Зарисовки на снегу

Знаете, одно дело — целоваться в заснеженном яблоневом саду, когда вокруг ни души, и строить из себя крутого альфу, у которого всё под контролем. И совсем другое — обнаружить, что твой омега уже месяц как официально твой, а ты до сих пор жмёшься у его забора как побитый пёс. Апрель в посёлке — штука обманчивая, мерзкая. Снег вроде и сошёл наполовину, превратившись в грязную серую кашу, а поджилки у Ромки Пятифана тряслись так, будто его ведут на расстрел, а не на чай с брусничным вареньем. На защиту своего маленького мятного космоса и всего, что с ним связано, Рома был готов встать в любую секунду, но перед закрытой дверью петровского дома весь его дворовый авторитет почему-то испарялся, оставляя внутри только глухую, непривычную панику. Ну всё, приплыли, назад дороги точно нет. Я стоял перед петровской калиткой и уже минуты три тупо разглядывал свои берцы, которые умудрился извазюкать в жидкой грязи, пока шёл через стадион. За последние три месяца моя жизнь перевернулась так, что я сам себя порой не узнавал, а тут ещё этот визит. Мы с Тохой встречаемся уже почти месяц, официально, мать его, а я до сих пор его дом только снаружи видел. Каждый вечер провожал до этих самых ворот, караулил у забора, вдыхал его сладкую прохладную мяту, смешанную с моим табаком, а внутрь зайти — сука, стрёмно было до усрачки. Одно дело на улице кулаками махать и держать в страхе половину района, а другое — явиться перед его родителей в статусе парня. Я перехватил поудобнее три дурацких пакета, которые оттягивали пальцы, и шумно выдохнул, пуская в сырой апрельский воздух густой пар. Ладони в кожаных перчатках вспотели. В первом пакете лежали цветы: скромный, но симпатичный букет каких-то розоватых хризантем для тёти Карины — Тоха подсказал, что она их любит, — и три пушистые жёлтые мимозы для самого Антона, просто чтоб улыбнулся. Во втором пакете сидел небольшой плюшевый мишка, белый такой, мягкий, с нелепым красным бантом на шее. Это для Ольки. Я как представил, что припрусь с пустыми руками к маленькой девчонке, так мне аж самому тошно стало. Ну а в третьем пакете лежала коробка хорошего чая и кое-какие сладости к столу, чтоб не выглядеть нахлебником. За забором послышался быстрый, до боли знакомый шаг, скрипнул снег, и калитка резко распахнулась, заставив меня инстинктивно отшагнуть назад. — Пятифан, ты там гнездо, что ли, свить решил? — Тоха стоял в проёме, домашний такой, тёплый, в своём этом огромном белом свитере. Очки его немного запотели от сырости, а за плечом, крепко держась за край его куртки, любопытно высовывался мелкий светлый хвостик. Оля. Я сглотнул подкативший к горлу ком, попытался сделать лицо попроще, ну, типа я тут вообще ни разу не волнуюсь, обычное дело. — Здорово, Зайчик, — буркнул я, чувствуя, как уши предательски начинают гореть под шапкой. — Да я это... подошву обтирал, чтоб у вас там не наследить. Короче, держи вот. Это тебе. Я быстро, словно боясь, что кто-то увидит, сунул ему в руки букетик мимоз. Тоха от неожиданности даже замер, уставившись на жёлтые пушистые шарики, а потом на его лице расплылась такая мягкая, искренняя улыбка, что у меня внутри всё просто перевернулось от нежности. Запах мяты вокруг него сразу стал гуще, слаще, полностью забивая сырой запах весенней земли. Мелкая девчонка при виде меня тут же сжалась, сильнее за Тохину штанину уцепилась и глаза свои круглые, голубые вытаращила. Ну да, припёрся серый волк, куртка кожаная наглухо застёгнута, морда суровая, чистый бандит с соседней улицы. Мне аж неудобно стало, честное слово, не хватало ещё ребёнка до икоты напугать. — Привет, — тихо так, едва слышно пискнула она, уходя на за спину брата. — Здорово, малая, — я постарался сделать свой хриплый голос как можно мягче, хотя выходило, наверное, всё равно топорно. Я присел на корточки, чтоб не нависать над ней огромной скалой, и вытащил из пакета плюшевого медведя. — На, держи. Это тебе от меня. Защитнику твоего брата полагается с местными жителями мирные договоры заключать. Не