Одинокие души

Я проснулся в шесть утра. Сам, без будильника. Организм знал: сегодня важный день. Год. Целый год с того вечера в коридоре музыкальной школы, когда я впервые увидел её — растрёпанную, со смычком в руке, сердитую на неудавшуюся пьесу. Солнце только вставало. Лучи пробивались сквозь занавески и рисовали на полу жёлтые полосы. Я лежал и смотрел на них, и внутри было хорошо. Спокойно. Как перед прыжком в воду — когда ты ещё не прыгнул, но уже знаешь, что полетишь. На стуле висела приготовленная с вечера рубашка. Не та, в которой я ходил в школу — другая, купленная специально для этого дня. Светлая, с длинным рукавом. Мама помогла выбрать. Она вообще много помогала в последнее время, хоть я и не рассказывал ей про Элю. Чувствовала, наверное. Матери всегда чувствуют. Я встал, умылся, оделся. В зеркале отражался незнакомый парень. Вроде я, но какой-то другой. Взрослее, что ли. Или просто счастливее. У счастливых людей лица другие — более расслабленные, что ли. Мышцы, которые обычно сжаты, вдруг отпускает. В рюкзак легли две вещи: нотная тетрадь с переписанной начисто мелодией и бархатная коробочка с серебряной цепочкой. Я проверил замочек три раза. Открыл, закрыл, открыл, закрыл. Кулон в виде скрипичного ключа лежал на чёрном бархате и поблёскивал в утреннем свете. Я улыбнулся. Глупо, по-детски. Но я имел право на эту глупость. Сегодня был мой день. На кухне уже гремела посуда. Мама в халате, сонная, но уже на ногах. Жарила сырники. По квартире плыл сладкий творожный запах. — Ого, какой нарядный, — сказала она, обернувшись. — Свидание? — Типа того. — С ней? Я кивнул. Мама улыбнулась. Не той улыбкой, которой улыбаются, когда хотят что-то выведать. А той, которой улыбаются, когда просто рады за тебя. — Хорошего дня, — сказала она. — Спасибо, мам. От одной этой фразы день уже удался. Я запихал в рот горячий сырник, обжёгся, запил водой и выскочил в коридор. Мама что-то крикнула вслед — кажется, про ключи. Я не расслышал. Я уже перепрыгивал через ступеньки, летел вниз, в лето, в наш день. На улице было тепло, но не душно. Идеальная июльская погода — лёгкий ветер, двадцать пять градусов, облака редкие и невесомые. Я шёл и думал, что мир сегодня какой-то особенно красивый. Или это я такой. Когда ты счастлив, мир подстраивается под тебя, а не наоборот. До встречи оставалось два часа. Мы договорились на двенадцать, у неё дома. Она хотела сначала показать мне то самое секретное место, о котором говорила в прошлом месяце. А потом — куда глаза глядят. Может, в парк, может, за город. У нас был целый день впереди, и он принадлежал только нам. Я решил прийти пораньше. Сделать сюрприз. Купил в ларьке букет — белые ромашки, её любимые. Она говорила, что розы — это слишком вычурно, что они пахнут похоронами. А ромашки — живые, настоящие. Пахнут летом и детством. Её дом был в десяти минутах ходьбы от музыкальной школы. Старая пятиэтажка с облупившейся штукатуркой и высокими тополями во дворе. Я знал код подъезда — она дала его мне ещё зимой, когда я ждал её на морозе и чуть не отморозил уши. Три семёрки. Как в казино. Я улыбнулся этому воспоминанию и набрал цифры. Дверь открылась с тихим щелчком. В подъезде пахло сыростью и чем-то жареным. Я поднялся на третий этаж. Квартира двадцать семь. Её дверь была приоткрыта. Это было странно. Обычно она запиралась, даже когда была дома. Говорила, что боится воров. Я тогда смеялся: какие воры, у вас даже телевизор старый. Но привычка осталась. Я толкнул дверь. Она открылась бесшумно — петли были хорошо смазаны. — Эль? — позвал я негромко. Никто не ответил. Из гостиной доносились голоса. Я сделал несколько шагов по коридору. Наши шаги. Мои и её. Только мои — в кроссовках, а её... Я остановился. Из приоткрытой двери в гостиную был виден край стола. На нём стояла ваза с цветами. Большой букет алых роз. Штук двадцать, не меньше. Тех самых, которые она якобы не