Инстинкты не выключишь

      Снег валил третий день подряд.       Не сыпал — лупил сплошной стеной, заваливал перевал, хоронил кордон под метровыми сугробами, выл в печной трубе на разные голоса. Я лежал в своём вольере, прикрыв глаза, и слушал, как ветер бьётся в деревянные стены, как скрипят балки под тяжестью снега, как шуршит позёмка по настилу.       Холодно не было — я оброс к зиме знатно, подшёрсток густой, плотный, как войлок, сверху длинная серебристо-серая шерсть с тёмными розетками, на брюхе и лапах почти белая. Хвост лежал на носу, и я дышал в мех, согреваясь собственным дыханием. Уютно.       Но что-то изменилось.       Не знаю, когда именно. Может, час назад. Может, два. Просто в какой-то момент воздух вокруг стал другим — он задрожал, сгустился, наполнился чем-то, чего я раньше не чуял, или чуял, но очень давно, ещё до того, как оказался здесь, в этом вольере, у этого человека. Запах.       Он просачивался из дома. Не сквозняком, не через щели в двери — он будто просачивался сквозь само дерево, сквозь стены, сквозь всё. Я поднял голову, раздул ноздри, втянул воздух. Вдох глубокий, медленный — так я обычно принюхиваюсь к добыче, когда надо разобрать, далеко ли горный баран и один ли он. Но это не добыча. Это Лекс. Лекс.       Мой человек. Двуногий самец, с которым я живу с тех пор, как был котёнком. Я не помню матери, не помню снежных склонов и скал, с которых мой вид смотрит на мир сверху вниз. Я помню только Лекса. Его руки, которые таскали меня крохотным комком меха из коробки, грели за пазухой, кормили из бутылочки тёплым молоком. Его голос — низкий, рокочущий, почти как мой мур. Его запах — всегда один и тот же: кожа, дерево, дым, чай, иногда мясо.       Но сейчас запах был другим.       Гуще. Тяжелее. Он висел в воздухе — оседал на языке, на нёбе, заполнял пасть, пропитывал носоглотку. Я открыл рот, втянул воздух через нёбо, задействовав вомероназальный орган — тот самый, что улавливает феромоны. И тут же пожалел. Вернее, не пожалел, а... меня накрыло.       Жар. Не от печки, не от летнего солнца сквозь решётку вольера — изнутри. Он начался где-то внизу живота, растёкся по позвоночнику, поднялся к загривку, заставил шерсть встать дыбом полосой от головы до основания хвоста. Мышцы напряглись сами собой, передние лапы вытянулись, когти вышли из подушечек и проскребли по деревянному полу, оставляя четыре глубокие борозды. Я выгнул спину, потянулся всем телом — и почувствовал, как в паху что-то шевельнулось, сжалось, набухло, скрытое пока в меховом чехле.       Гон.       Я не знал этого слова. Лекс однажды говорил его, когда я в прошлом году сходил с ума от похожих ощущений, но тогда было слабее, я не понимал, просто беспокойно ходил по вольеру и орал по ночам, пока он не прикрикнул на меня из дома: «Айзек, хватит, у тебя гон, потерпи». Но сейчас всё было в десять раз сильнее.       Лекс. Это Лекс.       Он пах. И я хотел его. Не как человека. Не как хозяина. Как самку.       Я не думал. Я не умею думать так, как двуногие. Я чувствовал. И чувство было одно: туда, к нему, сейчас.       Я встал. Лапы не слушались — подушечки стали горячими, чувствительными, каждое прикосновение к доскам отдавалось электричеством в позвоночник. Я прошёл к двери вольера, толкнул лбом — дверь качнулась. Я толкнул сильнее — и понял, что засов не задвинут. Лекс забыл. Рассеянный. Вечно забывает то одно, то другое. Сейчас мне это на руку.       Дверь открылась бесшумно, я шагнул в тамбур, потом в дом.       Меня ударило теплом и запахом. Здесь он был в сто раз сильнее, чем в вольере, — густой, слоистый, почти осязаемый. Я замер на пороге, низко опустив голову, и дал себе привыкнуть. Ноздри раздувались, бока ходили ходуном. Слюна наполнила пасть — не как при виде мяса, а другая, тягучая, обильная, она капала с языка на половицы.       В доме горела печь. Дрова потрескивали за чугунной дверцей, светили оранжевым сквозь щели. Лекс лежал на кровати у стены. Его кровать — деревянная, широкая, на двоих, хотя вторым был обычно я, когда мне позволяли спать внутри. Сейчас он валялся на животе, подперев голову одной рукой, и читал книгу. Простыни сбились, одеяло свесилось на пол. На Лексе были только тонкие серые штаны, обтягивающие задницу и бёдра, и больше ничего. Спина голая, лопатки торчат, позвоночник бугрится под бледной, почти светящейся в полумраке кожей.       