился в волосы на его затылке. — Ах ты паршивый пёс! Мало тебе, да? Надо было тебе совсем отдавить, да? Чтобы ты запомнил, кто тут главный? Тянь Лэй глухо застонал — стон этот шёл из самой глубины груди, вибрировал в горле, как мотор. Чжэн Пэн ничего не видел из-за его головы — только макушку, только уши, которые у Тянь Лэя почему-то покраснели, — зато этот беспорядочный топот, это «пёс-пёс-пёс» почему-то возбуждало Тянь Лэя ещё сильнее. В их отношениях царил хаос. Клубок, где не разобрать, кто хороший, кто плохой, кто сверху, кто снизу. Только сходя с ума, делая друг с другом нечто, предназначенное лишь для них двоих — неприличное, неловкое, смешное и грязное одновременно, — они достигали пика духовного и физического наслаждения. Он по-прежнему покусывал бёдра через ткань штанов бёдра Чжэн Пэна — ткань была тонкой, и он чувствовал под ней каждый мускул, каждое движение. А руки его скользнули вверх и сжали тазовые косточки, вдавливая пальцы в острые выступы. — Да, я пёс. — Голос Тянь Лэя стал вдруг спокойным, почти ласковым — и от этого ещё более жутким. — Кем скажешь, тем и буду. Само собой, что слова лаопо — закон. — Он поднял голову и посмотрел Чжэн Пэну в глаза — снизу вверх, с той самой улыбкой, от которой у того всё внутренности скручивало в тугой узел. — Топчи меня, топчи. Я позволяю это только тебе. Я так тебя люблю, Пэн Пэн. Так сильно люблю — ты даже не представляешь. У Чжэн Пэна уши запылали. Противный мужик. Ему хорошо, он то сейчас кончит. Зачем признаваться в любви? Это же трогательно. Чжэн Пэн закрыл глаза Тянь Лэю ладонью — горячей, вспотевшей. Слишком жаркий взгляд снизу вверх. Даже когда он — «пёс», в нём всё равно чувствуется доминантность. Даже когда он на коленях — он всё равно главный. Чжэн Пэн это знал, и это бесило его сильнее всего. — Вечно ты несёшь какую-то фигню, — скривив губы, буркнул Чжэн Пэн, и сам услышал, как голос дрогнул. — Не ври хотя бы. Любовь… какая любовь? Ты просто хочешь кончить. Вот и всё. Внизу раздался приглушённый смешок — тёплый, хриплый, совсем рядом с его коленом. Тянь Лэй снова насмехался над ним, над его нежеланием признавать очевидное. Тянь Лэй выгнул спину дугой, как кошка и его руки, сжимавшие тело Чжэн Пэна, сдавили так сильно, что тому стало почти больно. Чжэн Пэн охнул. — Какой же ты жалкий… — выдохнул Чжэн Пэн, стараясь говорить свысока, но голос предательски вибрировал. — Кончаешь уже, гэгэ? Ты чего молчишь? Чего дрожишь? Боишься, что я увижу, какой ты на самом деле? Тянь Лэй внизу недовольно цокнул — коротко, резко. Он привык быть доминантом, и его бесило, когда его так подавляли. Когда его загоняли в угол, заставляли просить, умолять, становиться слабым. Он резко оттолкнул Чжэн Пэна — так, что тот едва не упал на спину, — вскочил на ноги одним пружинистым движением и, пока Чжэн Пэн смотрел на него с лёгким удивлением и широко раскрытыми глазами, силой пригнул его голову к своему члену. Чжэн Пэн инстинктивно разинул рот, чтобы взять его в рот — привычка, выработанная годами, — но движение было слишком резким, губы скользнули мимо, и он просто впечатался лицом в пах Тянь Лэя. Нос уткнулся в жёсткие волосы, дыхание перехватило. — Тянь Лэй! — закричал Чжэн Пэн, вырываясь. — Ты что творишь?! С ума сошёл? Тянь Лэй тяжело дышал. Он выглядел рассерженным — по-настоящему, не понарошку. Рука, державшая голову Чжэн Пэна, тряслась — от напряжения, от возбуждения, от того, что он балансировал на грани, за которой уже ничего не имело значения. Другой рукой он запихивал свой член Чжэн Пэну в рот — настойчиво, почти грубо. Услышав глубокий вдох Тянь Лэя — тот самый, после которого обычно следовало что-то важное, — Чжэн Пэн с особым нетерпением ждал, какие же унизительные, приказные слова сейчас последуют. Может быть, «открой рот, шлюха»? Или «ты моя собственность»? От этих мыслей между ног у него становилось всё влажнее, и он ненавидел себя за это. — Малыш, — Чжэн Пэн увидел, как Тянь Лэй скривился, словно от зубной боли, отвёл голову в сторону на секунду, собираясь с мыслями. Его уши оказались зажаты между пальцами Тянь Лэя — горячими, чуть шершавыми. — Ну пожалуйста, — вдруг сказал Тянь Лэй совсем другим голосом — не командным, не жёстким, а просящим, почти умоляющим. — Возьми в рот хоть пару раз. Ужасно хочется кончить. Малыш, уступи мне. Ну пожалуйста, Пэн Пэн. Я потом всё отработаю. Я перед тобой на коленях, видишь? Чжэн Пэн опешил. Это было не по сценарию. Тянь Лэй, который никогда не просил — только требовал. Тянь Лэй, который всегда был сверху, даже когда снизу. И в этот момент замешательства, в эту секунду, когда Чжэн Пэн забыл сжать зубы, у него во рту оказался огромный член. Тяжёлый, горячий, пульсирующий. — М-м-м, ммм! То ли он притворялся жалким, то ли и правда был жалкий — этот большой, сильный мужчина, который умолял своего парня о минете за полчаса до красной дорожки! Чжэн Пэн с набитым ртом не мог вымолвить ни слова и от злости — на себя, на него, на эту ситуацию — заколотил ладонями по бёдрам Тянь Лэя, но не оттолкнул. Он никогда не мог его оттолкнуть. Ответом на его невысказанную брань стало то, что головка члена трижды глубоко, до рвотного рефлекса, вонзилась в горло — раз, два, три — и вслед за этим густая, тёплая сперма, как он изначально и хотел, мощной, горячей струёй залила рот, пробираясь между языком и зубами, затекая под язык, в уголки губ. Чжэн Пэн пассивно принимал её, запрокинув голову, чтобы не захлебнуться. Глаза слипались — ах да, это он закатывал глаза, как всегда делал, когда Тянь Лэй кончал ему в рот. Выражение лица Тянь Лэя в момент оргазма было невероятно сексуальным. Злым, сосредоточенным. Он закусил нижнюю губу почти до крови, и с каждым толчком глубоко в рот Чжэн Пэну выдыхал со стоном — негромким, сдавленным, на грани слышимости. Кончив, он тут же вытащил член — и Чжэн Пэн, оставшись с полным ртом, едва не поперхнулся. Он посмотрел вниз, на свои колени, на паркет, на туфли Тянь Лэя, которые так и стояли рядом. Чжэн Пэн проглотил половину — привычным движением горла, почти не думая — остатки собрал на языке, густо, бело, и высунул его, демонстративно, чтобы Тянь Лэй мог полюбоваться. Язык дрожал. — Ты чего так много накончал, гэгэ? — спросил Чжэн Пэн, вытирая подбородок тыльной стороной ладони, но не сводя глаз с Тянь Лэя. — Если я сейчас выйду, люди почувствуют, что от меня пахнет спермой? Или это только мне кажется? После эякуляции Тянь Лэй и сам почувствовал стыд — тот самый, который всегда накатывал через минуту после оргазма. Он засунул указательный палец Чжэн Пэну в рот — осторожно, почти нежно, — выгреб оттуда недоглоченную сперму, тщательно, как врач, осматривающий пациента, и вытерся салфеткой, которую предусмотрительно держал в кармане пиджака. — А ты, блядь, вообще никуда не пойдёшь. — Тянь Лэй говорил устало, но твёрдо. — Даже не думай. Мало того, что Чжэн Пэна могут узнать и поднимется скандал — звонок агенту, паника в соцсетях, тысяча комментариев; он сейчас был возбуждён как чёрт, весь мягкий, как кисель, ноги не держали. Какой же Тянь Лэй отпустит его в таком виде? Он что, дурак? — Сиди