Цвет Хны и Тишина

Машина немного старая – серый седан с чёрной уже жизнь повидавшей обивкой сидений. В салоне пахнет кожаным ароматизатором и отцовским одеколоном – горьковатым, с нотами хвои. Этот запах Тэхён помнил с детства. Он ассоциировался с долгими поездками к морю, с задним сиденьем, полным подушек, с остановками на заправках, где отец покупал ему леденцы. Теперь путь лежит не к морю, а к больнице, и леденцы замеменяются пластиковым браслетом с фамилией на запястье. Он прижимался лбом к стеклу и смотрел бесцельно. Стекло было холодным, почти ледяным, и это немного помогало. Голова с утра казалась набитой ватой, обычное состояние после ночных таблеток. За окном проплывал пригород: серые бетонные заборы, разрисованные выцветшими граффити, пустырь с пожухлой травой, редкие берёзы с ещё голыми ветвями. Апрель только начинался, и весна пока не решалась показаться в полную силу. Небо висело низкое, слоистое, как старая простыня. Рыжие волосы рассыпались по плечам, лезли в глаза. Тэхён не убирал их. Ему нравилось смотреть на мир сквозь эту огненную завесу – так всё казалось чуть менее реальным, словно покрытым тёплой плёнкой. Он покрасился несколько месяцев назад, сразу после того, как врачи сказали про опухоль. Сам, в ванной, краской, которую нашёл в шкафу у матери. Получилось неровно. Где-то ярче, где-то темнее, но именно это ему и понравилось. Неаккуратно. Живо. Не как всегда. Мать обернулась с переднего сиденья. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени. Она не спала всю неделю, собирая документы, созваниваясь с клиникой, упаковывая его вещи. Но улыбалась старательно, слишком широко. – Тэ-я, мы почти приехали. Как ты? Он пожал плечами. Отлип от стекла и на коже осталось влажное пятнышко от дыхания. На стекле расцвёл маленький туманный цветок. – Нормально. Слово вышло коротким и вязким. Язык слушался плохо, таблетки всегда делали его медленным, как будто мысли добирались до губ через толщу воды. Мать поняла, в целом она всегда понимала. Просто кивнула и отвернулась обратно, сжав в руках сумочку. Отец вёл машину молча. Он вообще мало говорил в последнее время – с тех пор, как они вернулись из онкоцентра с заключением. Тэхён видел, как отец смотрит в зеркало заднего вида, ловит его взгляд и тут же отводит глаза. Так смотрят на что-то хрупкое, что страшно разбить. Машина свернула с трассы на узкую дорогу, обсаженную старыми тополями. Ветки ещё не распустились, но на кончиках уже набухли почки – крохотные, тугие, полные обещания. Тэхён засмотрелся на них. Ему вдруг подумалось, что он тоже как почка – внутри что-то зреет, растёт, только не листья, а совсем другое. Левиафан. Так он назвал это полгода назад, когда впервые увидел его в отражении больничного окна. Огромного, полупрозрачного, парящего под потолком. Сначала думал – галлюцинация от лекарств. Потом привык, теперь это был почти сосед. До друга он не дотягивает. Здание больницы выплыло из-за поворота. Старый корпус из желтоватого кирпича, выстроенный, наверное, ещё в советские годы. Высокие окна с белыми рамами, кое-где облупившимися. У входа пандус, клумба с многолетниками, ещё не проснувшимися после зимы. На подоконниках первого этажа, прямо за стёклами, стояли горшки с кактусами. Пузатые, колючие, пыльные наверное. Тэхён улыбнулся – кактусы в больнице. Кто-то их поливает? Или они просто живут сами по себе, как и всё здесь? Отец припарковался. Заглушил мотор. Несколько секунд в салоне было тихо. – Ну, вот и приехали, – сказал он негромко и поправил очки на переносице. Голос прозвучал глухо, будто сквозь подушку. Тэхён открыл дверцу. В лицо ударил апрельский ветер, холодный, пахнущий сырой землёй и чем-то неуловимо зелёным. Он поёжился и натянул рукава свитера почти до пальцев. Свитер был велик, он взял его специально, потому что тот пах домом, красками, сипидаром и мастерской, куда он больше не ходил с января, когда стало