Зарисовки на снегу

Восемнадцать лет в таком глухом, затерянном среди вековых тёмных сосен посёлке — это не просто очередная дата в паспорте, которую можно ради приличия обвести красным маркером в настенном календаре и благополучно забыть на следующий день. Для альфы это тот самый невидимый, но чертовски осязаемый рубеж, когда детские дворовые драки за заброшенным школьным стадионом официально превращаются во взрослую жизнь. Жизнь, где за каждый твой самостоятельный шаг, за каждое брошенное слово и за каждый косяк приходится отвечать по всей строгости и полной программе, уже без всяких скидок на «трудный подростковый возраст». Апрель в этом году окончательно вступил в свои законные права, и сделал это с каким-то варварским, неудержимым напором. Развезло лесные дороги и узкие деревенские улочки так, что без тяжёлых, армейского образца берцев на улицу лучше было вообще не соваться, если не хочешь утонуть по колено в жидкой, чавкающей глине. При этом солнце пекло совсем по-майски, безжалостно уничтожая последние остатки зимнего величия, превращая некогда величественные сугробы в грязные, шумные потоки, сносящие всё на своём пути. Я сидел в своей комнате у настежь раскрытого окна, сквозь которое в дом вливался ни на что не похожий, дурманящий аромат пробуждающейся земли, сырой древесины и первых, едва пробивающихся стрелок зелёной травы у покосившихся заборов. Весенний воздух для меня всегда был особенным, густым, его можно было буквально пить крупными глотками. А в этом году, после того как мы переехали сюда, он казался насыщенным тысячей новых, пугающих и манящих запахов. Но сейчас я всеми силами пытался сосредоточиться на главном. На краю стола, прямо поверх внушительной стопки бланков для подготовки к ЕГЭ и исписанных тетрадей по профильной математике, лежал небольшой, аккуратный свёрток. Он был бережно обёрнут в простую крафтовую бумагу и перевязан темно-синей атласной лентой. Мой подарок для него. Одиннадцатый класс выматывал нас всех до состояния полуживых зомби. Учителя пугали экзаменами так, словно от баллов по русскому зависела не просто наша возможность поступить в универ, а как минимум спасение всего человечества. Но даже сквозь этот плотный туман из синусов, косинусов, правил пунктуации и исторических дат, в моей голове была только одна единственная мысль. Сегодня Роме исполнялось восемнадцать. Настоящее, полноценное совершеннолетие. Я, наверное, недели две ломал голову, судорожно размышляя о том, что вообще можно подарить человеку, у которого, как мне тогда казалось, есть абсолютно всё необходимое для его привычной жизни: верные пацаны, готовые по первому свисту ввязаться в любую заваруху, непререкаемый авторитет, вечная кожанка и острый нож-бабочка. Покупать очередную безделушку или кружку в местном магазине было бы глупо, безлико и даже как-то обидно. Поэтому я решил сделать кое-что очень личное, символическое. Кое-что, о чём сам Пятифан никогда бы в жизни не попросил из-за своей дурацкой гордости, но в чём, как мне казалось, нуждался больше всего на свете в эту сырую весну — в заботе. В этом свёртке лежал длинный тёмно-синий, почти чёрный шерстяной шарф, который я в строжайшей тайне от мамы и сестры вязал по ночам последние три недели. Я судорожно прятал длинные металлические спицы и мотки колючей пряжи под кровать каждый раз, когда в коридоре слышались чьи-то лёгкие шаги. Вышло, конечно, далеко не идеально. Я ведь не профессиональная вязальщица, в паре мест я всё-таки прилично напутал с петлями, нелепо совмещая ряды между собой и делая глупые ошибки от вечной спешки, усталости после уроков и волнения. Но само полотно в итоге получилось плотным, удивительно мягким и очень тёплым. А ещё на самое дно шуршащего пакета я бережно положил плитку дорогого горького шоколада с крупными кусочками сушёной вишни. Я знал то, чего не знали многие в посёлке: Рома только с виду казался опасным и безжалостным волком, грозой всего района, а на самом деле вишнёвые слойки, конфеты и вообще всё, что было связано с этой ягодой, он так же как и я обожал до безумия, хоть и тщательно скрывал свою слабость. — Антош, ты скоро там? — из прихожей донёсся громкий мамин голос, прервавший мои затянувшиеся, липкие от волнения размышления. Было