Инстинкты не выключишь

      Первая волна ударила неожиданно.       Несмотря на то, что я чувствовал приближение финала каждой мышцей, каждым нервом, всё равно оказался не готов. Мышцы в паху сократились резко, судорожно, и по всей длине члена прошла пульсация — сильная, почти болезненная, от самого основания до кончика, который упирался глубоко внутрь Лекса. Я замер в этой точке, не в силах пошевелиться, только вжимался в него до упора, до предела, до хруста в позвоночнике.       А потом меня прорвало.       Семя ударило струёй — горячее, густое, оно вырвалось из меня с такой силой, что я почувствовал, как оно проталкивается по уретре, расширяя канал изнутри. Первый спазм был самым мощным. Я физически ощутил, как сперма заполняет Лекса, как она бьёт в стенку его кишки, растекается внутри, обжигает его. Жара стало больше — мой собственный жар смешался с его внутренним жаром, и теперь я не понимал, где заканчиваюсь я и начинается он.       Второй спазм. Третий.       Я кончал толчками, порциями, и каждая новая волна заставляла всё моё тело содрогаться от загривка до кончика хвоста. Задние лапы дрожали, когти выскребали матрас в клочья, передние вцепились в плечи Лекса — я не замечал, что выпустил их, не замечал, что оставляю на его коже длинные красные полосы. Моя голова запрокинулась, пасть открылась, и из горла вырвался звук — низкий, утробный, вибрирующий рык, который заполнил весь дом, перекрыл и ветер, и треск печи, и дыхание Лекса.       Это был брачный крик. Я не знал, что умею так кричать. Не знал, что этот звук живёт во мне с рождения, ждёт своего часа. Он шёл откуда-то из груди, из живота, из самой глубины моего существа, и вместе с ним выходило напряжение, копившееся днями, может, годами.       Лекс отвечал мне.       Не словами — дыханием. Он хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, и каждый выдох сопровождался стоном, низким, протяжным, почти музыкальным. Его тело выгибалось подо мной, прижималось ближе, ягодицы сжимались вокруг моего члена, выжимая из меня последние капли. Я чувствовал, как его собственный член, зажатый между животом и матрасом, тоже пульсирует — он кончил вместе со мной или чуть раньше, я не заметил. Но запах его семени теперь смешивался с моим, острый, солоноватый, совсем другой, чем у зверя, но тоже правильный.       Четвёртый спазм. Пятый.       Спермы было много. Казалось, она никогда не закончится — я чувствовал, как она наполняет Лекса, как уровень поднимается внутри, как жидкость ищет выход, но не находит, потому что я запечатал её собой. Мой член у основания разбух ещё сильнее, превратился в тугую луковицу, которая намертво сидела внутри, не давая ни капле вытечь наружу. Это было инстинктивно — природа позаботилась о том, чтобы семя осталось внутри самки, чтобы ничто не пропало зря. Я не думал об этом. Просто оставался на месте, вжавшись до предела.       Пульсация постепенно стихала. Спазмы становились реже, слабее, переходили в лёгкое подрагивание мышц. Я всё ещё был внутри, всё ещё твёрдый, но острота ощущений спадала, сменялась тёплой, разливающейся по телу истомой. Хвост, который до этого хлестал по бокам, упал на кровать, расслабленно свесился с края.       Я обмяк.       Не полностью — передние лапы всё ещё держали вес, — но грудью я лёг на спину Лекса, придавив его к матрасу всей массой. Он крякнул, но не попытался сбросить. Его дыхание было всё таким же частым, но уже не рваным — он постепенно успокаивался, приходил в себя.