слишком тяжело стоять у мольберта. Мать вышла следом, засуетилась с сумками. Отец достал чемодан из багажника. Тэхён просто стоял и смотрел на входную дверь – стеклянную, с металлической ручкой, на которой висела табличка «Приёмное отделение». За дверью угадывался светлый вестибюль. – Идём? – мать коснулась его плеча. Он кивнул и двинулся к дверям. Вестибюль встретил запахом. Густым, слоёным – хлорка, разогретая еда из столовой и медицинский спирт. Линолеум на полу был вытерт до блеска, и в нём отражались лампы дневного света, висевшие под высоким потолком. Справа – стойка регистратуры с мутноватым оргстеклом. За ним сидела женщина в голубом халате, с усталыми глазами и седым пучком на затылке. – Фамилия? – спросила она, не поднимая головы. – Ким Тэхён, – ответила мать, протягивая папку с документами. Женщина долго перебирала бумаги. Тэхён стоял, переминаясь с ноги на ногу, и разглядывал вестибюль. У стены – пластиковые стулья, на которых сидели несколько человек. Пожилой мужчина с забинтованной ногой. Молодая женщина с ребёнком, который играл в телефоне. Все ждали. В углу, под потолком, висела камера наблюдения – маленький чёрный глаз, неподвижный и равнодушный. Тэхён подумал: видит ли камера то, что видит он? Вряд ли. Левиафана техника не ловит. Он вообще какой-то... аналоговый. – Третий этаж, палата триста пятая, – женщина вернула документы. – Лифт прямо по коридору. Процедурный лист отдадите медсестре на посту. Мать поблагодарила. Отец подхватил чемодан, и они пошли к лифтам. Лифт дребезжал. Старая кабина с зеркалом на задней стене и поручнем, обитым потрескавшимся пластиком. Тэхён вошёл последним. Двери закрывались медленно, с тяжёлым вздохом. Он смотрел на своё отражение – рыжие волосы, бледное лицо, тёмные круги под глазами. Вид не самый бодрый, но ему было всё равно. Третий этаж. Двери открылись. В коридоре было светлее, чем внизу, — здесь стены выкрасили в бледно-голубой, почти белый, и свет из окон лился свободно. Пол – светлая плитка, разложенная ровными квадратами. Кое-где виднелись трещины тонкие, как паутина, но плитка держалась. Тэхён пошёл по коридору, считая шаги. Это была старая привычка, ещё с детства. Двадцать один. Двадцать два. Слева – пост медсестры, где женщина в розовом халате что-то писала в журнале. Тридцать три. Двери палат белые, с номерами. Тридцать восемь. Триста пятая. Дверь была приоткрыта. Мать заглянула внутрь первой. – Ой, тут уже есть кто-то, – сказала она полушёпотом. – Ну, заходи, Тэ-я. Он шагнул в палату. Комната оказалась небольшой, но светлой – благодаря огромному окну во всю стену. Стекло было чистым, без разводов, и за ним открывался вид на больничный парк: голые деревья, пустые скамейки, дорожка, усыпанная прошлогодними листьями. Небо всё ещё серое, но в просветах облаков угадывалась синева. В палате стояли две койки, разделённые тумбочкой. Два стула с твёрдыми сиденьями. Шкаф для вещей. На потолке лампа в матовом плафоне. Стены кремовые, тёплого оттенка. На койке у окна сидел парень. Он был погружён в книгу с мягкой обложкой, потрёпанными уголками страниц. В ушах наушники, белые, беспроводные. Тёмные волосы, длинные, ниже плеч, собраны в низкий хвост. Несколько прядей выбились и свисали вдоль лица. Чонгук – как позже узнал Тэхён, не заметил их сразу. Он читал, слегка шевеля губами, словно проговаривая текст про себя. Потом он поднял голову. У него были большие глаза – тёмные, внимательные, с длинными ресницами. И он моргал. Часто-часто, быстрыми, почти птичьими движениями век. Моргал и тут же чуть поводил плечом, будто поправляя невидимый шарф. Это было мягко, почти грациозно, если можно так сказать о нервном тике. Тэхён замер. Он не пялился, просто смотрел. Потому что в этом моргании, в этом движении плечом было что-то... знакомое. Что-то о внутреннем шуме, который ищешь, куда бы деть. – Привет, – сказал Чонгук. Голос у него был спокойный, с лёгкой