слышно, как она параллельно помогает мелкой Ольке натянуть ярко-зелёные резиновые сапоги. — Ты же обещал с ребятами встретиться! Рома, наверное, уже заждался тебя на стадионе. Не задерживайся допоздна, завтра всё-таки учебный день, да и репетитора никто не отменял! — Да, мамуль, уже бегу, мне только портфель застегнуть! — я судорожно подхватил свёрток со стола и быстро накинул свою лёгкую весеннюю куртку,которая после зимней,тяжёлой казалась словно облачко. Перед самым выходом я на секунду замер у старого зеркала в прихожей, привычным, почти нервным движением поправляя постоянно сползающие на переносицу очки. Сердце колотилось где-то на уровне горла, выбивая сумасшедший, рваный ритм. Я сделал глубокий вдох, стараясь унять дрожь в руках, и толкнул входную дверь. Яркое апрельское солнце тут же ослепило меня, весело и нагло отражаясь в огромных зеркальных лужах посреди нашего двора. Я перепрыгнул через особенно глубокую канаву с талой водой и вышел за калитку, но тут же едва не столкнулся с двумя знакомыми фигурами. — О, какие люди! Петров, ты чего такой дерганый, словно на экзамен к директору идёшь? — раздался насмешливый, но абсолютно беззлобный голос Кати Смирновой. Её запах — яркий, резкий цитрус с едва уловимой ноткой черного кофе— бодрил лучше любого настоящего напитка. Катя стояла, небрежно прислонившись к деревянному забору, одетая в распахнутую джинсовку, несмотря на прохладный ветер. Но всё её напускное величие мгновенно меркло на фоне того, как бережно и даже как-то по-собачьи преданно она держала за руку Полину. Мы втроем — да и вообще всей нашей некогда раздробленной компанией —пару месяцев одиннадцатого класса сдружились настолько, что это казалось какой-то шуткой судьбы. Извечные школьные враги превратились в одну большую, шумную и до ужаса дружную стаю. Мы с Полиной и вовсе стали неразлучными подружками. Морозова, пахнущая персиками и ванилью, была единственным человеком, с которым я мог часами обсуждать новые детективы, что одеть на грядущий выпускной и, конечно же, наши отношения. А Катя... Катя, которая раньше изводила меня придирками, теперь была неотъемлемой частью нашей компании. Стоило Полине, этой хрупкой скрипачке, сказать хоть слово, как грозная Смирнова превращалась в послушного котенка, готового порвать любого за свою омегу, но не смеющего ей возразит. — Привет, девчонки, — я улыбнулся, чувствуя, как напряжение немного отпускает. — Я не дерганый. Просто спешу. Сами знаете, какой сегодня день. — Ещё бы нам не знать, — хихикнула Полина, выпуская руку Кати и бросаясь мне на шею с коротким, уютным объятием. — У твоего ненаглядного альфы сегодня праздник. Подарок взял? — Взял-взял, в рюкзаке лежит, — я рефлекторно прижал сумку к боку. — Смотри мне, Тоха, — Катя усмехнулась, забирая у Полины её тяжелый футляр со скрипкой и закидывая себе на плечо с такой лёгкостью, будто там лежали перья. — У Пятифана сегодня кровь кипит, инстинкты поют серенады. Он же восемнадцать лет ждал, чтобы официально права качать. Ты там аккуратнее, а то вернешься домой весь в засосах, как леопард, Борис Александрович нас всех тогда закопает в этом самом лесу. — Кать! — Полина легонько шлепнула свою девушку по плечу, очаровательно краснея. — Ну что ты такое говоришь! Не слушай её, Тош. Она просто завидует, что Ромка её на руках носить не будет. — Я? Завидую? Да сдался мне этот гопник, у меня своё сокровище есть, — Смирнова довольно зажмурилась, когда Полина поправила воротник её джинсовки. — Ладно, беги к своему Ромео. Мы тоже погнали, у Полинки репетиция. Попрощавшись с девочками, я двинулся дальше, стараясь выбирать островки сухого асфальта и деревянные настилы. Настроение заметно улучшилось. Всё-таки здорово, когда тебе не нужно ни от кого прятаться. Около здания местной почты, там, где грязь была особенно густой и непролазной, я услышал знакомый, эмоциональный спор. — Да я тебе говорю, Настюх, мы чисто символически, на! — распинался Бяша, активно размахивая руками. Его неизменная шапка-ушанка съехала набекрень, а лицо выражало крайнюю степень отчаяния. — Ну днюха же у братана, совершеннолетие! Я ж не на неделю в запой ухожу, на! Напротив него, сложив руки на груди, стояла Настя — девушка Бяши. Маленькая, невысокая бета-блондинка с