Цвет Хны и Тишина

Телефон зазвонил в середине дня. Тэхён как раз сидел на подоконнике, снова по-турецки, скетчбук на коленях, угольный карандаш в пальцах. Он рисовал парк. Голые ветки, пустые скамейки, редких прохожих, которые кутались в куртки. Апрельский ветер гнал по дорожкам прошлогодние листья, и в этом было что-то правильное? как будто мир тоже ждал, когда его наконец вылечат. Телефон завибрировал на тумбочке. Экран засветился: «Мама». Тэхён отложил карандаш и потянулся к телефону. Чонгук, который читал на своей кровати, поднял голову. – Мама? – спросил он одними губами. Тэхён кивнул и провёл пальцем по экрану. – Да, мам. – Тэ-я! – голос у мамы был взволнованный, но она старалась говорить более сдержанно. – Как ты? Мы с папой хотели приехать сегодня, но он задержался на работе. Может, завтра? – Не надо, мам. У меня тут всё нормально, правда. – Ты хорошо ешь? Тебе хватает йогуртов? Я могу привезти домашние, тут бабушка передала варенье клубничное... – Мам, – перебил он мягко. – Всё хорошо. У меня тут... сосед хороший, составляет мне компанию. Не скучно в общем. Чонгук на соседней кровати чуть улыбнулся и уткнулся в книгу, делая вид, что не слушает. – Сосед? – мама оживилась. – Хороший всё же мальчик? – Очень хороший, – Тэхён посмотрел на Чонгука. Тот старательно не поднимал глаз, но уши у него начали заметно розоветь. – Читает много, апельсины чистит. И он... ну, с ним не скучно. – Это замечательно, Тэ-я. Я рада, что ты не один. А как твоё... ну, ты понимаешь. Левиафан? Тэхён помолчал, он не ожидал, что мама назовёт кита по имени. Когда он впервые рассказал ей про галлюцинацию, она заплакала. А теперь вот называет по имени, как члена семьи. – Пока не приплывал, – сказал он. – Уже пару дней, наверное отдыхает. – Или ему тоже понравился твой сосед, –вдруг сказала мама, и в голосе её мелькнула тёплая, почти лукавая нотка. – Кстати, как его зовут? – Чонгук. – Красивое имя, передавай ему привет от нас с папой. – Передам. – Тэ-я – мама помедлила. – Ты звучишь... по-другому. М.. намного лучше. Я не знаю, в чём дело, но я рада. Тэхён прикрыл глаза. Ему вдруг стало тепло, но не от солнца, а изнутри. – У меня просто хорошие дни, мам. Бывает. – Я люблю тебя. – Я тоже. Он положил трубку, в палате повисла мягкая тишина. Такая, какая бывает после хорошего разговора, когда слова ещё немного висят в воздухе. – Мама передаёт тебе привет, – сказал Тэхён. Чонгук оторвался от книги. – Мне? Она меня знает? – Теперь знает, я сказал ей, что ты хороший. – Ты меня почти не знаешь, а уже говоришь маме, что я хороший. – Я знаю достаточно. Чонгук отложил книгу. Встал, подошёл к окну и встал рядом с подоконником, на котором сидел Тэхён. Теперь они были почти на одном уровне. Чонгук стоял, Тэхён сидел, и их лица оказались ближе, чем обычно. – А что ты ещё про меня знаешь? – спросил Чонгук, голос у него был тихий, с любопытством. Тэхён задумался. – Знаю, что ты любишь тишину, но не боишься громких людей. Знаю, что ты чистишь апельсины по спирали и это красиво. Знаю, что у тебя внутри шум, но ты учишься делать его тише. Знаю, что ты веришь в моего кита, хотя ни разу его не видел. – И всё? – Ещё знаю, что ты краснеешь, когда я на тебя долго смотрю...