Цвет Хны и Тишина

Чонгук проснулся первым. Это было странно. Обычно он просыпался последним или не спал вовсе, глядя в потолок до рассвета. Но сегодня что-то изменилось. Может быть, дело было в том, что ночью он наконец-то уснул без наушников. Просто лёг, закрыл глаза и темнота приняла его мягко, без привычного шума внутри. Он сел на кровати, потянулся. Плечо дёрнулось – лёгкий утренний тик, почти рефлекторный. Чонгук уже не злился на него. Просто отметил краем сознания и отпустил. Солнце только-только показалось над крышами. Свет был золотисто-розовый, как разбавленный апельсиновый сок. Он лился через огромное окно и падал прямо на койку Тэхёна. Тот ещё спал. Рыжие волосы разметались по подушке, как осенние листья. Одна прядь прилипла к щеке. Тэхён дышал ровно, глубоко, и лицо его во сне было совсем другим: не таким резким, не таким колючим, беззащитным. Почти детским. Чонгук посмотрел на потолок. Там было пусто. Но ему показалось или воздух в углу чуть дрожал, как над тёплым асфальтом? – Доброе утро, – прошептал он в потолок. – Если ты там. Тишина. Чонгук усмехнулся и спустил ноги с кровати. Сегодня ему хотелось говорить. Это бывало редко – обычно слова застревали где-то на полпути, путались с тиками, терялись. Но сегодня горло было свободным, а мысли лёгкими. Он решил, что это хороший знак. Тэхён зашевелился примерно через полчаса. Сначала заворочался, потом сел, щурясь на свет. Свитер сбился, волосы торчали в разные стороны. Он был похож на сердитого лисёнка, которого разбудили слишком рано. – Сколько времени сейчас? – голос был хриплым, сонным. – Почти девять, – отозвался Чонгук. Он уже успел одеться и теперь сидел на стуле, листая книгу. – Ты проспал завтрак. – Да и чёрт с ним. – Я принёс тебе йогурт и булочку, они ещё тёплые. Тэхён уставился на него. Потом перевёл взгляд на тумбочку, где действительно стояли йогурт в пластиковом стаканчике и булочка в салфетке. – Ты сходил в столовую? Один? – Ну да. – Ты же вчера двух слов связать не мог. Чонгук пожал плечами. Плечо чуть дёрнулось. – Сегодня могу, ну и такое бывает. У меня вообще-то много слов, просто они не всегда выходят наружу. А сегодня выходят. Так что пользуйся моментом, он вдруг осёкся, мотнул головой и совершенно неожиданно выдал, – Блядь. Тэхён замер с булочкой в руке. – Это что сейчас было? – Тик, – Чонгук вздохнул и потёр переносицу. – Иногда проскакивает, я не хотел. Честное слово. – Ты сказал «блядь». Просто так? – Ну да, это как икота. Только матом, не обращай внимания. Тэхён медленно откусил булочку, прожевал и вдруг хмыкнул: – Знаешь, а это прикольно. Обычно тут все такие вежливые, аж тошнит. А тут бац, и «блядь», мне нравится. Чонгук уставился на него с недоверием. – Ты сейчас серьёзно? – Вполне, только не перебарщивай. А то медсестра решит, что ты ругаешься на неё, а не тикаешь. – Я контролирую, – Чонгук чуть улыбнулся. – Обычно при чужих сдерживаюсь, но с тобой расслабился, наверное. – Это комплимент? – Возможно. Тэхён доел булочку и запил её йогуртом, в голове потихоньку прояснялось. Он взял с тумбочки скетчбук, пролистал. Вчерашний рисунок – Чонгук у окна, с книгой и наушниками был почти закончен. Не хватало только теней на шее. – Я тебя дорисую сегодня, – сказал он. – Если ты не против. – Не против, – Чонгук отложил книгу. – Только давай сначала сходим в столовую. Ты поесть нормально должен, а не булочками питаться. И мне сказали, что там можно взять добавку апельсинов. Тэхён фыркнул. – Ты и апельсины. У тебя культ апельсинов? – Нет. Просто