бойся, я не кусаюсь. Оля недоверчиво перевела взгляд с игрушки на Антона. Тот легонько подтолкнул её плечом и кивнул с такой тёплой, одобряющей улыбкой, что я окончательно расслабился. Мелкая сделала робкий шаг вперёд, протянула свои крошечные ручки, цапнула мишку за лапу и тут же прижала к себе, утыкаясь носом в его искусственный белый мех. — Спасибо... — прошептала она, но уже не пряталась так испуганно, а поглядывала на меня из-за уха игрушки с явным интересом. — Ладно, хорош на пороге мёрзнуть, пошли в дом, — Тоха потянул меня за рукав куртки, и я, наконец, переступил порог его дома, мысленно молясь всем богам, чтобы этот вечер прошёл без скандалов. В прихожей пахло чем-то невероятно вкусным — специями, домашней выпечкой и каким-то особым, уютным теплом, которого в моем собственном доме отродясь не бывало. Я аккуратно снял свои тяжёлые грязные берцы, стараясь не греметь, повесил куртку на крючок и остался в одной чёрной водолазке. Без защитной кожаной брони я чувствовал себя немного голым, но отступать было поздно. Из кухни вышла тётя Карина. Мать Антона выглядела строго: фартук, собранные на затылке волосы, внимательный, оценивающий взгляд из-под бровей. Она вытирала руки полотенцем и смотрела на меня так, словно видела насквозь все мои прогулы, драки за гаражами и походы в милицию. У меня аж спина сама собой выпрямилась, как на армейском смотре. — Здравствуйте, Карина Михайловна, — я сделал шаг вперёд и протянул ей хризантемы. — Это вам. Спасибо, что в гости позвали. Она на секунду замерла, явно не ожидая от главного хулигана посёлка таких манер. Взгляд её тёмных глаз скользнул по букету, потом по моему лицу, задерживаясь на шраме, и, наконец, смягчился. Она приняла цветы, прижала их к себе и едва заметно, но вполне дружелюбно улыбнулась. — Здравствуйте, Роман. Спасибо, очень красивые цветы. Проходи в комнату, Борис как раз у себя. Антоша, помоги Роме пройти, а я пока цветы в вазу поставлю. Тоша незаметно пихнул меня локтем в бок и подмигнул, мол, «видал, первый раунд за нами». Я только тяжело вздохнул, вытирая вспотевшие ладони о джинсы. Самое сложное было впереди. Из зала доносился глухой звук работающего телевизора, и оттуда же пахло тяжёлым мужским одеколоном и табачным дымом. Отец Антона ждал меня там. Надо сказать, что Борис Петров вовсе не был глупым человеком. Он прекрасно знал, кто такой Ромка Пятифан, какие слухи ходят о нём по посёлку и почему его сын в последнее время возвращается из школы с подозрительно счастливым лицом и ароматом чужого, тяжёлого парфюма на одежде. И этот вечер должен был стать точкой в их негласном противостоянии. Ромка, конечно, вовсю старался казаться приличным парнем, фильтровал базар и держал руки в карманах, чтоб не светить сбитыми костяшками, но отцовский взгляд обмануть было трудно. Мы вошли в зал. Дядя Боря сидел в глубоком кресле у окна, листая какую-то толстую книгу, но стоило нам переступить порог, как он отложил её в сторону и поднял голову. Взгляд у него был тяжёлый, сухой, чисто интеллигентский, но с такой внутренней силой, что я сразу понял — этот мужик, если надо, за своего сына горло перегрызёт не хуже любого альфы из подворотни. — Здравствуйте, Борис Александрович, — я кивнул, стараясь смотреть прямо в глаза, не отводя взгляда. На улице меня учили: отведёшь взгляд — покажешь слабость. Но здесь была другая игра, и правила её я знал хреново. — Привет, Роман. Голос у него был ровный, глубокий. Он поднялся с кресла, оказался довольно высоким мужиком, со спортивным телосложение. Протянул руку. Я перехватил её, пожал крепко, но без фанатизма, чтоб силу не демонстрировать попусту. Мужик кивнул, оценив рукопожатие. — Ну, присаживайся. Антоша, иди помоги матери на кухне, нам с Романом нужно поговорить. Наедине. У меня внутри аж всё похолодело. Тоша испуганно зыркнул на меня, потом на отца, явно собираясь что-то возразить или остаться, но я незаметно качнул головой. Иди, мол, Зайчик, всё нормально, сам разберусь. Тоша нехотя повернулся и вышел из зала, плотно прикрыв