огромными зелёными глазами, двумя забавными хвостиками и внешностью сущего ангела. Отличница, гордость школы, медалистка. Хоть она и была бетой,от нее всегда вкусно пахло выпечкой и молоком. Но внешность была обманчива. Те в посёлке, кто знал эту парочку ближе, прекрасно понимали: Настя — это ходячая катастрофа для любого хулигана. У неё был чёрный пояс по тхэквондо, и била она так, что искры из глаз сыпались. Она была, пожалуй, единственным человеком в школе, чей удар мог сравниться с моим собственным, когда я впадал в состояние гнева. Бяша её обожал до безумия, но и побаивался не меньше. — Игорь, — голос Насти звучал тихо, ласково, но в нём звенел металл, от которого даже у меня по спине пробежал холодок. — Завтра пробник по профильной математике. Мы с тобой вчера договорились, что сегодня будем решать тригонометрию. Ты хочешь завалить ЕГЭ и пойти мести улицы? — Настенька, солнышко, ну какая тригонометрия, когда Ромка... — взмолился Бяша, но тут заметил меня, как спасательный круг. — Во! Тоха! Скажи ей, на! Скажи, что сегодня святой день! Настя повернула ко мне голову. Её суровый взгляд мгновенно смягчился, она тепло улыбнулась. — Привет, Антон. Иди скорее, он там уже весь асфальт на стадионе протер, туда-сюда шагает. А с этим гением математики, — она выразительно посмотрела на побледневшего Бяшу, — мы сейчас быстро решим вопрос. — Насть, ну пусти его на часик, — мягко вступился я за друга, зная, что мне она отказать не сможет. — Мы там долго не засидимся, правда. Я сам прослежу. Девушка тяжело вздохнула, поправила свои хвостики и строго посмотрела на своего непутевого парня. — Ладно. Полтора часа, Игорь. Если через полтора часа ты не будешь сидеть у меня на кухне с открытым сборником задач, я приду на стадион сама. И поверь, Ромин праздник я портить не буду, а вот тебе уши на бантик завяжу. Понял? — Понял, солнце, осознал, на! — радостно закивал Бяша, пытаясь её обнять, но она ловко увернулась, шутливо щелкнув его по носу. Улыбаясь про себя, я оставил их ворковать и наконец-то вышел на финишную прямую к нашему старому заброшенному стадиону. Ещё издали я увидел его. Рома стоял у самого края заваленной старыми, потемневшими от влаги брёвнами трибуны. На нём сегодня даже не было его привычной кожаной куртки, которая, казалось, приросла к нему намертво — он пришёл в одной своей неизменной чёрно-синей спортивной олимпийке с высоко расстёгнутым воротом и тёмных, слегка потёртых джинсах. Он лениво курил, пуская аккуратные струйки серого дыма по весеннему ветру, и слегка щурился на яркое солнце, подставив лицо тёплым лучам. Ветер дул в мою сторону, и я почувствовал его запах задолго до того, как подошел вплотную. Горькая хвоя, терпкий, мужской табак и что-то неуловимо тёплое, древесное. Сегодня этот аромат казался особенно густым, концентрированным, он словно физически вибрировал в воздухе, заявляя о том, что стоящий передо мной парень окончательно переступил черту взрослой жизни. Заметив моё приближение, Пятифан тут же, без малейшего сожаления выбросил недокуренную сигарету прямо в тающую жижу у забора, размашисто наступил на неё подошвой тяжёлого ботинка и повернулся ко мне. В ту же секунду на его суровом лице расплылась та самая, исключительная и редкая улыбка, которую во всём этом долбаном посёлке видел только я один — мягкая, открытая, без единой капли его привычной наглости, напускного пофигизма или угрозы. — Привет, Зайчик, — негромко, очень хрипло произнёс он, делая несколько быстрых шагов мне навстречу. Его голос окутал меня, словно тяжелое, тёплое одеяло. Я не выдержал этой минутной дистанции, сделал последний шаг вперёд, проигнорировав огромную лужу, и прямо там, на виду у абсолютно пустого весеннего стадиона, уткнулся носом в его плечо. Его сильные, широкие руки тут же, словно по команде, надёжно и крепко сомкнулись на моей талии, прижимая меня к своему горячему телу. — С днём рождения, Рома, — тихо, почти беззвучно прошептал я куда-то в жесткую ткань его олимпийки, чувствуя, как колотится его сердце под моей щекой. Восемнадцать лет. Сука, в голове до сих пор это никак не укладывалось. Напряжение между этими двоими в последнее время можно было буквально самым острым ножом резать — настолько оно было густым, тягучим и