они вкусные и пахнут не как больница. А ещё, – он сделал паузу и с серьёзным лицом добавил: – Они, блядь, оранжевые. Тэхён не выдержал и рассмеялся. Смех вышел коротким, лающим – он вообще редко смеялся в последнее время, но этот парень с его внезапными ругательствами определённо того стоил. – Ладно, пошли в столовую, только если ты там опять выругаешься, я сделаю вид, что не знаю тебя. – Договорились, но я не обещаю. Они вышли в коридор. Утро окончательно вступило в свои права. В окна лился солнечный свет, где-то гремела тележка с лекарствами, пахло хлоркой и чуть-чуть кофе. Тэхён шагал чуть медленнее обычного – таблетки с ночи ещё не до конца выветрились, но идти было легче, чем вчера. Чонгук шагал рядом, иногда чуть вздрагивая плечом. – Слушай, – вдруг сказал он, – а если я при ком-то ещё выругаюсь, ты не будешь... ну, стыдиться? – Стыдиться? – Тэхён даже остановился. – С какой стати? Это часть тебя, как и мой кит. Если кто-то не понимает – это их проблемы. Чонгук помолчал, потом кивнул. – Ты странный, – сказал он. – Я знаю, – ответил Тэхён. И они пошли дальше. Столовая находилась на первом этаже. Это было просторное помещение с большими окнами и длинными столами, накрытыми клеёнкой в цветочек – такую обычно стелют на дачных верандах. Где-то гремели подносы, гудела микроволновка, пахло кашей и сладким чаем. Народу было немного. За одним столом сидела пожилая женщина с гипсом на руке, за другим – парень в спортивном костюме читал газету. У окна расположилась компания из двух человек, которые о чём-то оживлённо спорили. Вернее, спорил один. Второй молчал и улыбался. Первый: невысокий, с тёмными волосами, уложенными в аккуратную чёлку размахивал руками и говорил громко, но как-то очень заразительно. Его голос переливался, как ручей, и в нём было столько энергии, что, казалось, он может осветить всю столовую. – Нет, ты послушай, – горячился он, тыкая пальцем в стол. – Если бы у меня была аллергия на шоколад, я бы всё равно его ел. Просто потому что это шоколад, какой смысл жить без шоколада? Это как дышать без воздуха! – Ты драматизируешь, – спокойно ответил второй. У него были светлые волосы, острые черты лица и очень умные, внимательные глаза. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и вертел в пальцах пластиковую вилку. – Во-первых, шоколад не воздух. Во-вторых, без воздуха ты умрёшь за три минуты. Без шоколада – ну, станешь чуть менее счастливым, но живым. – Вот! Менее счастливым! А зачем мне такая жизнь? – Чимин, у тебя аллергия только на арахис. При чём тут шоколад? – Это философский вопрос, Юнги. Ты не понимаешь. Чонгук, который уже стоял у раздачи с подносом, невольно улыбнулся. Этот диалог был слышен на полстоловой. Тэхён стоял рядом, выбирая между омлетом и запеканкой. – Кто это? – спросил он, кивая в сторону шумной компании. – Понятия не имею, – ответил Чонгук. – Но они довольно громкие. – Это плохо? – Не знаю. Может да, а может и нет. Они взяли подносы и огляделись в поисках свободного места. Свободных столов было много, но тот самый парень – Чимин – вдруг обернулся и заметил их. – О! Новенькие! – он замахал рукой. – Идите к нам! У нас тут как раз философский диспут, нужны свежие мнения. Юнги вздохнул и потёр переносицу: – Чимин, ты их пугаешь. – Ничего я не пугаю, у них лица спокойные. Особенно у тебя, он ткнул пальцем в Тэхёна. – Ты выглядишь как человек, который может оценить глубину моих страданий. Тэхён приподнял бровь. – У тебя страдания? Из-за шоколада? – Из-за арахиса! Но гипотетически