любила. Я подошёл ближе. Заглянул в щель. Эля сидела на диване. Рядом с ней — парень. Я не знал его. Симпатичный, светловолосый, в дорогой рубашке. Он держал её за руку. В голове что-то щёлкнуло. Как тумблер. Мир разделился на «до» и «после», хотя я ещё не понимал, что именно вижу. Может, родственник? Двоюродный брат? Друг детства, которого я никогда не встречал? А потом он наклонился и поцеловал её. В губы. Медленно, уверенно, как целуют тех, с кем делали это уже сотни раз. Время остановилось. Буквально. Я смотрел на них и не мог пошевелиться. Тело стало чужим. Руки, которые ещё секунду назад сжимали букет, перестали мне принадлежать. Ноги, на которых я стоял — тоже. Я превратился в зрителя, который смотрит кино про чужую жизнь. Не про мою. Со мной такого быть не могло. Подарки выпали из рук. Букет упал первым — мягко, почти беззвучно. Бархатная коробочка стукнула о паркет громче. Нотная тетрадь скользнула по косяку и шлёпнулась на пол, раскрывшись на середине. Они вздрогнули. Резко обернулись. Она увидела меня первой. Её лицо изменилось мгновенно — с расслабленного на испуганное. Он тоже увидел, но испугался меньше. Скорее разозлился. — Марк... — голос Эли дрогнул. Я молчал. Не потому что не хотел говорить. Потому что забыл, как это делается. Рот открылся, но звука не вышло. В горле стоял ком размером с кулак. — Это не то, чем кажется, — быстро сказала она. — Послушай, просто послушай... — Почему? Слово вырвалось само. Хриплое, сдавленное. Я почти не узнал свой голос. — Я всё объясню... — Просто ответь — почему? Настало неловкое молчание. Парень — тот самый, светловолосый — отодвинул Элю и встал. Он был выше меня. Шире в плечах. И смотрел не испуганно, а оценивающе. Как смотрят на препятствие, которое нужно устранить. — Теперь скрывать не имеет смысла, — сказал он спокойно. — Мы встречаемся уже три месяца. Три месяца. Цифра ударила под дых. Три месяца — это апрель, май, июнь. Три месяца она говорила мне «люблю». Три месяца целовала меня, держала за руку, строила планы на будущее. И всё это время был он. В голове что-то замкнуло. Короткое замыкание, после которого гаснет свет. Дальше я помню урывками. Не как связную историю, а как набор картинок, вырванных из контекста. Картинка первая: я стою над ним. Он лежит на полу. Из носа течёт кровь — ярко-алая, почти неестественная на фоне светлого паркета. Я не помню, как ударил. Не помню замаха. Только результат. Картинка вторая: он пытается встать. Рычит что-то, кидается на меня. Я ухожу в сторону — тело помнит тренировки лучше, чем голова. Бью снова. Он падает. Уже не встаёт. Картинка третья: я сижу на нём сверху, придавив коленом грудь. Руки бьют снова и снова. Я слышу крик Эли, но он доносится как через вату. Где-то далеко. В другой комнате. В другой жизни. Картинка четвёртая: она оттаскивает меня. Как ей это удалось — не знаю. Я тяжёлый, а она лёгкая. Но в ней проснулась та самая сила, которая просыпается в людях, когда происходит что-то из ряда вон. Она вцепилась мне в плечи и дёрнула назад, и я потерял равновесие. Тишина. Я сидел на полу, привалившись спиной к стене. Дышал тяжело, как после долгой пробежки. Костяшки горели. Я посмотрел на них — они были красными, сбитыми. Чужая кровь. Его кровь. Эля сидела рядом с ним. Держала его голову на коленях, прижимала платок к разбитому носу. Он стонал. Живой. — За что? — спросил я. Мой голос звучал глухо. — Я же всё для тебя делал. Она подняла глаза. И в них не было ни жалости, ни раскаяния. Только страх и злость. — Чёртов псих, что ты наделал?! — Псих? — я усмехнулся. — Я не псих. Я просто любил тебя. — Посмотри на себя, — она говорила быстро, зло, слова сыпались как осколки. — У тебя ничего нет. Как такого можно по-настоящему полюбить? Я молчал. Она продолжила. — Я встречалась с тобой, только потому что ты был в роле охранника. Как верная собачка. Ты был удобным. Понял? У-доб-ным. А у Сергея есть