Инстинкты не выключишь

      Головка вошла.       Не плавно, не мягко — одним резким толчком, от которого Лекса прогнуло в спине, а меня прошибло дрожью от кончика хвоста до ушей. Его тело сопротивлялось — мышцы сжались вокруг моего члена так туго, что я на секунду замер, оглушённый ощущением. Это было не похоже ни на что, что я знал раньше. Не еда, не сон, не ленивое вылизывание шерсти. Это было жарко, узко, влажно и сводило с ума.       Лекс вскрикнул.       Коротко, сдавленно — воздух вырвался из его горла вместе со слюной, и он зарылся лицом в подушку, заглушая звук. Его спина взмокла — я чувствовал это грудью, животом, всей передней половиной тела, которая прижимала его к матрасу. Пот выступил мгновенно, крупными каплями, солёный запах смешался с мускусным, страхом, возбуждением. Я слышал, как колотится его сердце, как кровь стучит у него в висках, как хрипит дыхание, разрывая тишину дома.       Я не двигался. Давал ему привыкнуть. Или себе.       Внутри было невероятно. Стенки обхватили головку — только головку, — пульсировали, сжимались, пытались вытолкнуть чужака. Каждое сокращение отдавалось в мой член электрическими разрядами, поднималось по позвоночнику, заставляло когти на задних лапах царапать матрас. Шипики на моём стволе — ещё мягкие, набухшие от крови, но уже чувствительные — тёрлись о слизистую, цеплялись за микроскопические складки внутри Лекса, и я ощущал текстуру его кишки так же ясно, как ощущал бы языком.       Горячо. Тесно. Влажно.       Слюна всё ещё текла у меня из пасти — я так и держал Лекса за загривок, сжимая зубами складку кожи, но челюсти уже не напрягались так сильно. Он не пытался вырваться. Лежал, поджав руки под грудь, уткнувшись лбом в подушку, и дышал — быстро, рвано, с подвыванием на выдохе. Его тело сотрясала мелкая дрожь, от шеи до пят, и я чувствовал каждую волну этой дрожи. — Айзек... — выдохнул он в подушку. — Айзек, бля...       Я не знал этого слова. Знал «нельзя», «фу», «иди сюда». Этого не знал. Но по тону понял, что он не приказывал. Не требовал прекратить. Просто говорил.       Я толкнулся дальше.       Медленно. Мучительно медленно — насколько я вообще умел быть медленным. Член входил сантиметр за сантиметром, раздвигая узкий канал, и каждое движение требовало усилий. Не потому, что было сухо — смазки хватало с избытком, моя собственная смешивалась со слюной, текла по внутренней стороне бёдер Лекса, капала на простыню, — но потому, что мышцы сопротивлялись инстинктивно, сжимались, не пускали.       Я давил.       Лекс заскулил. Язык его тела был красноречивее слов: спина выгнулась сильнее, ягодицы приподнялись, подставляясь, хотя сам он, может, и не хотел этого. Инстинкты работали и на него. Его тело знало, что делать, даже если разум кричал обратное. Анус растягивался вокруг моего ствола, кайма побелела от натуги, складки разглаживались, исчезали одна за другой.       Вошёл на треть.       Остановился. Дыхание вырывалось из моей пасти короткими рывками, горячее, влажное, и волосы на затылке Лекса шевелились от моего дыхания. Я разжал зубы, отпустил загривок — на коже остались четыре красные точки от клыков, две поглубже, две помельче. Вылизал их машинально, широким движением языка от плеча до уха. Лекс дёрнулся, но не отдёрнулся. Его плечи блестели от слюны и пота. — Тише... — прошептал он. — Тише, Айзек...       Кому из нас он это говорил — непонятно.       Я толкнул снова. На этот раз сильнее — инстинкт требовал движения, требовал войти глубже, до конца, до упора, и я не мог с ним спорить. Член вошёл наполовину. Шипики на стволе — теперь они затвердели, набухли, стали похожи на крошечные коготки, загнутые назад, — проехались по стенкам кишки, и я почувствовал, как Лекса проняло новой волной дрожи. Он вскрикнул громче, чем раньше, и я ощутил, как его собственный член, прижатый к матрасу, дёрнулся и пульсировал между животом и простынёй.       Ему было больно. Или нет. Я не разбирал.       Но его запах снова изменился. Страх почти ушёл, остался где-то на периферии, а на первый план выступил другой — тяжёлый, пряный, мускусный. Запах возбуждения. Я знал его — так пахнут самки в период гона, так пахнет сам воздух в горах весной, когда снег сходит и всё живое начинает искать пару.       Лекс возбуждался.       Я чуял это.       Толчок — ещё глубже. Член вошёл на две трети. Сопротивление ослабевало, мышцы поддавались, канал расширялся, принимая меня. Я чувствовал, как моя головка трётся о внутреннюю стенку, как шипики цепляются за слизистую, оставляют на ней микроскопические царапины, как кишка пульсирует вокруг ствола, обхватывая его туго, как рука. Жар внутри Лекса был невероятный — горячее, чем снаружи, почти обжигающий, и этот жар пронизывал меня насквозь.       