Цвет Хны и Тишина

Утро началось с того, что Тэхён проснулся раньше Чонгука. Это было настолько неожиданно, что он несколько секунд просто лежал, моргая в потолок, и пытался понять не сон ли это. Обычно таблетки держали его в постели до девяти, а то и дольше. Но сегодня он открыл глаза в начале шестого, и мир не был вязким. Мысли текли свободно, не спотыкаясь друг о друга. Голова была ясной, почти звенящей. Левиафана под потолком не было. Только солнечный квадрат на побелке и тонкая трещина, которую Тэхён заметил ещё в первый день. Она шла от угла к центру, как русло реки. Он повернул голову. Чонгук спал. Одеяло сползло почти до пояса, одна рука свесилась с кровати, пальцы едва касались пола. Тёмные волосы разметались по подушке, и в утреннем свете они отливали не то синим, не то каштановым. Дышал он тихо, почти беззвучно, только ресницы чуть подрагивали. Во сне лицо его было спокойным, разглаженным, ни намёка на то напряжение, с которым он обычно следил за своими тиками. Тэхён поймал себя на том, что смотрит слишком долго. «Красивый», подумал он и тут же мысленно одёрнул себя. Но мысль никуда не делась. Она просто легла где-то между рёбер, тёплая и немного неудобная, как камешек в ботинке. Не мешает идти, но напоминает о себе при каждом шаге. Он сел на кровати, потянулся. Нащупал на тумбочке скетчбук. Несколько секунд смотрел на спящего Чонгука, потом открыл чистую страницу и начал рисовать. Уголь ложился легко, почти сам. Линия плеча, изгиб шеи, прядь волос упавшая на лицо. Тэхён работал быстро, боясь упустить момен. Этот свет, эту позу, это выражение покоя. Он не рисовал портрет в классическом смысле. Скорее настроение. Тишину, принявшую форму человека. Чонгук пошевелился. Ресницы дрогнули, он медленно открыл глаза и несколько секунд смотрел прямо на Тэхёна, ещё не до конца проснувшись. – Ты меня рисуешь? – голос был хриплым со сна, низким и каким-то беззащитным. – Да, – Тэхён не опустил карандаш. – Ты красиво спишь. Чонгук моргнул. Потом медленно сел, приглаживая волосы ладонью. Щёки чуть порозовели. – Ты это... серьёзно? – Я похож на шутника? – Иногда. – Ну, тогда считай, что пошутил, – Тэхён захлопнул скетчбук и отложил его в сторону. – Но рисунок я всё равно оставлю. Чонгук потянулся за стаканом воды. Плечо дёрнулось, он поморщился, но промолчал. – Как спалось? – спросил Тэхён. – Хорошо, даже без наушников. Мне снилось море. – Море? – Да. Тёплое, неглубокое. Я заходил в воду, и она держала меня, как... не знаю, как ладони, было не страшно. Тэхён кивнул. Что-то в этих словах тронуло его глубже, чем он ожидал. Он представил Чонгука в море: босиком, с подвернутыми штанинами, с улыбкой, которую тот прячет от всех. Представил и вдруг понял, что хочет это увидеть по-настоящему. – Когда-нибудь поедем, – сказал он. – Куда? – К морю, когда нас обоих выпишут. Чонгук уставился на него. Потом улыбнулся. Не той осторожной полуулыбкой, которую Тэхён видел раньше, а настоящей, широкой, от которой вокруг глаз собирались лучики. – Ты сейчас серьёзно? – Теперь да. Они смотрели друг на друга чуть дольше, чем нужно. Солнце переползло с одной подушки на другую, и в его луче затанцевали пылинки – золотые, невесомые. Первым отвёл глаза Чонгук. Уткнулся в стакан с водой, сделал глоток. Кадык дёрнулся. «У него шея красивая», – отметил Тэхён