здесь и жди меня, хорошо? — Тянь Лэй опустился перед Чжэн Пэном на корточки и заглянул ему в глаза. — Как закончу — сразу приду, трахну тебя как следует. Если зачешется задница — поиграй с собой сам, запиши видео и если у меня будет телефон — я проверю. Договорились? Чжэн Пэн глянул на часы — на руке Тянь Лэя. Оставалось двадцать минут. Ничего себе «как закончу». Но спорить не хотелось — язык всё ещё помнил вкус спермы, а в паху ныло от нерастраченного возбуждения. — Не можешь подрочить мне перед уходом? — спросил Чжэн Пэн капризно, но уже без напора. — Я же твой график изучил вдоль и поперёк. Ты не спешишь, гэгэ. У тебя есть десять минут. Десять минут — это целая вечность. Тянь Лэй с бессильным вздохом ткнул пальцем Чжэн Пэну в лоб — не больно, скорее по-отечески. — Ты что, специально пришёл, чтобы перепихнуться, а потом я ушёл на красную дорожку? — спросил он, и в голосе его звучала не злость, а какая-то обречённая нежность. — Может, лучше штаны натянем и поговорим? Нормально, по-человечески? А потом я пойду работать, а ты будешь ждать? Услышав это, Чжэн Пэн немедленно стянул с себя штаны — вместе с трусами, одним рывком — и швырнул ими Тянь Лэю в лицо. Ткань, ещё тёплая, пахнущая им, закрыла обзор на секунду. Тот растерянно отвёл тряпки от лица — и тут же услышал голос Чжэн Пэна, довольный и насмешливый: — Будем дрочить и разговаривать одновременно, гэгэ. Это трудно? Ты же у нас многозадачный. Артист. Звезда. Давай, покажи класс. — …Нет, — сказал Тянь Лэй после долгой паузы. — Не трудно. Тянь Лэй притянул Чжэн Пэна к себе — резко, по-хозяйски, — и тут же накрыл ладонью его подпрыгивающий на воздухе член. Тот был горячим, как печка, и влажным — на самой головке уже выступила прозрачная капля. — Ну всё, теперь точно не поговорим, — вздохнул Тянь Лэй, начиная медленные, выверенные движения. — Прощай, человеческая речь. Он взглянул на заплаканное лицо Чжэн Пэна, по которому текли слюни и остатки спермы в уголках губ, на покрасневшие глаза, на взъерошенные волосы — и не нашёл в себе сил сказать хоть что-то укоряющее. Руки его привычно, как по нотам, скользнули по чувствительным точкам — по головке, по уздечке, по тому месту под яичками, от которого Чжэн Пэн всегда выгибался дугой. Ощущая, как тот в его объятиях то дёргается, то затихает, то сжимает пальцы на его плечах до синяков, Тянь Лэй почувствовал, что жизнь удалась. Что всё идёт правильно и что ради этих десяти минут — в Каннах, за три часа до выхода на красную дорожку — стоило лететь через полмира, сниматься в дурацких фильмах, терпеть дурацкие интервью и дурацкую славу. Чжэн Пэну, в сущности, и говорить было не о чем. Он, разумеется, послушно дождётся своего лаогуна в номере. Намотает его пижаму на кулак, включит телевизор без звука, будет смотреть новости с красной дорожки и ждать. И только когда близость разрядки стала невыносимой — когда тело выгнулось, как тетива, и в глазах потемнело от накатившего оргазма, — он прерывистым, срывающимся шёпотом склонился к самому уху Тянь Лэя: — Гэгэ, ты обязательно засияешь в Каннах. — Он выдохнул прямо в ухо, горячо, дрожа всем телом, кончая в кулак Тянь Лэя. — Мы ведь с тобой станем всемирно известны, да? Мы же самые красивые. Самые талантливые. Самые, блядь, безумные. И это всё наше. Только наше. Никто не узнает, что ты делал со мной за час до выхода. Никто. Это только наша тайна, правда? Тянь Лэй поцеловал его в мокрый висок, солёный от пота и слёз, и ничего не ответил. Потому что это и так было понятно. Потому что слова здесь были не нужны.