и из-за шоколада тоже. Чонгук тихо рассмеялся. Это был негромкий смех, но совершенно искренний, и Тэхён покосился на него с удивлением. Вчера Чонгук даже не улыбался, а сегодня смеётся. Они сели за стол. Чимин тут же придвинулся ближе, едва не опрокинув свой чай. – Я Чимин, – объявил он. – У меня аллергия на арахис, вчера случайно съел батончик мюсли, и теперь я тут. Наблюдение на два дня, но это скучно, так что давайте знакомиться. – Тэхён. – Чонгук. – О, у вас имена красивые. А вы с какого этажа? – Третий, – сказал Чонгук. – Палата триста пятая. – О, элита, – хмыкнул Юнги. – У нас второй этаж, палата двести семь. Я Юнги. У меня ничего серьёзного, просто мигрени. Хронические, но не смертельно, лежу вот на обследовании. – Он умный, – вставил Чимин. – Очень, но шутит странно. – Я не странно шучу, я шучу с сарказмом. Это разное. – Он вчера сказал медсестре, что его голова это «сложный механизм сбоя нейромедиаторов», и она пять минут стояла, моргала. – Она спросила, как я себя чувствую и я ответил. Чонгук снова рассмеялся, на этот раз громче. Чимин просиял. – А что вы едите? – спросил он, заглядывая в их тарелки. – О, омлет, Хороший выбор. Тут омлет ничего, только пересаливают иногда. А вчера давали гречку с чем-то, что притворялось мясом. Я спросил у повара: «Это кто?», а он обиделся. – И что ответил? – спросил Тэхён, невольно втягиваясь в разговор. – Сказал: «Куриная котлета». Я до сих пор не уверен, что это была курица. Юнги тихо засмеялся, и смех у него оказался неожиданно тёплым, почти детским. – Чимин у нас специалист по больничной еде, – пояснил он. – Уже третий раз за год лежит. – Это не моя вина! Просто арахис прячется везде. В мюсли, в соусах, даже в каких-то дурацких батончиках, которые выглядят как безобидные. Я уже думаю сделать татуировку на лбу: «Не кормить арахисом». – И какая будет реакция? – спросил Чонгук. – На татуировку? – Осуждение бабушки в очереди, но зато никакого арахиса. – Логично, – кивнул Тэхён. Они ещё немного поговорили о еде – Чимин делился советами, как выпросить у поваров добавку компота, а Юнги вставлял сухие комментарии о том, что компот тут «подозрительно напоминает разбавленный кисель, но киселя они не дают, что является философской загадкой». Потом разговор как-то сам собой перетёк на жизнь за пределами больницы. – Я танцую, – сказал Чимин, и глаза его загорелись. – Современная хореография. У меня студия в центре города, я там преподаю. Как выпишусь, так сразу обратно. У меня ученики, они без меня там разболтаются. – А что танцуешь? – спросил Чонгук с интересом. – Всё. Контемпорари, хип-хоп, иногда джаз. Но больше всего люблю импровизацию, включаешь музыку и тело само придумывает историю. – Это красиво звучит, – сказал Тэхён. – Я бы нарисовал, как ты танцуешь. Если бы увидел. – О! – Чимин всплеснул руками. – Давай! Когда меня выпишут приходи в студию, я станцую, а ты нарисуешь. Будет арт-коллаборация. – Замётано. – А ты чем занимаешься? – спросил Чимин у Юнги. – Философию преподаю в университете, – ответил тот, размешивая чай. – Этика, эстетика, немного логики. Студенты считают, что я слишком строгий. – Он не строгий, – перебил Чимин. – Он просто задаёт вопросы, на которые никто не может ответить, и сидит с таким лицом, будто всё знает. А на самом деле он просто любит тишину. – Вот это правда, – признал Юнги. – Я люблю тишину, но с Чимином это недостижимый идеал. Чимин пихнул его локтем, и Юнги даже не сделал вид, что ему больно. – А ты? – Чимин повернулся к Чонгуку. – Чем