про себя. «У него глаза тёплые», – подумал Чонгук. Ни один не сказал этого вслух. После завтрака на который они сходили вдвоём и снова набрали апельсинов в дверь палаты постучали. Стук был быстрым, нетерпеливым, как будто стучавший не мог устоять на месте. – Открыто, – сказал Тэхён. Дверь распахнулась, и в палату влетел Чимин. За ним, чуть медленнее, вошёл Юнги. – Мы пришли! – объявил Чимин так громко, что, наверное, было слышно на пятом этаже. – У нас тут, знаете ли, культурная программа. Второй этаж скучный, а у вас окно во всю стену. – И люди поинтереснее, –добавил Юнги, прикрывая дверь. – Особенно тот, кто рисует китов. Тэхён сидел на кровати, скрестив ноги. Чонгук пристроился на стуле у окна с книгой на коленях. – Проходите, – сказал Тэхён. – Мебели мало, но можно сидеть на кроватях. У нас не очень строго. Чимин тут же плюхнулся на кровать Тэхёна, поджав под себя ногу. Юнги осмотрелся, выбрал стул у стены и сел, положив руки на колени. – У вас тут уютно, – заметил он. – У нас такая же палата, но почему-то кажется меньше. – Это потому что у тебя над кроватью висит плакат с анатомией мозга, – сказал Чимин. – Очень вдохновляюще перед сном. – Это учебный материал. – Это жуть чистой воды! Чонгук тихо рассмеялся. Ему нравилось, как эти двое пикируются. В этом не было злости, только привычка, отточенная явно не за один день. – А у вас что на стенах? – спросил Чимин, оглядываясь. – О, это ты рисовал? – он заметил скетчбук, лежащий на тумбочке. – Можно? Тэхён покосился на рисунок, потом на Чонгука. – Могу же показать? – Показывай, – Чонгук махнул рукой. – Я теперь знаменитость, модель для угольных набросков. Чимин схватил скетчбук, раскрыл. Юнги подошёл ближе и заглянул через плечо. – Ого, – выдохнул Чимин. – Это же... – Чонгук спящий, — закончил Юнги. — Очень... мягко, у тебя хорошо поставленная рука. Чонгук, который делал вид, что читает, вдруг покраснел. Уши его стали почти пунцовыми. – Я не знал, что ты меня спящего рисуешь, – пробормотал он. – А что мне оставалось? — пожал плечами Тэхён. – Ты мне неохотно позируешь. Приходится ловить момент. – Это... мило, – сказал Чимин и вдруг широко улыбнулся. – Нет, правда. Очень мило. Он перевёл взгляд с Тэхёна на Чонгука и обратно. Глаза его блеснули, как у человека, который понял что-то раньше, чем сами участники событий. – А можно я тоже тебя нарисую? — спросил Тэхён у Чимина. – Не сейчас конечно..когда-нибудь. Ты интересно двигаешься. – Да! – Чимин чуть не подпрыгнул. – Обязательно! Я тебе станцую, а ты нарисуешь. – Договорились. Юнги тем временем разглядывал рисунок. – Знаешь, – сказал он, обращаясь к Тэхёну, – у тебя линия живая. Ты не просто копируешь форму, ты передаёшь... состояние. Это редкость. – Спасибо, – Тэхён чуть смутился. Похвала от незнакомого человека значила для него больше, чем он ожидал. – Я просто рисую то, что вижу. – А что ты видишь? – вдруг спросил Юнги. – Кроме формы, я имею в виду. Тэхён задумался. Перевёл взгляд на Чонгука – тот смотрел на него с любопытством, затаив дыхание. – Свет, – сказал Тэхён. – У него свет под кожей. Я не знаю, как это объяснить. Как будто внутри что-то горит, и это видно, если долго смотреть. В палате стало тихо, даже Чимин притих. Чонгук смотрел на Тэхёна, и в его глазах происходило что-то сложное: удивление, благодарность, что-то ещё, более глубокое, чему он пока не мог подобрать имя. – Ты странный, вкурсе?