***

      Мы лежали так долго.       Я не считал время. Для меня время — это не минуты и часы, это восходы и закаты, это чувство голода и чувство сытости, это сон и бодрствование. Но по тому, как остывал пот на моей шерсти, как замедлялось сердцебиение, как перестали дрожать лапы, я понимал: прошло много. Очень много.       В печи прогорело одно полено, и стало тише. Ветер за окном тоже утих — может, буря пошла на спад. В доме повисла тишина, нарушаемая только нашим дыханием и редким потрескиванием углей.       Лекс пошевелился первым. — Ты... — начал он и осёкся. Голос был хриплый, сорванный. — Ты вообще... в курсе, что ты сейчас сделал?       Я не ответил. Я слушал его голос, и мне нравилось, как он звучит — низкий, вибрирующий, похожий на мур. Я понимал интонацию, даже если не понимал слов. В его голосе не было злости. Была усталость. Было изумление. Было что-то ещё, чему я не знал названия.       Я медленно разжал челюсти — оказывается, я снова взял его за загривок, сам не заметил когда. На коже остались новые следы, теперь глубже. Я вылизал их старательно, длинными движениями языка от плеча к затылку, смывая выступившую кровь.       Лекс вздрогнул от прикосновения — его кожа стала гиперчувствительной. — Айзек, язык как наждак, — пробормотал он беззлобно. — Дай передохнуть.       Я не дал. Я ещё не закончил.       Член всё ещё был внутри, всё ещё твёрдый, хотя основная волна возбуждения схлынула. Но инстинкт не отпускал до конца — я должен был убедиться, что всё сделано правильно. Я сделал несколько медленных, ленивых толчков, почти без усилий. Не для удовольствия — для проверки. Мышцы Лекса всё ещё обхватывали меня, но уже не сжимали так туго. Смазка и сперма сделали своё дело: внутри было скользко, горячо, просторно.       При каждом движении слышался хлюпающий звук — семя перемещалось внутри него, искало выход. Запах стоял густой, концентрированный, он перебивал всё остальное — и дым, и дерево, и снег за окном. Это был мой запах. Я пометил его. Изнутри.       Лекс застонал — уже не от боли, а от переполненности. — Хватит... — выдохнул он. — Я больше не могу...       Я не понял.       Не понял слово «хватит». Не понял эту интонацию — слабую, сломленную, почти жалобную. Для меня это был просто звук. Ещё один звук среди множества других: дыхания, стонов, скрипа кровати, воя ветра. И он не означал «остановись». Не мог означать. Потому что моё тело ещё не закончило.       Я остался внутри.       Не вышел. Не разорвал связь. Член всё ещё был твёрдым — не таким каменно-твёрдым, как в пике, но достаточно, чтобы оставаться на месте, чтобы заполнять его, чтобы чувствовать каждое сокращение его мышц, каждую пульсацию, каждую волну жара, которая пробегала по его внутренним стенкам. Мне было хорошо. Мне было приятно. Я лежал на нём, придавив его к матрасу, и не собирался двигаться.       Лекс подо мной дышал часто и мелко. Его сердце колотилось где-то глубоко в груди, и я чувствовал этот стук через наши соединённые тела — он отдавался в мой член, в низ живота, в позвоночник. Его спина блестела от пота, каждый позвонок проступал под кожей, и я мог пересчитать их языком, если бы захотел. Но я не хотел. Я просто лежал и слушал, как он приходит в себя.