деньги. Его родители — большие шишки. Теперь ты знаешь правду. Убирайся! Сергей. Теперь у него было имя. Сергей. Я повторил его мысленно — и ничего не почувствовал. Имя как имя. Обычное. Такое же, как моё. Я встал. Ноги держали плохо, но держали. Поднял рюкзак. Коробочка так и лежала на полу — я перешагнул через неё. Нотная тетрадь раскрылась на той странице, где было написано «Для Эли». Я поднял тетрадь, вырвал лист с именем. Затем вышел в коридор. В подъезд. На улицу. Солнце всё ещё светило. Птицы всё ещё пели. Ветер всё ещё гнал облака по небу. Мир не заметил, что случилось. Миру было плевать. Я шёл и шёл, не разбирая дороги. Ноги сами несли меня куда-то. Улицы сменялись переулками, переулки — дворами. Я не знал, где нахожусь. Не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Всё смешалось. В какой-то момент ноги подкосились. Я упал на колени прямо посреди какого-то пустыря. Вокруг ни души. Старые гаражи, высокая трава, ржавый остов чьей-то машины. И тут меня накрыло. Не слезами даже — вой. Я закричал. Горлом, грудью, всем телом. Крик перешёл в рыдания, рыдания — в спазмы. Меня выворачивало наизнанку. Я прижимал руки к груди, пытаясь удержать то, что рвалось наружу, но оно не держалось. Оно вытекало сквозь пальцы, горячее, обжигающее. Бетонная плита на груди. Ком в горле величиной с кулак. Боль в животе — острая, режущая, как будто кто-то проворачивает нож. Я сгибался пополам и разгибался, и снова сгибался, и не мог остановиться. В голове крутилась одна фраза: «У тебя ничего нет». Она сказала это так спокойно. Так буднично. Как говорят «сегодня хорошая погода» или «передай соль». У тебя ничего нет… У тебя ничего нет… У тебя ничего нет… Она была права. У меня ничего не было, кроме неё. А теперь не стало и её. Я прорыдал, наверное, минут двадцать. Может, полчаса. Может, час. Время потеряло смысл. Когда слёзы кончились, я остался лежать на земле. Трава щекотала щёку. В небе кружила какая-то птица — ястреб или коршун. Я смотрел на неё и думал: хорошо быть птицей. Летишь и не знаешь ничего. Ни любви, ни предательства, ни боли. Потом встал. Ноги дрожали, но держали. Лицо было мокрым и липким. Я вытер его рукавом рубашки. Той самой, светлой, купленной специально для этого дня. Теперь на ней были грязь и чужая кровь. Я пошёл в город. Медленно, как старик. Мысли в голове крутились медленно и тяжело. Не мысли даже — образы. Её губы, которые целовали меня утром, а днём целовали другого. Её руки, которые держали мои, а потом держали платок у его разбитого носа. Её голос: «У тебя ничего нет». К вечеру я вышел к какому-то парку. Не к нашему — к чужому. Сел на скамейку. Достал пачку красного Мальборо. Впервые купил сигареты. Закурил — моя первая сигарета. Дым обжёг горло. Я затянулся ещё раз. И ещё. Внутри было пусто. Не больно — боль пришла бы позже. Сейчас был вакуум. Как будто кто-то взял и вырвал из груди все внутренности, оставив только гладкие, холодные стенки. Я сидел и смотрел, как темнеет небо. Закат был красивым — алым, с золотыми прожилками. Мы с Элей любили смотреть на закаты. Она говорила, что каждый закат — это обещание нового рассвета. Обещание. Ха. Я затушил сигарету о подошву. Встал. Пора было идти домой. Мама, наверное, волновалась. Мама. Единственный человек, который у меня остался. Я шёл по вечернему городу, и улицы постепенно наполнялись тенями. В подворотнях собирались компании. Где-то играла музыка. Где-то смеялись. Я не замечал этого. Я шёл и думал о том, что за один день стал другим человеком. Прежний Марк остался там, на полу в квартире Эли. А этот, новый — он ещё не знал, что ему делать с собой. Впереди, у гаражей, послышались голоса. Громкие, пьяные. Кого-то били — я услышал глухой удар и сдавленный вскрик. Я остановился. Прислушался. В груди что-то шевельнулось — не боль, не ярость, а что-то третье. Что-то, чему я пока не знал названия. Я развернулся и пошёл на звук.