Одинокие души

Сентябрь начался с дождей. Они зарядили с первого числа, как будто кто-то на небе забыл закрыть кран. Школа встретила нас серыми коридорами, запахом краски после ремонта и привычным гулом голосов. Одиннадцатый класс. Выпускной год. Все говорили о предстоящих экзаменах, о поступлении, о том, кто куда собирается. Я слушал вполуха. Мои мысли были заняты другим. Эля училась в школе на другом конце района. Мы виделись почти каждый день, но этого было мало. Я просыпался утром и первым делом думал о ней. Засыпал — и думал о ней же. Она заняла всё пространство в голове, и я не сопротивлялся. Мне нравилось, когда в голове кто-то жил. Вскоре я впервые поцеловал её. Мы стояли под козырьком музыкальной школы. Дождь лил стеной, и мы ждали, когда он хоть немного утихнет. Она что-то говорила — не помню что именно. Я смотрел на капли, стекающие по её волосам, на мокрые ресницы, на губы. И вдруг перестал слышать слова. — Ты меня вообще слушаешь? — спросила она, заметив мой взгляд. — Нет. И поцеловал. Она замерла на секунду — одну бесконечную секунду, за которую я успел испугаться, подумал, что всё испортил. Но Эля ответила. Её губы были мокрыми от дождя и тёплыми, и пахло от неё чем-то сладким — то ли духами, то ли просто осенью. Мы стояли под дождём и целовались, и мне было плевать, что кто-то может увидеть. Что мы мокрые до нитки. Что последний автобус уйдёт через десять минут. В тот момент не существовало ничего, кроме неё. Октябрь принёс первые холода и первые ссоры. Мы ругались из-за ерунды: я забыл позвонить, она опоздала на встречу, я не спросил, как у неё дела, она не рассказала, что её тревожит. Мы дулись друг на друга по полдня, а потом мирились, и после каждого примирения становились только ближе. Я впервые учился быть с кем-то. Не просто находиться рядом, а быть. Учитывать её настроение, её желания, её странности. Она не любила, когда на неё давили. Замыкалась и уходила в себя, и вытащить её оттуда можно было только терпением. Она боялась грозы, но никогда не признавалась в этом — просто в грозу становилась тихой и прижималась ко мне сильнее обычного. Она обожала яблоки в карамели, старые советские фильмы и запах книжных страниц. Я коллекционировал эти детали, как другие коллекционируют марки или монеты. Складывал в памяти, перебирал перед сном. Ноябрь. Первый снег. Мы гуляли в парке, и снежинки запутывались в её волосах. Она ловила их языком, как ребёнок, и смеялась над моими попытками слепить снежок из рыхлого, нелепящегося снега. Я смотрел на неё и думал: вот она — настоящая Эля. Не та, которая говорит «я в порядке», когда это не так. Не та, которая надевает маску уверенности перед чужими. А эта — смеющаяся, с мокрым носом и снегом на ресницах. — Что ты так смотришь? — спросила она, заметив мой взгляд. — Просто смотрю. — И что видишь? — Самое красивое, что есть в этом городе. Она закатила глаза, но покраснела. Я уже знал: когда она краснеет — это хороший знак. Декабрь. Новый год. Мы договорились встретить его вместе — у неё дома. Её мама уехала к родственникам, и квартира была в полном нашем распоряжении. Я пришёл с гитарой и пакетом мандаринов. Она накрыла стол: оливье, бутерброды со шпротами, бутылка шампанского, которую мы стащили из запасов её матери. Мы пили шампанское из чашек, потому что бокалов в доме не нашлось, и ели оливье прямо из салатницы. Под бой курантов загадали желания. Я загадал, чтобы этот год никогда не кончался. Она не сказала своё — говорила, что желания сбываются, только если их держать в секрете. А потом я взял гитару и сыграл ту самую мелодию. Нашу. Я дописал её в ноябре и никому не показывал — ждал подходящего момента. Новогодняя ночь была подходящим моментом. Эля слушала, закрыв глаза. Когда я закончил, она не сказала ни слова. Просто встала, взяла скрипку и начала играть — ту же мелодию, подхваченную с полуслова. Скрипка пела, гитара вторила. Мы играли вместе впервые, и это было похоже на чудо — как два ручья сливаются в одну реку. — Это наша песня, — сказала она потом. — Ты и я. Навсегда. Я поцеловал её. Мы танцевали на маленькой кухне под светом тусклой лампочки, и снег за окном падал на подоконник, и мандариновые корки пахли Новым годом, и я был счастлив. По-настоящему, беспримесно счастлив. Так, как не был никогда до и никогда после. Январь. Первая серьёзная ссора. Эля не одобряла мои тренировки. Говорила, что я слишком много времени провожу в зале, что это опасно, что я могу получить