вот как сейчас. Чонгук действительно покраснел, отвернулся к окну, но уголки губ поползли вверх. – Ты невыносим, – пробормотал он. – Мне говорили. – Кто? – Врачи, медсёстры, друзья, мама иногда. Чонгук тихо рассмеялся, потом вдруг посерьёзнел. – А хочешь, я тоже про тебя расскажу? Что я знаю. – Ну давай. Чонгук набрал воздуха. Он говорил медленно, но без запинок, слова сегодня выходили легче, чем обычно. – Ты красишь волосы, потому что это единственное, что ты можешь контролировать. Ты рисуешь людей, которых считаешь красивыми, но красота для тебя не внешность, а свет. Ты назвал опухоль китом, потому что страшное легче любить, когда у него есть имя. И ты... – он замолчал на секунду, – ты боишься, что после операции станешь другим. Не из-за боли, а потому что можешь забыть что-то важное. Тэхён смотрел на него не моргая. – Откуда ты... – Я слушал, – просто сказал Чонгук. – Ты говоришь, даже когда молчишь. В этот момент дверь открылась, без стука, как всегда. – Мы принесли конфеты! – объявил Чимин с порога. – Юнги сказал, это аморально, но я сказал, что мораль у нас понятие растяжимое. Юнги зашёл следом, держа в руках маленький бумажный пакет. – Вообще-то, – заметил он, – я сказал, что это аморально, но всё равно пошёл с тобой. Сами делайте выводы. Чимин уже плюхнувшись на кровать Тэхёна начал высыпать на одеяло горсть конфет в ярких фантиках: карамельки, шоколадные, несколько леденцов на палочках. – У медсестёр на посту целый склад, – пояснил он. – Они отбирают у пациентов вкусное и прячут, но мы с Юнги провели разведку боем. Юнги отвлекал, а я добывал. – Я не отвлекал, – уточнил Юнги. – А задавал медсестре вопрос о её отношении к философии сознания. Ну она задумалась, её проблема. – На пять минут! – Чимин засиял. – Я успел взять всё, что висело на краю. Чонгук взял леденец на палочке, покрутил в пальцах. Тэхён выбрал шоколадную в золотой фольге. – Вы сумасшедшие, в хорошем смысле.– сказал он с уважением. – Мы креативные, – поправил Юнги. – Это разное. Они расселись по палате. Чимин устроился на полу, скрестив ноги, и сразу стал похож на школоту. Юнги занял стул, положив ногу на ногу. Чонгук остался у окна, Тэхён на подоконнике. Конфеты хрустели фантиками, в палате запахло карамелью и шоколадом. – А что у вас происходит? – спросил Чимин, разворачивая леденец. – У нас на втором скука смертная, новенький в коридоре учит всех играть в шахматы, но он жульничает. – Как можно жульничать в шахматах? – удивился Чонгук. – Не знаю, но он умудряется, Юнги с ним вчера играл и проиграл. – У меня болела голова, – сказал Юнги невозмутимо. – У него не болела голова. Он просто не хотел признавать, что новенький хитрее. Юнги пожал плечами: – В шахматах, как и в жизни, иногда полезно проиграть. Учишься смирению. – О, кстати о жизни, – Чимин перевёл взгляд на Тэхёна и Чонгука. – У вас тут, я смотрю, всё хорошо? Какие-то вы... светитесь. Чонгук подавился леденцом, Тэхён закашлялся. – Нормально, – сказал он. – Всё нормально. – Ага, – Чимин улыбнулся своей фирменной улыбкой: широкой, тёплой и слегка хитрой. – «Нормально» – это когда сидишь на подоконнике, а он рядом стоит, и вы смотрите друг на друга как в слопливой дораме. – Мы не смотрели. – Смотрели, я как зашёл сразу увидел. Юнги кашлянул в кулак, кажется, чтобы скрыть смех. – Чимин, – сказал он, – ты смущаешь людей. – Я не смущаю, а помогаю. Иногда люди сами не замечают, что с ними происходит. А я замечаю.. у меня к этому талант. – Это не талант, это бестактность, – поправил Юнги. – Но в твоём случае она работает. Тэхён и Чонгук переглянулись. Чонгук всё ещё держал леденец в руке и, кажется, забыл о нём. – Ладно, – сказал