осязаемым, что любой, кто находился рядом с ними дольше пяти минут, начинал задыхаться. Оно оседало на губах сладким привкусом прохладной мяты и горькой апрельской хвои, заставляя обоих терять связь с реальностью при каждом случайном прикосновении в школьном коридоре. Пятифанов, хоть и оставался всё тем же непредсказуемым хулиганом, обещание своё, данное Борису Александровичу и самому себе, держал мёртвой, поистине волчьей хваткой. Дождаться окончания школы. Дождаться совершеннолетия, чтобы всё было честно, правильно и без грязи, чтобы никто не смел сказать кривого слова в сторону его омеги. Но сегодня сдерживать этот первобытный, рвущийся наружу изголодавшийся инстинкт Ромке было тяжело как никогда в жизни. Он смотрел на хрупкого, домашнего Петрова, у которого от волнения губы мелко подрагивали, и внутри у него всё просто выло и разрывалось от бешеного желания заявить свои права окончательно. — Ну че ты, Тох, совсем затискал меня, как маленького, — Рома негромко, очень тепло рассмеялся мне прямо в макушку, зарываясь носом в мои светлые волосы. Однако его руки с моей талии даже не думали исчезать. Наоборот, он прижал меня к себе ещё крепче. — Пошли вон туда сядем, под навес, а то под ногами реально сплошное болото разлилось, все берцы извозюкал, пока тебя ждал. Я уж думал, тебя там Смирнова в плен взяла по дороге. — Мы с девочками и с Настей болтали, — улыбнулся я, позволяя ему увести себя под крышу. Мы аккуратно перебрались на относительно сухие, нагретые первым весенним солнцем брёвна под покосившимся навесом старой беседки, где ветер не так сильно задувал в спину. Я уселся рядом, чувствуя, как наши плечи плотно соприкасаются друг с другом, и от этого простого, казалось бы, контакта по всей коже тут же побежали сумасшедшие, покалывающие мурашки. Я судорожно полез в рюкзак, достал оттуда свёрток и протянул ему, чувствуя, как уши и щёки начинают предательски гореть. — Вот. Это тебе от меня... с днём рождения. Я сам его... ну, короче, вязал по ночам, пока мама с Олей спали. Там ошибки есть в петлях, конечно, я ведь не мастер совсем, совмещал ряды как умел, но он получился очень тёплый. Надеюсь, ты будешь его носить. Рома вдруг замер, уставившись на протянутый крафтовый пакет так, словно я ему там гранату подсунул. Его большие, вечно сбитые на костяшках пальцы аккуратно, почти робко и как-то до нелепости бережно потянули за край лохматой бечёвки, медленно разворачивая шуршащую бумагу. Когда он наконец вытащил на свет длинный тёмно-синий шерстяной шарф, его суровое лицо странно и резко изменилось — вся эта его привычная дворовая маска напускного пофигизма куда-то бесследно испарилась, оставив после себя растерянного парня. Он медленно провёл широкой ладонью по мягкой шерстяной вязке, словно не веря, что это реально, а потом прижал шарф к самому лицу, глубоко вдыхая смешанный запах новой шерсти и моей сладкой мяты с голубикой, которая уже успела намертво впитаться в нитки. — Охренеть... — глухо, едва слышно выдавил он, поднимая на меня свои потемневшие, ставшие почти черными глаза. В них сейчас горел такой лихорадочный, бешеный и дикий огонь, что мне стало физически трудно дышать. — Тош... ты че, серьёзно, что ли? Сам сидел и вязал? Специально для меня, своими руками? — Ну да, — я смущённо, очень глупо улыбнулся, нервным движением поправляя очки. — Хотел, чтобы у тебя было что-то... домашнее. Заботливое. И это, там на самом дне ещё шоколадка лежит. Горькая, с вишней. Твоя любимая. Пятифан резко, без лишних слов отложил шарф в сторону на чистые доски, мёртвой хваткой схватил меня своими лапищами за плечи и притянул к себе так близко, что наши носы столкнулись. Запах его хвои и табака вокруг нас в одно мгновение стал настолько густым, тяжёлым и концентрированным, что у меня в голове окончательно всё поплыло, а мой собственный запах от дикого волнения сделался приторно-сладким, заполняя всё пространство. Я видел каждую микроскопическую трещинку на его обветренных губах, пушистые тёмные ресницы и этот робкий, но вместе с тем безумно сильный, голодный блеск на самом дне его расширившихся зрачков. — Ты у меня реально сумасшедший, Петров, — прошептал он прямо мне в губы, и его голос сорвался на какой-то низкий, вибрирующий и опасный рык, от