хрипотцой, будто он только что проснулся или долго молчал. – Я Чонгук. – Тэхён. Чонгук кивнул и снова опустил взгляд в книгу. Не стал разглядывать, не стал задавать вопросов. Просто вернулся к чтению, позволив Тэхёну осмотреться без свидетелей. Родители Тэхёна зашли следом, расстелили постель, распаковали вещи. Мать говорила что-то – про то, где лежат носки, про полотенце, про расписание процедур, которое нужно отдать медсестре. Тэхён слушал вполуха. Он смотрел на Чонгука. Тот читал, и плечо его иногда едва заметно вздрагивало. В такт этому вздрагиванию по странице пробегала тень от ресниц. Свет из окна падал на него мягко, золотил контуры. Тэхёну вдруг захотелось его нарисовать. Родители попрощались. Мать обняла его, долго, крепко, и от неё пахло теми же духами, что и всегда, жасмином и немного ванилью. Отец похлопал по плечу, сказал: «Мы на связи, звони». И они ушли, дверь закрылась с мягким щелчком. Тэхён остался вдвоём с Чонгуком. Он сел на свою кровать. Пружины скрипнули, звук получился жалобный, почти смешной. Достал из сумки скетчбук. Большой, в твёрдой обложке, с потёртыми углами, угольный карандаш и оглядел палату. Белые стены, штатив для капельницы у окна сейчас пустой, похожий на скелет какого-то металлического растения, тумбочка с облезлым лаком. На ней стакан с водой и чья-то забытая салфетка. И Чонгук. Тихий, как тень, в своём углу. Тэхён начал рисовать. Уголь ложился на бумагу мягко, линии выходили плавные, невесомые. Он не старался сделать портрет точным. Скорее: схватить ощущение: линия плеч, изгиб шеи, падающая прядь волос. Тень на странице. Чонгук не позировал – просто сидел и читал, но Тэхёну казалось, что он понимает, что его рисуют. Понимает и не возражает. Время тянулось медленно. За окном начали сгущаться сумерки – серый свет сменился сизым, потом синим. Чонгук наконец отложил книгу и вытащил наушники. Провод змейкой скользнул по одеялу. – Уже темно, – сказал он, глядя в окно. – Ты будешь включать свет? Тэхён пожал плечами. Он не заметил, как стемнело. Всё это время старательно рисуя. Чонгук встал и щёлкнул выключателем. Под потолком загорелась лампа: мягкая, тёплая, не режущая глаз. – Ты всегда такой спокойный? – спросил Тэхён. Голос всё ещё слушался плохо, слова выходили чуть замедленными. Чонгук обернулся. Моргнул медленно, осознанно, будто разрешая себе. – Нет, – сказал он. – Я просто стараюсь, музыка помогает. – От чего? – От шума внутри. Тэхён замолчал. Шум внутри. Он знал, о чём речь. У него самого внутри был целый океан: глубокий, тёмный, и где-то в толще воды плавало что-то огромное, полупрозрачное. Пока спало, ну или притворялось. В дверь постучали. Медсестра в розовом халате, принесла таблетки. На подносе стояли два пластиковых стаканчика: один с круглыми белыми пилюлями и бежевыми капсулами, другой с водой. Тэхён взял свои, проглотил, запил. Вода была тёплой, чуть пахла хлоркой. – Через полчаса отбой, – сказала медсестра. – Свет погашу, ночник вам оставлю. И тихо ушла. Тэхён лёг поверх одеяла, не раздеваясь. Свитер был тёплым, пах домом. Тело постепенно тяжелело и веки наливались свинцом. Мысли понемногу замедлялись, как пластинка, которую ставят на самую низкую скорость. Он смотрел в потолок. И там – появилось. Сначала просто рябь, как над горячим асфальтом в июльский полдень. Воздух дрогнул, поплыл. Потом сквозь эту рябь проступили очертания – огромный, полупрозрачный хребет, изогнутый плавной дугой. Бока, колышущиеся, словно от дыхания. Хвост, теряющийся где-то в углу. Левиафан. Он висел под самым потолком, не двигаясь. Заполнял собой почти всю комнату, но был невесомым. Сквозь него просвечивал ночник, и свет преломлялся, создавая на стенах мягкие радужные разводы. Тэхён вздохнул. – Опять ты, зараза. – Прошептал он. Чонгук повернул голову. Он только что улёгся, натянув одеяло до подбородка, и собирался надеть наушники. Но замер. Проследил взгляд Тэхёна – туда, в потолок. Он ничего не сказал, просто смотрел. – Ты его видишь? – спросил Тэхён. Губы еле шевелились, лекарство уже тянуло его в сон, как тёплое море затягивает пловца. Чонгук покачал головой, медленно. Без испуга. – Нет, – сказал он. – Но там кто-то есть? – Чуть приподнимаясь и склоняя голову спросил Чон. – Левиафан, – ответил Тэхён. Слова выходили густыми, тягучими. – Он тут живёт. Или мне кажется. Ты не бойся. Он добрый, просто большой. Повисла пауза. Чонгук смотрел в потолок ещё несколько секунд, потом перевёл взгляд на Тэхёна. На его лице было не удивление, не испуг, а какое-то тихое понимание. – Если он тебе мешает, – сказал он очень серьёзно, без тени насмешки, – я могу рассказать ему историю, чтобы он заснул. Тэхён моргнул. Медленно, с трудом, глаза уже закрывались сами. – Ты странный, – прошептал он. – Я знаю, – ответил Чонгук и слегка улыбнулся. Уголки губ дрогнули, но полноценной улыбки не вышло, только намёк. Лёгкий, как движение воды. Тэхён хотел сказать что-то ещё, но не смог. Сон накатил волной, тёплой и мягкой, и унёс его в темноту. Ночью в палате горел тусклый ночник. Маленькая лампочка над дверью, оставлявшая большую часть комнаты в полумраке. Тэхён спал на боку, подтянув одно колено к груди. Рыжие волосы разметались по подушке – как краска, пролитая на белый пол. Дышал он тихо, ровно. Чонгук не спал. Он сидел на своей кровати, прислонившись спиной к стене. Холодная поверхность немного бодрила. В наушниках не играло ничего – просто тишина, вакуум, в котором он иногда нуждался больше, чем в музыке. Он смотрел в потолок. Там было пусто. Ни ряби, ни тени. И всё же Чонгуку казалось, или правда? – что в углу что-то дрогнуло. Как марево, как дыхание кита под водой. Не страшное, а скорее грустное и очень тихое. Он думал о том, что сказал Тэхён. Левиафан. Огромный, полупрозрачный, живущий под потолком. Чонгук не считал это сумасшествием. Он вообще перестал верить в сумасшествие с тех пор, как его собственное тело начало жить отдельной жизнью – непроизвольно моргать, вздрагивать, выругиваться матом, который во многих моментах вообще не к месту. Если внутри может жить шум, почему снаружи не может жить кто-то ещё? Он представил, что бы рассказал Левиафану, если бы тот пришёл. Может, сказку про море – про тёплую воду, про то, как держит она тело и не даёт утонуть. А может стихотворение, которое он запомнил ещё в школе: про одинокий парус в тумане. Может, просто помолчал бы. Потому что иногда тишина – лучшая история. За окном ветер качал голые ветки деревьев, они скребли по окну. Не сильно, но звук моментами был. Тени на стене дрожали. Чонгук сидел скрестив ноги и смотрел, как спит Тэхён. Тот был похож на спящего лисёнка – рыжего, свернувшегося клубком, спрятавшего нос в подушку. Что-то в этом было щемящее, хрупкое, спокойное. Чонгук поймал себя на мысли, что хочет защитить этого парня. Не от болезни конечно – это было бы глупо. А от одиночества. И Чонгук сам понимает, что ему б тоже не помешал кто-то, кто будет нарушать его лично выведенные границы. Утро пришло серое, но без дождя. Свет сочился сквозь белые, ажурные облака, мягкий и рассеянный, как в старом кино. Тэхён проснулся поздно – почти в десять, что обычно ему не свойственно. Голова была тяжёлой, мысли вязкими. Тело всё ещё принадлежало не до конца ему, а вчерашним таблеткам. Он повернул голову. Чонгук уже не спал. Он сидел на кровати, поджав одну ногу к груди, и чистил апельсин. Пальцы у него были длинные, красивые. Кожура отделялась ровно, по спирали, и под ней обнажалась оранжевая мякоть в белой сетке прожилок. Пахло цитрусом – свежо, ярко, совсем не по-больничному. И это вызывает лёгкую улыбку. – Доброе утро, – сказал Чонгук, поднимая глаза. Сегодня он моргал чуть чаще обычного, но, кажется, не волновался по этому поводу. – Я взял тебе тоже, если тебе такое можно. Тут в столовой давали. Хочешь? Тэхён протёр глаза и сел. Свитер