вдруг Чимин, поднимаясь с пола. – Раз уж мы здесь, давайте что-нибудь делать. А то я скоро выпишусь, а у нас даже общих воспоминаний не будет. – Какие воспоминания ты хочешь? – спросил Тэхён. – Ну... что-нибудь красивое. Юнги, предложи что-нибудь философское. Юнги задумался. Посмотрел в окно, солнце уже клонилось к вечеру, свет становился золотым и длинным. – Можно пойти на крышу, – сказал он. – У нас есть крыша? – Чонгук удивился. – Есть, технический выход на пятом этаже. Дверь обычно закрыта, но я знаю, где ключ. Ну, точнее, я знаю, что замок там сломан. – Откуда ты это знаешь? – спросил Чимин. — Я философ, исследую границы возможного. Чимин присвистнул. – Юнги, ты меня пугаешь, в хорошем смысле. – Пойдёмте, – Тэхён вдруг спрыгнул с подоконника. – Я хочу увидеть небо. Чонгук посмотрел на него и кивнул. ... Крыша оказалась плоской, с невысоким парапетом и старыми вентиляционными трубами, торчащими кое-где, как грибы. Пол был выложен рубероидом, кое-где в трещинах пробивалась трава. Отсюда открывался вид на больничный парк, на город за ним и на небо: огромное, бескрайнее, залитое закатом. – Ого, – выдохнул Чимин. – Вот это нихуя себе видок. – Я же говорил, – сказал Юнги, но голос его звучал мягче обычного. Они встали у парапета: четверо пациентов с конфетами в карманах и ветром в волосах. Солнце садилось медленно, окрашивая облака в розовый и оранжевый. Где-то далеко гудел город, но здесь, наверху, было тихо, только ветер и дыхание. – Красиво, – прошептал Чонгук. Тэхён стоял рядом, их плечи почти соприкасались. Он чувствовал тепло Чонгука даже сквозь одежду или ему так казалось. Ветер трепал его рыжие волосы и бросал пряди на лицо. – Замёрзнешь же, – сказал Чонгук, заметив, как Тэхён поёжился. — Немного можно. Чонгук помедлил. Потом стянул с себя толстовку: серую, мягкую, с вытянутыми рукавами и протянул Тэхёну. – Держи. – А ты? – Мне не холодно. У меня... ну, шум внутри греет или что-то такое. Тэхён принял толстовку. Она была тёплой. Пахла стиральным порошком и чем-то ещё, едва уловимым...наверное, просто Чонгуком. – Спасибо, – сказал он и натянул её через голову. Рукава оказались длинноваты, он подвернул их. Чонгук смотрел на него: на рукава, на рыжие волосы, на острые ключицы, выглядывающие из ворота, и думал, что никогда не видел ничего красивее. «Так, – сказал он себе. – Это уже как-то серьёзно». Чимин и Юнги стояли чуть поодаль. Чимин показывал на облака и говорил, что вон то похоже на кролика, а вон то на дракона. Юнги возражал, что на дракона похожи все облака. – Ты просто не умеешь фантазировать! – возмущался Чимин. – Я умею, просто дракон – слишком очевидная метафора. – Тогда что это, по-твоему? – Экзистенциальная неопределённость. Чимин закатил глаза, но было видно... ему всё нравится. Тэхён и Чонгук не слушали их. Они стояли чуть в стороне и смотрели на закат. – Чонгук, – позвал Тэхён. – М? – Помнишь, ты вчера спросил... можно ли взять меня за руку? – Помню. – А если я сегодня спрошу? Чонгук повернулся к нему. Сердце забилось быстрее, и тик лёгкий, плечевой проскочил, но он даже не поморщился. – Тогда я скажу «да». Тэхён медленно, почти невесомо взял его за руку. Их пальцы переплелись, как вчера, но сегодня это было по-другому. Вчера это было открытие, сегодня новая привычка. – Мне это нравится, – сказал Чонгук тихо, – ну...