Он не слышал меня. Не чуял. Двуногие — глухие и слепые существа.       Я шагнул ближе. Ещё ближе. Когти цокали по дереву, но ветер за окном выл громче. Я подошёл к самой кровати и остановился, нависая над Лексом. Отсюда, с высоты моего роста, он казался совсем мелким — узкие плечи, узкие бёдра, длинная шея с выпирающим позвонком, на котором курчавились тёмные короткие волосы. Мой нос был в двадцати сантиметрах от его затылка, и я видел, как бьётся жилка у него на шее — часто, часто, как у пойманной птицы. — Айзек? — он обернулся через плечо. — Ты чего?       Кадык дёрнулся. Зрачки расширились. Он смотрел на меня, и я видел, что он не понимает. Совсем. Думает, я просто большой кот, который хочет погреться. Он улыбнулся краешком рта и потянулся погладить. — Замёрз, пушистый? Иди сюда.       Его ладонь легла мне на лоб, провела между ушами. Пальцы были сухие и горячие, они почесали за ухом — там, где шерсть короче и кожа особенно чувствительна. Я зажмурился, горло зарокотало само собой — низкий, басовитый мур, который шёл откуда-то из груди и заставлял вибрировать всё тело, от вибрисс на морде до кончика хвоста. Лекс засмеялся. — Большая кошка. Сто десять кило, а мурчишь, как котёнок.       Он не знал.       Я открыл глаза и посмотрел на его шею. Белая. Беззащитная. Под тонкой кожей синели сосуды. Я представил, как сжимаю её зубами — не до крови, а так, чтобы обездвижить, как делают все самцы моего вида с самками в момент спаривания. И от этой мысли в паху запульсировало так, что я невольно выпустил когти.       Треск. Простыня разъехалась под моими лапами.       Лекс перестал смеяться. — Эй. Айзек. Полегче.       Я прыгнул на кровать.       Не на него — пока не на него. Рядом. Матрас прогнулся, пружины заскрипели, принимая мой вес. Лекс покачнулся, попытался перевернуться на спину, но я уже налёг на него грудью, придавил к матрасу. Он крякнул — воздух выбило из лёгких, — и инстинктивно вцепился руками в подушку. — Ты... охренеть какой тяжёлый, — выдавил он. — Слезь, а?       Но я не слез. Я начал топтаться.       Передние лапы задвигались сами, ритмично, размеренно. Правой, левой, правой, левой — я мял матрас по бокам от его талии, вжимал подушечки в ткань, выпускал когти на всю длину, оставляя рваные дыры, и снова втягивал. Каждое движение отдавалось в теле дрожью наслаждения — это инстинкт, он заставлял меня делать так, готовить место, готовить самку. Я мурчал, не переставая, и мур был уже не спокойный, а глубокий, утробный, с присвистом на выдохе.       Лекс подо мной замер. Я чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, неровно, как у загнанного зайца. Запах пота стал острее, к мускусной сладости примешался страх — свежий, резкий, пахнущий хвоей и металлом. Но я чуял и другое: под страхом, под потом, под тканью штанов — тот самый запах, который сводил меня с ума. Он шёл от его паха, от его зада, откуда-то глубоко внутри. — Айзек, — голос Лекса изменился. Ниже. Тише. Напряжённее. — Айзек, прекрати. Пожалуйста.       Слово «пожалуйста» я знал. Обычно он говорил его, когда я не хотел уходить с кровати, и это значило, что сейчас он будет меня сталкивать. Но сейчас — не будет. Я весил больше него почти вдвое, и он не мог даже пошевелиться.       Я перестал топтаться. Опустил голову и провёл языком по его позвоночнику — от поясницы до затылка, медленно, с нажимом.       Язык у меня длинный, шершавый, покрытый ороговевшими сосочками. Они загнуты назад, как крючки, и при вылизывании шерсти работают как расчёска. Но на человеческой коже — это другое. Язык цеплял кожу, сдирал микроскопические чешуйки, оставлял влажную полосу слюны. Лекс дёрнулся, выгнулся подо мной, и я услышал звук — низкий, гортанный, нечто среднее между стоном и всхлипом. — Что ты делаешь...       Я лизнул снова. На этот раз начал от ягодиц, там, где край штанов прикрывал кожу. Язык подцепил резинку, стянул ткань ниже, обнажая поясницу, ложбинку, верхнюю часть ягодиц.       Кожа здесь была ещё бледнее, почти белая, очень гладкая и горячая. Я вылизывал её долго, размеренно, каждым движением оставляя слюну и заставляя Лекса дрожать всё сильнее.       Он больше не просил прекратить.       Его пальцы вцепились в простыню, скомкали её. Спина выгнулась, ягодицы напряглись — он сам, неосознанно, приподнял зад, подставляясь моему языку. Я не знал, понимает он это или нет. Но я понимал.       Запах стал невыносимым.       