– прошептал он. – Я знаю. – И это хорошо. – Ты это уже говорил. – Я повторю. Чимин переводил взгляд с одного на другого так, будто смотрел теннисный матч. Юнги едва заметно улыбался. – Ладно, – Чимин вдруг хлопнул себя по коленям. – Давайте во что-нибудь играть, а то ещё немного, и я запла́чу от умиления. – Во что играть? – спросил Чонгук, радуясь смене темы. – В слова или в вопросы. Или... о! Давайте в «никогда не». Правила простые: говоришь, чего никогда не делал, и те, кто это делал, загибают палец. У кого первого кончатся пальцы, тот проиграл. – Это детская игра, – заметил Юнги. – Зато весёлая, давайте! Они расселись: Чимин на кровати Тэхёна, Юнги на стуле, Чонгук остался у окна, а Тэхён так и сидел по-турецки на своей половине. – Я начну! – объявил Чимин. – Я никогда не прыгал с парашютом. Никто не загнул палец. Чимин разочарованно вздохнул. – Скучно. Юнги, давай ты. – Я никогда не... – Юнги задумался, – читал Канта в оригинале. – А кто бы стал? – фыркнул Чимин. – Вообще-то, это полезно для понимания немецкой философии, – начал Юнги, но Чимин уже махал руками: – Дальше, дальше! Чонгук! – Я никогда не... целовался, – выпалил Чонгук и тут же осёкся, будто сам удивился, что сказал это вслух. Повисла пауза. Тэхён медленно загнул палец. Чимин – тоже. Юнги нет. – Юнги! – возмутился Чимин. – Ты женат вообще-то! – Моя жена – это другое. Я думал, речь про первый поцелуй. В этом смысле, не помню, когда это было. В школе, наверное. Слишком давно. – Это не считается, – пробурчал Чимин. – Ладно, Тэхён, твоя очередь. Тэхён задумался. Потом посмотрел прямо на Чонгука и сказал: – Я никогда не... встречал человека, который верит в моего кита. В этот раз никто не загнул палец. Потому что такого человека в этой палате правда больше не было. Чонгук опустил глаза. Кончики ушей всё ещё горели. Он пытался унять сердце, которое вдруг забилось чаще, чем нужно, и думал о том, что «никогда не целовался» – это, конечно, правда, но сейчас, когда Тэхён смотрел на него вот так: тёплыми глазами с длинными ресницами, эта правда казалась особенно... ощутимой. «Интересно, – подумал он, – каково это – целовать кого-то? И почему мне вдруг захотелось узнать?» Тэхён в это время думал о том, что Чонгук покраснел, когда сказал про поцелуй. И покраснел ещё сильнее, когда Тэхён сказал про кита. И что рука у него красивая...вон, лежит на колене, пальцы длинные, чуть подрагивают. Интересно, какая она на ощупь: тёплая или прохладная? «Так, стоп, – одёрнул он себя. – Это таблетки или не таблетки. Или... нет, точно не таблетки». Игра продолжалась. Чимин признался, что никогда не водил машину. Тэхён – что никогда не танцевал на сцене. Чонгук – что никогда не видел моря по-настоящему, только на фотографиях. Юнги – что никогда не пробовал доширак. На последнем Чимин закатил глаза: – Ты вообще человек или энциклопедия? – Энциклопедия с мигренью, – уточнил Юнги. Все рассмеялись. – Ладно, – Чимин вдруг подался вперёд и заговорщически понизил голос. – Вопрос на засыпку. Кто-нибудь тут... ну, влюблялся? В больнице, я имею в виду. Чонгук подавился воздухом, Тэхён замер с поднятой рукой, он как раз хотел поправить волосы и застыл на полпути. – Это не по правилам игры, – быстро сказал он. – А мы уже