что ты спрашиваешь. – Я не хочу делать то, к чему ты не готов. – Я ко всему готов, если это с тобой связано. Они стояли так несколько минут, закат уже догорал, небо становилось сиреневым. Где-то внизу зажглись фонари, жёлтые цепочки вдоль больничных дорожек. – Эй, голубки! – крикнул Чимин. – У нас тут дракон против экзистенциальной неопределённости. Идите судить. – Мы не голубки, – буркнул Тэхён, но руки не отпустил. – Конечно, нет, – Чимин широко улыбнулся. – Вы просто два человека, которые держатся за руки на крыше. Совершенно случайно. – Это не случайно, – сказал Чонгук, но услышал только Тэхён. И улыбнулся. Когда солнце окончательно село и на крыше стало холодно, они вернулись в палату. Юнги и Чимин пошли к себе, пообещав завтра заглянуть снова. – У вас тут хорошо, – сказал Чимин на прощание. – И конфеты ещё остались. – Приходите, – ответил Чонгук. Когда дверь закрылась, Тэхён снял толстовку и протянул Чонгуку. – Держи...м спасибо. – Можешь оставить, она тебе идёт. – Серьёзно? – Серьёзно, мне она всё равно велика немного. А тебе как раз. Тэхён хотел возразить, но не стал. Вместо этого он снова натянул толстовку через голову. Она была мягкой, уютной и пахла Чонгуком. – Тогда я её пока заберу, – сказал он. – Ну на время. – Забирай насовсем. – Это слишком щедрый подарок. – А это и не подарок, – Чонгук чуть улыбнулся. – Это, как флаг. Будешь носить значит, ты мой...сосед. – И всё? – И не только. Они посмотрели друг на друга, в палате было тихо. Ночник ещё не включили, горела только лампа под потолком, и свет был мягким, желтоватым. – Чонгук, – сказал Тэхён. – Да? – Можно я тебя нарисую? Не так, как обычно. По-другому. – Как? – Ближе. Чонгук сглотнул. – Рисуй. Тэхён сел напротив, не на кровать, а на стул, который придвинул почти вплотную. Взял скетчбук и карандаш. Чонгук сидел на своей кровати, скрестив ноги, и смотрел на него, их колени почти соприкасались. – Как мне сидеть? – спросил Чонгук. – Как хочешь, просто будь. Тэхён начал рисовать, уголь двигался по бумаге медленно, осторожно. Он рисовал не форму, а тень. Не черты, а выражение. То, как Чонгук смотрит на него, то, как его ресницы отбрасывают тень на щёки. То, как губы чуть приоткрыты, будто он хочет что-то сказать, но не решается. Чонгук смотрел на Тэхёна и думал: как странно, что кто-то может видеть его так: без страха, без жалости, с интересом художника и теплом человека. И как странно, что этот кто-то сидит сейчас в его толстовке, с рыжими волосами, собранными в неряшливый пучок, и рисует его, как что-то прекрасное. – Тэхён, – прошептал он. – М? – Я, кажется... – Что? Чонгук хотел сказать: «Я, кажется, влюбился». Но слова застряли, не из-за тика, а из-за того, что это было слишком важно, чтобы произнести вслух. – Ничего, – сказал он. – Продолжай. Тэхён отложил карандаш, посмотрел на рисунок, потом на Чонгука. – Ты хотел что-то сказать. – Нет, правда, ничего. – Чонгук. Ты смотришь на меня так, будто у тебя внутри целый океан слов, которые ты не выпускаешь. Давай, сказал А – говори Б. Чонгук выдохнул, лечо дёрнулось: тик, лёгкий и уже привычный. Он уже не злился на него, просто принимал как часть себя. – Я хотел сказать, – начал он, и голос дрогнул, – что я никогда... никогда не думал, что кто-то может смотреть на меня так, как ты. Что кто-то увидит во мне не тики, не шум, а что-то... красивое. И когда ты рисуешь меня, я чувствую себя настоящим. Как будто я существую не просто так. Тэхён слушал, не перебивал. А когда Чонгук замолчал, он отложил скетчбук и взял его за руку. – Ты