за собой деревянную дверь. Остаться один на один с отцом своего парня — это, блять, похуже, чем стоять одному против пятерых на заброшке. Дядя Боря молча подошёл к серванту, достал оттуда две небольшие стеклянные стопки и бутылку какого-то тёмного коньяка. Поставил на стол. — Куришь? — спросил он, присаживаясь напротив меня на диван. — Курю, — честно ответил я, скрывать смысла не было, от меня за версту табачищем несёт, как ни маскируйся вишнёвой жвачкой. — Ладно, здесь не надо, Карина ругаться будет. На улицу потом сходим, — он налил в стопки буквально по чуть-чуть, на два глотка. Одну пододвинул мне, вторую взял сам. — Ну, за знакомство, Роман. Как никак совсем скоро вам восемнадцать лет. Я взял стопку, мы коротко звякнули стеклом, и я опрокинул её в себя. Горло обожгло приятным, качественным теплом, не то что сивуха, которую пацаны иногда у магазина стреляли. Дядя Боря тоже выпил, поморщился слегка, поставил рюмку на стол и опёрся локтями о колени, внимательно вглядываясь в моё лицо. — Я знаю, кто ты такой, Пятифанов, — начал он прямо, без лишних соплей и долгих вступлений. — Весь посёлок знает. Знаю, что ты из себя представляешь, с кем водишься и как вопросы привык решать. И, честно тебе скажу, когда Антоша начал про тебя рассказывать, у меня внутри всё перевернулось. Мой сын — домашний мальчик, отличник, у него будущее в городе, институты, карьера. А ты... ты здешний, дворовый. Я сидел молча, сжав зубы так, что желваки заходили. Внутри закипала привычная, глухая злость, хотелось рявкнуть, встать и уйти, послать всё к чертям. Но тут перед глазами встало лицо Тоши — его улыбка, его любимые жёлтые мимозы, его сладкая мята. Я вспомнил, как дал себе слово защищать свой маленький мятный космос и всё, что с ним связано, даже если ради этого придётся наступить на собственную гордость. И я остался сидеть. — Я всё понимаю, Борис Александрович, — глухо произнёс я, глядя на свои сцепленные в замок пальцы. — Понимаю, что я для вашего сына не лучшая партия по вашим меркам. У меня репутация говно, отец пьёт, сам я учусь так себе. Но Тошу я пальцем не трону и никому другому тронуть не позволю. За этот месяц... да и вообще за эти три месяца, что мы знакомы, он для меня всем стал. Я ради него готов из любой кожи вон вылезти. В город за ним поеду, если надо будет. Работать пойду, учиться стану. Главное, чтоб он со мной был. И чтоб улыбался.Он же мой истинный. Мужик долго молчал, всматриваясь в меня своими умными глазами. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как на кухне звенят тарелки и Олька что-то весело щебечет матери. Я ждал приговора. Думал, сейчас скажет собирать манатки и больше к их калитке не подходить. Но дядя Боря вдруг тяжело вздохнул, откинулся на спинку дивана и как-то понимающе, по-человечески улыбнулся. — Знаешь, Роман... я ведь тоже когда-то был таким, как ты. Не в плане драк, конечно, но зубы скалить умел. Карину у её родителей буквально с боем забирал, они меня тоже за бандита считали, — он усмехнулся, крутя в руках пустую стопку. —Я вижу, как у Антона глаза горят, когда ты рядом. Он за эту зиму сильнее стал, увереннее в себе. Раньше шарахался, кошмары ему снились, а сейчас — расцвёл парень. И я понимаю, что это твоя заслуга. Плюсом ко всему вы истинные,а значит так предначертанно судьбой. Да и как отец я вижу одно: ты его любишь. И готов защищать. Я поднял на него глаза, не веря своим ушам. Мужик не гнал меня. Он... он со мной разговаривал как с равным. — Короче, Пятифан, — Борис Александрович поднялся, давая понять, что официальная часть разговора окончена. — Договор у нас с тобой будет простой. Учись нормально, Тохе помогай, если надо, и в обиду его не давай. Если узнаю, что ты его обидел, или из-за тебя у него проблемы с милицией начались — из-под земли достану, понял меня? А пока — добро пожаловать в семью. Пошли на кухню, а то Карина там, небось, уже всю картошку остудила. У меня в груди будто огромный узел развязался, который дышать мешал последние несколько дней. Я поднялся и кивнул