увлекаешься кроме книг? – Музыкой, – ответил Чонгук. – Я много слушаю, раньше сам пытался писать, но потом... всё как-то затихло. А сейчас в основном слушаю эмбиент, lo-fi, иногда классику. В наушниках тишина, которую можно контролировать. – Круто, – кивнул Чимин. – А ты? – он посмотрел на Тэхёна. – Я рисую, – коротко сказал Тэхён. – Углём, карандашом, иногда красками, но краски сюда не взял. Они пахнут сильно. – Рисуешь прямо здесь? В палате? – Да, вон его уже нарисовал, – он мотнул головой в сторону Чонгука. Чимин ахнул и захлопал в ладоши. – Покажешь? Ну пожалуйста! – Может, потом, – Тэхён вдруг смутился. –Он ещё не закончен. – Мы придём к вам в гости, – безапелляционно заявил Чимин. – Юнги, мы же можем? У них третий этаж, там, наверное, вид из окна лучше. – У нас вид на парк, – сказал Чонгук. – И на закат, приходите. – Обязательно! В этот момент Чонгук хотел что-то добавить, но вместо этого вдруг выдохнул сквозь зубы: – Чёрт. – Что? – встрепенулся Чимин. – Ничего, это тик, — Чонгук поморщился. – Простите, иногда вырывается. Я стараюсь контролировать, но... – Да ладно! – Чимин замахал руками. – Ты из-за этого переживаешь? У нас тут у каждого что-то. Юнги вчера назвал свою мигрень «экзистенциальным бунтом нейронов», а я чихаю так, что в соседнем крыле слышно. Подумаешь – «чёрт». – Вообще-то, там было не только «чёрт», – пробормотал Чонгук. – А что? – Чимин наклонился вперёд, глаза его блестели от любопытства. – Ну... «блядь» тоже бывает. Чимин на секунду завис, а потом расхохотался так громко, что на них обернулась пожилая женщина с гипсом. – Господи, да это лучший тик, который я когда-либо слышал! – выдохнул он сквозь смех. – Ты просто обязан использовать это в творчестве. Представь: lo-fi бит, и на фоне мягкое «блядь», будет хитом. Юнги тоже улыбался, хотя и пытался сохранять невозмутимость. – С точки зрения философии, – сказал он, – неконтролируемая вербальная реакция – это чистая форма экзистенциального протеста. Ты, сам того не желая, выражаешь абсурдность бытия. Я бы на твоём месте этим гордился. – Спасибо, – Чонгук выдохнул, и уголки его губ поползли вверх. – Я не думал об этом в таком ключе. Тэхён, который всё это время молча слушал, вдруг подал голос: – А можно вопрос? К тебе, Юнги. – Давай. – Ты сказал: мигрени с аурой. Какая она? Ну, аура. Юнги задумался. Отставил чашку, сложил руки перед собой. – У меня по-разному. Иногда..это пятна перед глазами, как если бы ты посмотрел на лампу и потом отвёл взгляд. Иногда онемение в пальцах, а однажды, он усмехнулся, я сидел на лекции и вдруг понял, что не могу читать текст. Буквы были, я их видел, но они не складывались в слова. Как будто кто-то украл смысл. – Жутко, – сказал Чонгук. – Да, но длилось всего минут десять. Потом началась головная боль, и всё встало на свои места. Я тогда сказал студентам, что это была демонстрация концепции абсурда по Камю. Они поверили. – Ты шарлатан, – с восхищением сказал Чимин. – Я всегда знал. – Я креативный преподаватель. Тэхён улыбнулся, он редко встречал людей, которые говорили бы о своих симптомах так: без страха, без жалоб, с иронией и даже щегольством. Это было... заразительно. – А ты? – спросил Юнги, глядя на Тэхёна. – Если можно спросить. Ты упомянул, что у тебя... галлюцинации? Тэхён помедлил. Потом сказал, спокойно и ровно: – Да, я вижу кита. Огромного, полупрозрачного, он плавает под потолком. Я зову его Левиафан. За столом повисла пауза. Но она не была неловкой, скорее уважительной. – Кит, – повторил Юнги. – Это