существуешь не просто так, – сказал он. – Ты существуешь, потому что без тебя эта палата была бы просто палатой. Без тебя Левиафану некому было бы рассказывать сказки. Без тебя мне было бы не с кем есть апельсины. – Ты преувеличиваешь. – Я художник, я никогда не преувеличиваю. Чонгук почувствовал, как на глаза наворачивается что-то горячее. Он заморгал, на этот раз не из-за тика. – Можно я тебя обниму? – спросил он, и голос прозвучал совсем тихо, почти по-детски. – Конечно. Они обнялись. Сидя на кровати, неловко, потому что колени мешали, и скетчбук чуть не упал, и Тэхён всё ещё был в толстовке Чонгука. Но это было самое настоящее объятие из всех, что у них когда-либо были. Чонгук уткнулся лицом в плечо Тэхёна, вдыхая запах своей собственной толстовки, смешанный с чем-то ещё: красками, углём, апрелем. Тэхён гладил его по спине медленно, успокаивающе. – Ты дрожишь, – сказал Тэхён. – Это не тик. Я сам дрожу. – Я знаю. Они сидели так долго, может, минуту. Может, пять, в палате стемнело, только ночник горел у двери. Когда они отстранились, Чонгук посмотрел на Тэхёна и увидел, что у того тоже мокрые ресницы. – Ты плачешь? – спросил он. – Немного, – признался Тэхён. – Но это не плохие слёзы. – А какие? – Хорошие, давно их не было. Чонгук улыбнулся. Протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, вытер слезу с его щеки. – У тебя кожа тёплая, – сказал он. – Это потому что я в твоей толстовке. – Нет, это потому что ты – это ты. Их лица были близко, очень близко. Тэхён видел каждую ресницу Чонгука, каждую крошечную родинку под губой. Чонгук видел, как у Тэхёна расширены зрачки и не от таблеток. – Чонгук, – прошептал Тэхён. – Да? – Я сейчас кое-что сделаю. Если ты не хочешь скажи, я тебя пойму. Чонгук не ответил словами, он просто чуть подался вперёд. Тэхён наклонился и поцеловал его. Поцелуй вышел осторожным, почти невесомым, как будто они оба боялись спугнуть момент. Губы Тэхёна были сухими и тёплыми. Губы Чонгука дрожали, но не от тика, а от волнения. Это длилось всего несколько секунд, потом Тэхён отстранился. – Ну вот, – сказал он. – Теперь ты не можешь говорить, что никогда не целовался. Чонгук открыл глаза. Он и не заметил, когда закрыл их. – Это было... – он запнулся. – Что? – Как море, – сказал он. – Тёплое и не страшное. – Опять море, ты зациклен на нём. – Потому что я его никогда не видел. А теперь, как будто увидел. Тэхён улыбнулся. – Тогда надо будет повторить, чтобы ты запомнил. – А я уже запомнил, я вообще много чего запомнил за эти дни. – Что например? – Например, как ты рисуешь меня спящим. Как ты сказал маме, что я хороший. Как ты взял меня за руку на крыше. Как ты сейчас... – он коснулся своих губ кончиками пальцев. – Вот. Тэхён смотрел на него, и в груди разливалось тепло, такое же огромное, как Левиафан, но совсем не страшное. – Я рад, что мы встретились, – сказал он. – Хоть и здесь... и так. – Я тоже рад. Ночью они лежали на своих койках, но что-то изменилось. Граница между кроватями стала тоньше, прозрачнее. Как будто Левиафан, который всё ещё где-то плавал, размыл её своим полупрозрачным телом. – Чонгук, – позвал Тэхён в темноте. – Да? – Завтра ещё раз? – Что именно? – Всё. Чонгук улыбнулся в подушку. – Завтра будет всё, обещаю тебе. И уснули они почти одновременно, каждый со своей улыбкой, каждый со своим теплом внутри. А за окном апрельский ветер качал голые ветки, и где-то далеко, за облаками, плыл невидимый кит.