не играем, мы просто разговариваем. Юнги с интересом наблюдал за этой сценой. Ему не нужно было быть философом, чтобы заметить, как напряглись оба соседа по палате. – Я нет, – сказал он спокойно. – Я уже женат, вне конкурса так скажем. – И я нет, – Чимин вздохнул. – Но я всего на два дня, так что у меня шансов мало. А вы? Он смотрел прямо на Тэхёна и Чонгука. Взгляд у него был весёлый, но не злой. Он не давил, а скорее подначивал, как человек, который уже что-то понял и теперь ждёт, когда это поймут остальные. – Мы... – начал Чонгук и осёкся. – Мы тут без году неделя, – закончил за него Тэхён. – Рано делать выводы. – Ага, – Чимин улыбнулся так широко, что глаза превратились в щёлочки. – Значит, выводы уже напрашиваются. Ладно, не буду вас смущать. Он перевёл разговор на другую тему: спросил у Юнги про его лекции, и тот начал рассказывать про студентов, которые однажды устроили дебаты на тему «может ли камень быть счастливым». Чимин хохотал, Юнги вёл повествование с каменным лицом, и атмосфера снова стала лёгкой. Но что-то между Тэхёном и Чонгуком изменилось. Они сидели на расстоянии вытянутой руки, но не смотрели друг на друга и именно это было странно. Потому что раньше они не отводили глаз. А теперь оба чувствовали, что смотреть стало опаснее. Как будто взгляды стали тяжелее и могли выдать то, что ещё не было названо. Чимин и Юнги ушли через час. Чимин обнял обоих на прощание – крепко, по-свойски, как будто они были знакомы не пару дней, а целую жизнь. Юнги пожал руки сдержанно, но тепло. – Мы ещё зайдём, – пообещал Чимин. – У вас тут классно. – Приходите, будем рады, – сказал Тэхён. – И принесём что-нибудь вкусное, – добавил Юнги. – Чимин разведал, где у медсестёр лежат нормальные конфеты. Это аморально, но эффективно. – Вы потрясающие, – сказал Чонгук искренне. Когда дверь за ними закрылась, в палате вдруг стало очень тихо. Солнце уже клонилось к вечеру, свет стал золотым и густым, как мёд. Тени удлинились и поползли по стенам. Тэхён сидел на кровати, вертя в руках угольный карандаш. Чонгук стоял у окна, глядя на парк. – Чимин что-то заметил, – сказал вдруг он. – Да, – Тэхён даже не спросил, о чём речь. – Он глазастый. – И Юнги тоже, просто он молчит. – Он умный. Чонгук повернулся. Заходящее солнце обрисовало его силуэт золотой линией: плечи, шея, контур лица. – Тэхён. – М? – То, что ты сказал... про свет под кожей. Это было... – Правдой, – перебил Тэхён. – Я не умею говорить красиво просто так. Если я сказал – значит, вижу. Чонгук шагнул ближе. Один шаг. Всего один, но Тэхёну показалось, что в палате стало теснее или теплее. Или и то, и другое. – А что ты ещё видишь? – спросил Чонгук. Голос его прозвучал тихо, почти шёпотом, как будто он боялся спугнуть момент. Тэхён поднял голову. Смотрел долго. Потом сказал: – Что ты сейчас думаешь о том же, о чём и я. – О чём? – О том, что мы сидим тут уже какое-то время и делаем вид, что ничего не происходит. А оно происходит. Чонгук сглотнул, кадык дёрнулся. Тик плеча – быстрый, почти незаметный, проскочил и утих. – Мне страшно, – признался он шёпотом. – Мне тоже, – ответил Тэхён. – Почему? – Потому что я не знаю, что будет через неделю. Через месяц. Я не знаю, что со мной сделает опухоль. А ты... ты здесь, и ты смотришь на меня так, будто я не пациент, а просто человек. И это... – он замолчал, подбирая слово. – Дорого, очень дорого..