***

      Прошло много времени. Много — по моим меркам. Достаточно, чтобы угли в печи прогорели и стали оранжевыми, а потом подёрнулись серым пеплом. Достаточно, чтобы ветер за окном сменил направление и завыл с другой стороны. Достаточно, чтобы пот на моей шерсти высох, а на спине Лекса — наоборот, выступил снова, уже холодный. — Слезь... — прошептал он. — Пожалуйста... Тяжело...       Слова. Я слышал их, но не разбирал смысла. Звук его голоса был слабым, хриплым, и это мне не нравилось. Но он не кричал, не вырывался, не пытался сбросить меня — значит, всё было в порядке. Самки иногда стонут после спаривания. Я знал это инстинктивно, хотя никогда раньше не спаривался. Они лежат и ждут, пока всё закончится.       Я ждал вместе с ним.       Мой член начал опадать. Медленно, очень медленно, ткань за тканью теряли напряжение, кровь отливала, и я чувствовал, как он становится мягче, как уменьшается внутри Лекса. Это было странное ощущение — будто часть меня покидает меня же, оставляя после себя пустоту и вялость. Шипики, которые до этого стояли торчком, теперь прижались к стволу, стали мягче, потеряли свою цепкость. Я чувствовал, как они скользят по слизистой уже без сопротивления, без того острого трения, которое сводило с ума нас обоих.       И тогда я начал выходить.       Не специально. Просто тело само сделало это — мышцы расслабились, и член выскользнул на пару сантиметров. Лекс подо мной охнул и замер. Я тоже замер. Ощущение было резким — его сфинктер, растянутый до предела, теперь сжимался, пытаясь вернуть прежнюю форму, и каждое движение моего члена наружу заставляло его вздрагивать. Между нами было мокро. Очень мокро. Смазка, слюна, сперма — всё смешалось в одну скользкую массу, которая теперь вытекала наружу.       Я двинулся ещё. Ещё пара сантиметров. Теперь примерно половина ствола была снаружи, и я мог видеть это — опустив морду вниз, между нашими телами. Мой член, розовый, блестящий от влаги, весь в белых нитях спермы, выходил из Лекса, и его сфинктер обхватывал ствол тугим кольцом, растянутый, покрасневший, припухший. — Господи... — выдохнул Лекс.       Я снова не понял. Но тон был странный — не страх, не боль. Что-то среднее. Как будто он сам не знал, что чувствует.       Я вышел ещё немного. Шипики зацепились за край сфинктера — даже мягкие, они всё равно цепляли, — и Лекса передёрнуло. Он вцепился пальцами в простыню, хотя до этого уже отпустил её, и застонал. Стон был долгий, низкий, идущий откуда-то из груди. Я чувствовал, как его кишка сокращается, пытаясь вытолкнуть меня, и как одновременно с этим его мышцы сжимаются, не желая отпускать.       Я вышел почти полностью. Оставалась только головка внутри — самая широкая часть. Сфинктер натянулся вокруг неё, побелел от натуги. Я видел, как кожа вокруг растянута до предела, до прозрачности, видел крошечные складочки, которые обычно собирали его вход в тугую точку, а теперь были разглажены и разведены в стороны.       И тогда я вышел окончательно.       Головка выскользнула с чмокающим, мокрым звуком — громким, отвратительно громким в тишине дома. И сразу, мгновенно, без задержки, из Лекса хлынуло.       Это был поток. Сперма вырвалась наружу, как вода из прорванной плотины, — густая, белая, с желтоватым оттенком, с комочками и тягучими нитями. Она текла по его промежности, по яйцам, которые поджались от холода и влаги, по внутренней стороне бёдер, стекала на простыню, где уже и так было мокро. Запах ударил в нос — резкий, мускусный, концентрированный. Мой запах. Наш запах.       Лекс тихо заскулил. Уткнулся лицом в подушку, и плечи его задрожали — не от плача, а от перенапряжения, от того, что тело наконец получило разрядку после долгого, изматывающего акта. Его сфинктер зиял — я видел это. Розовая, влажная дыра, которая ещё секунду назад была натянута вокруг моего члена, теперь пульсировала в воздухе, медленно, очень медленно сжимаясь. Из неё всё ещё сочилась сперма — уже не потоком, а отдельными каплями, которые собирались в ложбинке между ягодиц и стекали вниз.       Я смотрел. Не мог оторваться.       Инстинкт подсказывал мне, что нужно делать. Чистота. Порядок. Всё должно быть вылизано, убрано, не должно остаться следов, которые привлекут других хищников или просто нарушат запах нашего логова. Я опустил голову.       Язык коснулся его бедра — там, где сперма уже начала подсыхать, оставляя белёсые разводы. Лекс дёрнулся. — Нет, — сказал он. — Нет, Айзек, не надо.       Я не послушал. Язык прошёлся по коже, собирая влагу. Вкус был солоноватый, немного горький, немного мускусный, и от него внутри меня снова что-то шевельнулось — слабо, далеко, но всё же. Я вылизывал его бёдра, его промежность, его яйца — аккуратно, тщательно, каждым движением языка снимая слой за слоем. Шершавые сосочки скребли по коже, оставляя розовые полосы, и Лекс вздрагивал, скулил, но уже не пытался отодвинуться.       Я добрался до самого входа.       Язык прижался к растянутому сфинктеру — горячему, опухшему, мокрому, — и Лекс коротко вскрикнул. Мышцы под моим языком сократились, и изнутри вытекла ещё одна порция спермы, которую я тут же слизал. Я работал тщательно. Язык проходил по кругу, по краям, проникал на сантиметр внутрь, собирая остатки, и с каждым движением сфинктер сжимался всё сильнее, возвращался к своему обычному размеру, закрывался.       Я вылизывал его долго. Пока не перестало течь. Пока кожа вокруг не стала чистой, только влажной от слюны. Пока запах спермы не сменился запахом моего языка и его кожи.       Когда я закончил, Лекс лежал неподвижно. Только дышал. Только спина вздымалась и опускалась. Его руки лежали плашмя, пальцы больше не сжимали простыню — они расслабились, слегка подрагивали. Я не знал, спит он или просто лежит без сил. Но это было неважно. Я сделал всё правильно.       Я переступил через него — осторожно, поджимая когти, чтобы не оцарапать. Улёгся рядом, вдоль его бока, и прижался плотно, от плеча до бедра. Мой мех касался его голой кожи, хвост укрыл его ноги, как тёплый шарф. Я положил голову ему на плечо и замурчал — низко, ровно, глубоко.       Лекс долго молчал. Потом медленно, будто через силу, повернулся на бок. Теперь мы лежали лицом друг к другу. Его глаза были красные, веки припухшие, ресницы слиплись от влаги. Он смотрел на меня, а я на него. Расстояние между его лицом и моей мордой — сантиметров десять, не больше.       Он поднял руку. Медленно, тяжело, будто она весила тонну. Положил мне на голову, провёл по лбу, пальцы зарылись в густой мех за ухом и замерли там. Я чувствовал его пульс кончиками ушей — всё ещё быстрый, но уже спокойнее. — Ты, — сказал он хрипло, — не понимаешь вообще ничего, да?       Я не понимал. Слова были пустым звуком. Но тон — тон я чувствовал. Была усталость пополам с чем-то тёплым, почти нежным, почти как моё мурчание.       Я придвинулся ближе и лизнул его в лицо — широко, от подбородка до лба, собирая соль с его кожи. Он зажмурился, фыркнул, отдёрнул голову, но поздно. Слюна осталась на щеке, на носу, на брови. — Фу, — сказал он, и уголок его рта дрогнул. — Ну и язык у тебя.       Я лизнул снова. Он засмеялся — тихо, устало, одними губами. Его пальцы за ухом сжались сильнее, почесали в том самом месте, где вечно чесалось от сухого воздуха, и я замурчал громче. — Ладно, — прошептал он. — Ладно. Будем считать, что это всё буран виноват.       Буран. Я знал это слово. Оно означало снег и ветер снаружи. Означало, что мы заперты внутри. Означало, что он никуда не уйдёт.       Я закрыл глаза и заснул — глубоко, без снов, прижавшись к его тёплому, пропахшему мной телу, и мой хвост всё ещё укрывал его ноги.