красиво. В мифологии Левиафан – это существо хаоса, но ты говоришь он добрый? – Да, просто большой. И ему, наверное, одиноко. – Как и всем нам, – неожиданно серьёзно сказал Чимин. – Мы тут все немножко Левиафаны, только в палатах. Никто не засмеялся, потому что это была правда. Они просидели в столовой ещё полчаса. Говорили о музыке, Чонгук обещал скинуть Чимину плейлист, когда выпишется. Говорили о кино и Юнги утверждал, что лучшие фильмы те, где ничего не происходит, а Чимин кричал, что это скучно. Говорили о том, кто как попал в больницу: Юнги привезла жена, Чимина друг, Тэхёна родители, а Чонгук приехал сам, на такси, с рюкзаком книг и наушниками. – Ты приехал сам? – переспросил Тэхён. – Ну да, а что? – Просто... странно, обычно кого-то привозят. – Мои родители далеко, – Чонгук пожал плечами. Плечо дёрнулось. – Они хотели приехать, но я сказал, что не надо. – Ты молодец, – тихо сказал Чимин. – Или просто упрямый, – добавил Юнги. – Это одно и то же, – улыбнулся Чонгук. –Блядь. Последнее слово вырвалось неожиданно даже для него самого. Чимин прыснул, Юнги покачал головой, но улыбка стала шире, а Тэхён просто положил руку на стол и сказал: – Вот теперь ты точно свой. Когда они возвращались в палату, Чонгук вдруг остановился у лестницы. – Тэхён. – М? – Спасибо, что сказал им про Левиафана. И про меня, что не стыдишься. Тэхён пожал плечами. – А чего мне стыдиться? Ты – это ты. Кит – это кит, они нормальные ребята. – Особенно Чимин. Он громкий, но в хорошем смысле. – А Юнги умный. Я думаю, он мог бы понять про кита, по-настоящему понять. – Может быть, – Чонгук посмотрел в окно. Солнце поднялось выше, и свет стал белее, резче. – Знаешь, я сегодня впервые за долгое время не хотел, чтобы день заканчивался. Тэхён ничего не ответил, но про себя подумал: он тоже. Вечером, когда медсестра принесла таблетки, Тэхён проглотил их и лёг, глядя в потолок. Там было пусто, но он знал – Левиафан где-то рядом. Просто сегодня решил не показываться, может, ему тоже понравились новые знакомые. Может, он плавал где-то над вторым этажом, разглядывая Юнги и Чимина. – Чонгук, – позвал он тихо. – Да? – Ты говорил, что слов у тебя много, но они не всегда выходят. Почему сегодня вышли? Чонгук помолчал. Потом ответил: – Наверное, потому что ты им разрешил. И они – Чимин с Юнги тоже разрешили. Даже когда я сказал «блядь», они не скривились. Это редкая штука. – Ты им понравился. – Я знаю, это непривычно. – Привыкай, – Тэхён зевнул. – Потому что теперь мы в одной лодке. Или в одном ките. – В ките, – Чонгук усмехнулся. – Мне нравится эта метафора. Тэхён закрыл глаза. Лекарство уже тянуло в сон, но одна мысль успела мелькнуть, прежде чем он провалился в темноту: «Сегодня был хороший день. Очень хороший. Даже если завтра приплывёт Левиафан – я справлюсь. У меня теперь есть с кем говорить о китах». Ночью Чонгук лежал без сна. За окном шумел ветер, тени деревьев дрожали на стене. Плечо чуть подёргивалось, но он не злился, просто гладил одеяло ладонью, как успокаивают нервного зверька. Он думал о том, как много всего случилось за один день. Новые люди. Смех. Разговоры о танцах, философии, музыке. И фраза Тэхёна: «Ты – это ты. Кит – это кит». Может, это и есть лекарство, думал Чонгук. Не таблетки. Не процедуры. А кто-то, кто смотрит на тебя и говорит: «Ты – это ты». В углу палаты чуть дрогнул воздух, как дыхание кита. – Спокойной ночи, Левиафан, – прошептал Чонгук. – Завтра познакомлю тебя с Чимином. Он громкий, но ты привыкнешь. И тишина ответила ему теплом.