травму. Говорила, что даже музыка так не затягивает меня. Это пугало ее. Я пытался объяснить, что это моя отдушина — как у неё скрипка. Она не слушала. — Тебе важнее какие-то железяки и груши, чем я! — Ты правда это сейчас говоришь? — Правда! Ты пропадаешь там каждый вечер! Я разозлился. Бросил что-то резкое. Она заплакала. Я вышел на улицу, хлопнув дверью. Час бродил по морозу, пинал лёд на лужах, прокручивал в голове наш разговор. Потом купил в круглосуточном ларьке её любимые яблоки в карамели — смешные, на палочке, как леденцы из детства — и вернулся. Она сидела на полу в прихожей. Глаза красные. — Прости, — сказал я. — Нет, это ты прости, — ответила она. — Я просто боюсь тебя потерять. Я обнял её, и мы сидели так долго, пока спина не затекла. Яблоки в карамели лежали рядом и ждали своего часа. Февраль, март, апрель — месяцы слились в один непрерывный поток. Школа, тренировки, встречи с Элей. Я почти забросил гитару — всё свободное время проводил с ней. Мама заметила, что я изменился. Однажды вечером, когда я вернулся домой особенно поздно, она спросила: — У тебя кто-то появился? Я хотел соврать, но язык не повернулся. Мама смотрела на меня тем самым взглядом, которым смотрела всегда — с надеждой, смешанной с тревогой. — Девушка? — уточнила она. — Да. — Как зовут? — Эля. — Красивое имя. — Она помолчала. — Ты познакомишь нас? — Пока рано. — Почему? Я пожал плечами. Почему-то мне казалось, что если я расскажу всё маме, если приведу Элю домой, если посажу их за один стол — это что-то спугнёт. Как будто моё счастье было слишком хрупким, чтобы делить его с кем-то ещё. Мама не настаивала. Просто сказала: «Будь счастлив» — и ушла в свою комнату. А я стоял в коридоре и думал, что она сказала это как-то грустно. Как будто знала что-то, чего не знал я. Май. Последний звонок. Эля пришла на мою школьную линейку. Стояла в стороне, скромная, с букетом цветов, которые нарвала в палисаднике у дома. Я увидел её среди толпы родителей и учителей, и сердце пропустило удар. Она пришла. Ради меня. — Поздравляю, — сказала она, вручая букет. — Ты же не любишь такие мероприятия. — Тебя люблю больше, чем не люблю мероприятия. — Она встала на цыпочки и чмокнула меня в щеку. — Горжусь тобой. Мы гуляли по городу дотемна. Она рассказывала про свои планы: хочет поступать в консерваторию, уехать в большой город, стать настоящим музыкантом. Я слушал и представлял нас вместе — через год, через пять, через десять лет. Мы сидим в общей квартире, она играет на скрипке, я пишу музыку. На подоконнике — герань. За окном — незнакомый город. Мы вместе, и это главное. Июнь. Начало лета. Экзамены остались позади. У меня — аттестат, у Эли — свидетельство об окончании музыкальной школы. Лето обещало быть долгим и беззаботным. Мы строили планы: съездить за город, искупаться в реке, просто валяться в траве и смотреть на облака. — Я хочу показать тебе одно место, — сказала она однажды. — Какое? — Секрет. Увидишь в годовщину. Наша годовщина выпадала на середину июля. Месяц оставался. Месяц — и год с того первого разговора в коридоре музыкальной школы. Я уже придумал, что подарю ей: ту самую мелодию, переписанную начисто, оформленную в нотную тетрадь. И ещё — серебряную цепочку с кулоном в виде скрипичного ключа. Копил три месяца, откладывая с обедов и случайных заработков. Июль. За неделю до годовщины. Мы сидели на нашей скамейке в парке. Солнце садилось, красило небо в персиковый. Она положила голову мне на плечо. — Как думаешь, мы навсегда? — спросила она тихо. — Конечно. — Правда? — Правда. Она повернулась и посмотрела на меня. В её глазах отражался закат. — Я люблю тебя, Марк. Она сказала это первой. Я хотел сказать в годовщину — готовил слова, репетировал перед зеркалом. Но она опередила. — Я тебя тоже, — сказал я и почувствовал, как внутри всё замирает от восторга. — Люблю. Мы сидели на скамейке, держась за руки, и закат догорал над городом. Я был уверен: это только начало. Что всё самое лучшее впереди. Что наша история пишется набело, без черновиков. Я не знал, что через неделю от этой истории останутся только осколки. Что серебряная цепочка так и останется лежать в коробочке на дне моего рюкзака. Что нотная тетрадь пролежит в ящике стола три года, прежде чем я решусь её открыть. Что слова «я люблю тебя» в следующий раз я услышу не от неё, а сам не скажу их больше никому и никогда. Но пока — июль. Закат. Её голова на моём плече. И я счастлив. Я счастлив, хоть и не знаю об этом.