Я начал двигаться.       Не глубоко пока — короткие, рваные толчки, на несколько сантиметров внутрь и обратно.       С каждым движением член выходил, шипики цеплялись за край сфинктера, растягивая его, и входил снова, чуть глубже. Сфинктер уже не сопротивлялся — он обхватывал ствол плотным кольцом, сжимался и разжимался в такт моим движениям, набухший, горячий. Я смотрел вниз — туда, где моё тело соединялось с телом Лекса, — и видел, как розовая плоть входит в него, исчезает внутри, появляется снова, блестящая от смазки.       Звуки. Они заполняли комнату: влажное чавканье при каждом толчке, скрип кровати под нашим общим весом, моё дыхание — низкое, с присвистом, — и дыхание Лекса, рваное, со стонами на выдохе. Он стонал уже не сдерживаясь. Каждый раз, когда я входил глубже, с его губ срывался низкий, гортанный звук, и он утыкался лицом в подушку, но это не помогало. — Айзек... блять... да... — слова путались, смешивались со стонами, и я не понимал их, но тон говорил сам за себя.       Я наращивал темп.       Толчки становились длиннее, глубже. Член входил почти полностью, оставляя снаружи только толстое основание. Мошонка — тугая, поджатая к телу — при каждом толчке шлёпала по промежности Лекса, по его собственной мошонке, по бёдрам. Звук был мокрый, шлепки частые, ритмичные. Шерсть на моём животе и паху намокла от смазки, от пота Лекса, от его слюны, капавшей с губ на подушку.       Я ускорился.       Медленные, глубокие толчки сменились быстрыми, резкими, почти лихорадочными. Инстинкт гнал меня вперёд, и я не мог — не хотел — сопротивляться. Мышцы на задних лапах напряглись до предела, работали ритмично, вгоняя член в тело Лекса снова и снова. Кровать скрипела уже не переставая, ритмичный скрип сливался с шлепками и стонами в один непрерывный звук. Где-то за окном выл ветер, трещали дрова в печи, но всё это было где-то далеко, на краю сознания.       Внутри Лекса становилось легче. Мышцы расслабились окончательно, канал расширился, принимал меня целиком, до самого основания. Теперь я входил легко, без сопротивления, и каждый толчок сопровождался громким влажным чавканьем. Смазка — моя и его, естественная, которую начало выделять его тело в ответ на стимуляцию, — смешивалась, текла по бёдрам, капала на простыню, образовывала лужицу под его животом.       Лекс больше не стонал — он почти кричал. Глухо, в подушку, но громко. Его руки сжимали и разжимали простыню, пальцы сводило судорогой. Ноги дрожали, ягодицы подрагивали при каждом ударе. Он пытался приподняться на локтях, но я давил сверху, не давал, вжимал в матрас. Его тело полностью подчинялось моему ритму — он двигался вместе со мной, назад при толчке, вперёд при отходе, как будто мы делали это тысячу раз.       Я вошёл до конца. До упора, до самого основания, где ствол расширяется в луковицу. Шипики впились в стенки кишки, зацепились за складки, и я замер на секунду — полностью внутри, заполняя его до краёв. Лекс закричал — по-настоящему, в голос, и его тело забилось подо мной в спазме. — Глубоко... блять... слишком... — он задыхался, захлёбывался словами. — Не останавливайся...       Я и не собирался.       Толчки стали беспорядочными. Никакого ритма, никакого темпа — просто животная, инстинктивная гонка к финалу. Мои бёдра работали почти машинально, я уже не контролировал их. Член вколачивался в тело Лекса с влажным хлюпаньем, мошонка лупила по его промежности, по яйцам, по внутренней стороне бёдер. Шерсть на животе свалялась от влаги, сбилась в колтуны. Слюна капала с моего языка, вибриссы напряглись, пот стекал по носу и падал на спину Лекса.       Я чувствовал, как приближается финал.       Это начиналось где-то внизу живота — тугое, горячее давление, которое нарастало с каждым толчком, собиралось в комок у основания члена, в мошонке, в паху. Мышцы на задних лапах свело судорогой, бёдра задрожали. Дыхание стало частым, рваным, из пасти вырывался низкий рык пополам с муром.       Лекс, кажется, почувствовал это. Или просто сдался окончательно. Он обмяк подо мной, перестал напрягаться, перестал хвататься за простыню. Его тело расслабилось, приняло меня полностью, подстроилось под мой ритм. Его дыхание выровнялось, стоны стали тише, перешли в мерное постанывание. Он был готов. Я был готов.       Я сделал последний глубокий толчок — до самого упора, так, что мошонка вжалась в его промежность, — и замер.       Мир сузился до одной точки. До места, где моё тело соединялось с его телом. Всё остальное — дом, снег, ветер, печь, запахи, звуки — исчезло. Остался только жар внутри него, только пульсация его мышц вокруг моего члена, только невыносимое, острое наслаждение, которое разрывало меня изнутри.       И я кончил.