ему. — Понял. Спасибо, Борис Александрович. Всё сделаю, как надо. Когда дверь зала открылась и оттуда вышли Рома с отцом, Антоша, дежуривший у кухонного косяка с полотенцем в руках, едва не выронил его от облегчения. На лице Пятифана не было ни следов драки, ни привычной угрюмости — парень выглядел уставшим, но каким-то странно умиротворённым. Апрельский вечер за окном окончательно сгустился, укутывая посёлок сырыми синими сумерками, но внутри дома Петровых становилось всё теплее. И Ромка, сам того не замечая, начинал пускать корни в эту новую для себя, удивительную и такую мирную жизнь. За обеденным столом всё пошло куда проще. Тётя Карина наложила мне такую гору жареной картошки с мясом, что я аж прифигел слегка, у нас дома столько на неделю готовили. Олька сидела рядом со мной, не расставаясь со своим новым плюшевым мишкой, и вовсю демонстрировала мне свои рисунки в альбоме. Оказалось, малая вполне нормально ко мне относится, если ей конфет дать и не орать как потерпевший. — Рома, а ты умеешь рисовать волков? — спросила она, тыча карандашом в чистый лист. — Волков? Ну... не знаю, малая, я больше по другим делам, — я усмехнулся, косясь на Тошу. Тот сидел напротив меня, подперев щёку рукой, и смотрел на меня такими влюблёнными, сияющими глазами, что мне хотелось прямо сейчас бросить эту вилку, схватить его в охапку и утащить обратно в наш заброшенный яблоневый сад. Запах его мяты смешивался с ароматом домашней еды, создавая внутри меня какое-то бешеное, абсолютное чувство умиротворения и безопасности — А ты попробуй! — настаивала Ольга, подвигая ко мне альбом. Я взял её тонкий карандаш своими ручищами, аккуратно, чтоб не сломать грифель, и принялся выводить на бумаге контур какого-то кривого, но вполне узнаваемого зубастого зверя. Олька восторженно захлопала в ладоши, тётя Карина на кухне тихонько рассмеялась, а дядя Боря из-за своей газеты одобрительно хмыкнул. Когда ужин закончился, Тоша вызвался проводить меня до калитки. Мы вышли на крыльцо, апрельский воздух сразу обдал нас своей сырой прохладой после душного тепла дома. На дворе стояла глухая темень, редкие тусклые фонари выхватывали из темноты грязные лужи и остатки серого налипшего на забор снега. Весна шла медленно, со скрипом, но она шла. Я прижал Тоху к деревянному косяку у самой двери, загораживая его от лёгкого ветра своей широкой спиной. Руки сами собой легли ему на талию, притягивая вплотную, так, чтоб чувствовать его дыхание на своей шее. — Ну че, Пятифан... как тебе мои родители? — тихо, с лёгкой подколкой спросил он, обвивая мои плечи своими тонкими руками. Очки его снова начали запотевать от нашего близкого дыхания. — Нормальные они у тебя, Зайчик, — я улыбнулся, утыкаясь носом в его мягкие светлые волосы, вдыхая чистую, сладкую мяту. — Отец у тебя вообще мужик мировой, хоть и строгий. Поговорили мы с ним... короче, благословил он нас, если можно так сказать. Тоха отстранился на секунду, удивлённо округлив глаза: — Серьёзно? И даже не угрожал тебе ружьём? — Почти, — я хмыкнул, приподнимая его подбородок пальцами в кожаной перчатке, заставляя посмотреть на меня. — Сказал, если обижу тебя — из-под земли достанет. Так что мне теперь деваться некуда, придётся тебя всю жизнь на руках носить, чтоб тесть будущий уши не оторвал. Тоша коротко, счастливо рассмеялся, а в следующую секунду сам потянулся ко мне, приподнимаясь на носочки. Этот поцелуй на крыльце его дома был совсем не похож на тот сумасшедший, лихорадочный поцелуй в саду, когда мы только-только признались друг другу во всём. Этот был спокойным, глубоким, наполненным каким-то невероятным домашним теплом и уверенностью в том, что всё у нас будет заебись. Я целовал его медленно, сминая его мягкие губы, чувствуя, как он доверчиво расслабляется в моих руках, полностью отдавая себя под мою защиту. Апрель в посёлке смывал водой старую грязь, прошлые страхи и обиды, оставляя только чистую, свежую землю для чего-то совершенно нового. И в этом новом будущем мы теперь были вместе. По ту сторону калитки.