мне страшно это потерять. Чонгук ничего не ответил, он просто шагнул ещё ближе и сел на край кровати рядом, но не вплотную. Их плечи почти соприкасались. – Я никогда, – сказал он медленно, – не встречал человека, который видел бы во мне больше, чем тики. А ты увидел свет. Я даже не знал, что он там есть. – Есть, — Тэхён чуть улыбнулся. – Я же художник, такие вещи вижу. Чонгук вдруг повернулся и посмотрел ему прямо в глаза. – А если я захочу... – он осёкся. – Что? – Нет, ничего. – Чонгук. – Что? – Договаривай. Мы уже достаточно далеко зашли, чтобы не стесняться. Чонгук набрал воздуха в лёгкие. Выдохнул, плечо дёрнулось. – Я хотел спросить: можно взять тебя за руку? Просто... я никогда. Ну, в смысле, я говорил: «никогда не целовался», но даже за руку... тоже как-то не приходилось. Так, чтобы это что-то значило. Тэхён почувствовал, как сердце пропустило удар. Может, два. – Можно, – сказал он. И Чонгук взял его за руку. Ладонь оказалась тёплой, чуть влажной от волнения. Пальцы длинные, осторожные. Они легли на тыльную сторону руки Тэхёна. Не сжали, а просто коснулись, как если бы держали что-то хрупкое. Тэхён перевернул руку ладонью вверх и переплёл их пальцы. Медленно. Давая время передумать. Чонгук не передумал. Они сидели так: плечо к плечу, пальцы в пальцах и молчали. За окном садилось солнце. Небо из золотого становилось розовым, потом сиреневым. В парке зажглись первые фонари, жёлтые точки среди голых веток. – Чонгук, – позвал Тэхён. – Да? – Мне не страшно.. уже нет. – Правда? – Да. С тобой – нет. Чонгук сжал его пальцы чуть крепче. И вдруг выпалил совсем неожиданно, с тиком, но уже не стесняясь: – Блядь. Тэхён рассмеялся. – Это ты к чему? – К тому, что я счастлив, – Чонгук выглядел ошарашенным, будто сам не верил в то, что говорит. – У меня сердце колотится, и тик лезет, и я, кажется, счастлив. Вот... Блядь. – Это самое странное признание, которое я слышал, – сказал Тэхён, всё ещё улыбаясь. – Я странный, ты сам говорил. – И это хорошо. Они переглянулись и впервые за весь день взгляд не пришлось отводить. Он был именно там, где должен был быть. Ночью, когда медсестра принесла таблетки и выключила свет, оставив только ночник, Тэхён лежал на боку и смотрел на соседнюю кровать. Чонгук тоже не спал. – Ты как? – прошептал он. – Нормально, – так же шёпотом ответил Тэхён. – Левиафана нет. Наверное, ушёл к кому-то в гости. – Может, к Чимину. Тот громкий, кит мог заинтересоваться. – Или к Юнги. Они бы пообщались на философские темы. Чонгук тихо засмеялся в подушку. – Слушай, – сказал он через паузу. – А завтра... ну, если будет хороший день... можно ещё раз? – Что – ещё раз? – За руку. Тэхён улыбнулся в темноте. – Можно, да хоть каждый день. – Каждый день... это много. – Ну, тогда через день. Чтобы не привыкать. – Я уже привык, – прошептал Чонгук так тихо, что Тэхён едва расслышал. И не ответил. Просто лежал и смотрел в потолок, где когда-то плавал Левиафан. А теперь было пусто, но эта пустота не пугала. Она была наполнена чем-то другим: тёплым, новым, ещё не названным. «Кажется, я влюбляюсь, – подумал Тэхён. – Вот это я дебил..». «Кажется, я влюбился, – подумал Чонгук. – Вот же... блядь». И они оба уснули с улыбкой, каждый на своей койке, но пальцы обоих всё ещё помнили тепло.