сбился набок, оголяя плечо. Он поправил его и молча принял из рук Чонгука половинку апельсина. — Можно, спасибо. Они ели молча, иногда конечно перекидывали взгляды друг на друга. Но в целом молчали. Дольки были сочные, сладкие, с лёгкой кислинкой. Сок тёк по пальцам. Тэхён облизывал их, не заботясь о приличиях, и Чонгук делал то же самое. Это было забавно, радовало. – Ты видел его ночью? – спросил Чонгук, вытирая руки о бумажную салфетку. И смотря на Тэ в полоборота. Тэхён кивнул. – Он был у тебя над кроватью, – сказал он. – Я проснулся на минуту. Он висел и смотрел на тебя. Я думал – может, перепутал. Или пришёл познакомиться с тобой. Чонгук задумался. Моргнул – быстро-быстро, а потом дыхание выровнялось, и тик ушёл. – Может, ему тоже скучно, – сказал он наконец. – Если он тут живёт, ему, наверное, одиноко. Тэхён смотрел на него долго. Очень долго. Лекарство ещё не до конца отпустило, и мысли текли медленно, но сквозь туман проступало что-то тёплое. – Ты первый человек, – сказал он наконец, – который не назвал меня сумасшедшим. А видел я его уже почти год. – Говоря это Тэ встал и подошёл к шкафу. Переодеться нужно, жарко стало. Чонгук покачал головой. Прядь волос упала на лицо, он заправил её за ухо и немного повернул голову к окну. – Не думаю, что ты сумасшедший, – сказал он чуть наколонив голову на бок. – Ты просто видишь больше и интересней. Он доел апельсин и отложил корки на тарелку. Плечо дёрнулось – лёгкий тик, почти незаметный. Тэхён уже переодевшись в белую футболку без принта, перехватил этот жест. – У тебя тоже что-то есть, – сказал он не вопрос, а утверждение. – Внутри. Чонгук пожал плечами. Движение вышло плавное, не дёрганое. – У всех что-то есть, по своей воле здесь не лежат, – ответил он. – Моё немного громкое, но я учусь делать его тише. – Получается? – Иногда, блять. Тэхён посчитав, что Чонгук выругнулся из-за раздражения замолчал и украдкой глянул на него. – Это один из моих тиков. Я матерюсь моментами. – Глядя на Тэ, он немного сминал свою простынь. Тэхён кивнув и откинулся на подушку. Потолок над ним был пуст – Левиафан уплыл, растворился в утреннем свете. Но ощущение присутствия осталось. Будто кто-то большой затаился за стеной и ждал вечера. – Я буду рисовать тебя сегодня, – сказал Тэхён вдруг. Чонгук удивлённо поднял брови. Моргнул несколько раз – но уже не часто, а обыкновенно, удивлённо. – Меня? Зачем? Тэхён потянулся за скетчбуком. Угольный карандаш сам прыгнул в руку. – Ты интересный, у тебя свет под кожей. Чонгук покраснел. Медленно, от шеи к щекам, и отвернулся к окну. Но уголки губ поползли вверх. Он не привык к таким словам. – Я не умею позировать. – Признался честно Чонгук, и потер свой затылок. – А ты не позируй, – Тэхён уже открыл чистую страницу. – Просто сиди, я сам всё сделаю. И он начал рисовать. Уголь ложился легко. Тэхён вёл линии медленно, почти нежно. Ему хотелось передать не форму, а суть – то, как Чонгук держит голову, чуть наклонив вправо. Как свет падает на его скулы. Как прядь волос касается ключицы. Всё это было важно. Важнее, чем диагнозы, процедуры и расписания. Чонгук сидел, глядя в окно. Он чувствовал взгляд Тэхёна – не тяжёлый, не изучающий, а мягкий, почти осязаемый, как солнечный зайчик. Внутри, в груди, что-то чуть теплело. Он не привык, чтобы на него так смотрели. Обычно люди либо отводили глаза от его тиков, либо смотрели с жалостью. Этот взгляд был другим. Умиротворяюще спокойным. В палате стояла тишина. Но не та, напряжённая, которую хочется заполнить словами. А другая – полая, уютная, как раковина, в которой шумит далёкое море. Только шорох угля по бумаге. Дыхание – одно чуть хрипловатое, другое размеренное. Свет серый, апрельский, но уже согретый чем-то новым. И высоко-высоко, за пределами видимого, плыл Левиафан. Медленно, величественно, как облако. Он ничего не говорил. Просто был. И, кажется, впервые за долгое время улыбался.