Я переместился. Передвинул передние лапы так, чтобы они оказались по бокам от его бёдер, фиксируя. Голову опустил к самому его заду, туда, где штаны всё ещё прикрывали тело. Зубами ухватил резинку и потянул вниз — сильно, резко. Ткань затрещала, разошлась по шву. Лекс вскрикнул, но поздно — штаны сползли с ягодиц, обнажили их полностью, и вместе с ними открылся источник запаха.       Я замер.       Прямо перед моим носом был он — сжатый, розоватый, окружённый мелкими складками кожи вход. От него пахло так, что у меня закружилась голова. Слюна закапала на простыню, на бёдра Лекса, потекла по внутренней стороне. Я не мог оторваться. Просто дышал, втягивал запах, и чувствовал, как внизу живота нарастает пульсирующая, почти болезненная тяжесть.       Мой член начал выходить из чехла.       Это ощущение было новым. Не как раньше, когда я просыпался с влажным пахом после странных снов о скалах и самках. Сейчас я хотел этого. Ткани набухали, наполнялись кровью, чехол раздвигался, обнажая розовую плоть. Острый кончик показался первым, за ним — ствол, усеянный мелкими, пока ещё мягкими шипиками. У корня он был толще, в основании расширялся. Я не смотрел вниз — и так чувствовал. Чувствовал его длину, его твёрдость, его влажность от собственной смазки, которая уже сочилась и капала.       Я опустил голову и лизнул Лекса туда.       Прямо в центр, между ягодиц, по самому отверстию.       Язык прошёлся широко, плоско, накрывая всю область сразу. Лекс закричал — негромко, придушенно, уткнувшись лицом в подушку. Его тело выгнулось дугой, ягодицы сжались, но это не помогло. Я лизал снова и снова, с каждым разом всё настойчивее, всё глубже, проталкивая шершавый язык между сжатых мышц. Слюна текла обильно, смачивала кожу, стекала на мошонку. Я чувствовал, как сфинктер под моим языком дрожит, сокращается, пытается сопротивляться, но постепенно, движение за движением, начинает поддаваться.       Лекс скулил в подушку. Скулил от боли — или не только от боли. Его запах изменился. Страх отступил, сменился чем-то другим — более тёплым, пряным, таким же мускусным. Его тело отвечало. Я чувствовал это по тому, как расслаблялись мышцы, как он сам, неосознанно, чуть раздвигал ноги шире, давая мне доступ. Его член — я чувствовал и его, прижатый к матрасу, набухший, горячий — пульсировал в такт моему сердцу.       Я протолкнул язык внутрь.       Совсем чуть-чуть — кончик, на пару сантиметров. Этого хватило, чтобы попробовать его на вкус изнутри. Горячий. Узкий. Пульсирующий. Мышцы сжались вокруг моего языка, пытаясь вытолкнуть, но я держал. Лизал изнутри, расширяя, готовя.       Лекс больше не кричал. Он дышал — часто, рвано, с влажным присвистом. Его пальцы разжались, отпустили простыню, и руки легли плашмя по бокам от головы. Он расслаблялся. Он сдавался.       Я вытащил язык и поднял голову.       С моего члена капало. На простыню, на ноги Лекса, на его задницу. Я подвинулся выше, навис над ним, прижался грудью к его спине. Он был горячий, узкий, совсем беззащитный.       Моя передняя часть тела давила на него — шестьдесят с лишним килограммов мышц и меха, — и он не мог пошевелиться. Я чувствовал каждую точку соприкосновения: его лопатки на моей груди, его позвоночник на моём животе, его бёдра между моих задних лап.       Мой член упёрся ему в ягодицу — скользкий, горячий, острый.       Лекс вздрогнул. — Айзек...       Голос тихий, севший. Не протест. Моё имя.       Я открыл пасть, наклонил голову и сомкнул челюсти на его загривке — туда, где кожа собирается складками над плечами. Не до крови. Просто зафиксировал, как держат самок. Зубы сжались, прокололи кожу совсем чуть-чуть — на языке появился солёный привкус. Лекс замер полностью, мгновенно, будто парализованный.       Инстинкт. Этот инстинкт работал и на людях.       Я двинул бёдрами, и мой член скользнул по ложбинке между его ягодиц, оставляя влажный след. Раз. Другой. Третий. Я искал вход — не спеша, но настойчиво. Головка цеплялась за сжатые складки, соскальзывала, снова цеплялась. Смазки было много — и моей, и слюны, — она текла по его промежности, капала на матрас.       На четвёртый раз кончик попал.       Замер на входе. Упёрся в сжатое кольцо мышц. Я надавил — осторожно, насколько вообще умел. Сопротивление было сильным. Очень сильным. Головка начала проталкиваться, раздвигая складки, и Лекс застонал в голос — долго, низко, на одной ноте.       Я толкнул сильнее.       И вошёл.