которого у меня в самом низу живота всё сладко и горячо сжалось в тугой узел. — Ты хоть сам вообще понимаешь, че ты со мной делаешь своими подарками? Я ж не железный, сука, у меня тоже предел есть. Восемнадцать лет сегодня, взрослый типа мужик стал по закону, а перед тобой сижу и руки трясутся. Он аккуратно, но удивительно быстрым движением снял с меня очки, бережно отложил их в сторону и полностью обхватил моё лицо своими огромными, просто обжигающе горячими ладонями. Его пальцы действительно заметно подрагивали. Рома резко подался вперёд и поцеловал меня. Этот поцелуй был совершенно другим, ни на что не похожим из того, что происходило между нами раньше. Это было требовательно, горячо, срывая вообще всякую крышу и остатки здравого смысла. Он буквально впился в мои губы так, словно пытался выпить меня целиком без остатка, намертво заявить свои права на каждый мой вдох и выдох. Я тихо, сдавленно застонал прямо ему в губы, ещё крепче цепляясь пальцами за воротник его спортивной олимпийки, увязая в жёсткой ткани. Рома целовал меня до темноты в глазах и цветных кругов, его язык настойчиво и властно изучал мой рот, смешивая мою мяту со своим горьким, привычным табачным привкусом. В какой-то момент его широкая ладонь медленно скользнула с моей щеки вниз, по шее, на секунду задерживаясь на бешено бьющейся жилке под кожей, а затем опустилась ниже, забираясь под куртку и грубо, собственнически сминая тонкую ткань кофты прямо на моей талии. Я инстинктивно подался всем телом навстречу, прижимаясь к его крепкой груди. Мне в этот момент было абсолютно плевать на всё: на школу, на скорые экзамены, на дурацкие правила. Я хотел принадлежать ему полностью, прямо здесь и сейчас. Но Рома вдруг резко, с каким-то тяжёлым, судорожным и болезненным вздохом отстранился от моих губ. Сказать, что Пятифану в этот конкретный момент потребовалась вся его уличная, закалённая в десятках жестоких драк выдержка — это, считай, вообще промолчать. Внутри него выл и бесновался альфа, требующий плевать на весь остальной мир с его законами. Но Ромка слишком хорошо помнил тот тяжёлый взгляд Бориса Александровича и своё собственное слово. Защищать свой мятный космос означало защитить Антона от него самого, от этой лихорадочной спешки. И Пятифан буквально сцепил зубы до скрежета, удерживая себя силой воли на самом краю бездны. Он упёрся своим лбом в мой лоб, тяжело, прерывисто и очень часто дыша. Его большие ладони всё ещё крепко, чуть ли не до синяков сжимали мою талию через куртку, но он больше не делал ни единого движения, сдерживая свои внутренние порывы из последних, кажется, человеческих сил. Я видел, как на его шее бешено и ритмично бьётся жилка. — Ром... — тихо, растерянно позвал я его. — Ты чего? Всё же хорошо... — Тихо, Тош... постой, блять, дай мне просто минуту, не двигайся, — голос Пятифана прозвучал низко и хрипло. Он плотно закрыл глаза, делая глубокие вдохи. — Нельзя нам сейчас так, понимаешь? Я обещал твоему отцу. Школу сначала закончим, сдадим эти грёбаные ЕГЭ, исполнится тебе самому восемнадцать — вот тогда всё будет по-настоящему. Весь мой будешь, до последней капли. А сейчас... сейчас я тебя пальцем больше не трону в этом плане, чтоб не сорваться к чертям собачьим. Я смотрел на эту невероятную, взрослую и мужскую силу воли, с которой он сейчас подавлял собственное желание ради моего блага, и чувствовал, как внутри меня всё взрывается от огромного обожания. Мой сумасшедший псих сейчас сидел передо мной и едва ли не плакал от напряжения, потому что любил меня больше всей своей гордости. Я аккуратно нащупал свои очки, водрузил их на переносицу и мягко коснулся ладонью его горячей щеки. — Ну и придурок же ты всё-таки, Пятифан, — прошептал я с щемящей нежностью. — Но я подожду. Сколько надо будет, Ромка, столько и буду ждать. Рома медленно открыл глаза, и на его губах снова появилась та самая тёплая улыбка. Он молча взял со своего колена новый шерстяной шарф, бережно обмотал его вокруг моей шеи в несколько слоёв, а потом просто притянул меня к себе, крепко обнимая. За окнами продолжал шуметь весенний апрель. И где-то там, за пределами стадиона, нас ждали экзамены, выпускной, взрослая жизнь и наши друзья, но прямо сейчас весь мир сузился до нас двоих.