Петля затягивается
10 июня 2026 г., 15:00
Radiohead — No Surprises
Звук мобильного телефона пробивал черепную коробку медленно, но неотвратимо, словно тупая ржавая игла, зажатая в чьих-то методичных пальцах. Антон дернулся, судорожно, с хрипом втянул носом воздух и резко сел на постели. Хлопковая простыня под его ладонями была насквозь влажной от липкого холодного пота. В глазах стояли серые мушки, складывающиеся в неровные круги, а сердце колотилось в ребра с такой дурной, глухой силой, будто он только что бежал марафон на выносливость. Он зажмурился до боли, сжимая длинными пальцами виски. Затылок ломило, голова гудела, как пустой бак, а в сожженном горле пересохло так, что больно было просто сделать вдох. На тумбочке продолжал надрывно, настойчиво вибрировать айфон, заставляя мелкие монеты и тяжелые ключи от московской квартиры глухо, раздражающе звенеть на лакированной деревянной поверхности. Этот дребезг въедался в подкорку, заставляя зубы ныть. Антон, не открывая глаз, потянулся рукой вбок, вслепую нащупал ладонью прохладный гладкий корпус телефона и поднес его к лицу. Экран безжалостно резанул по невыспавшимся глазам ядовитым неоновым светом. 07:15. На дисплее крупными, четкими буквами горело: «Поз». Шастун с трудом сглотнул вставший поперек горла сухой ком и рваным движением провел пальцем по стеклу. Его собственный голос, когда он попытался заговорить, прозвучал так, будто он всю неделю без продыху курил самый дешевый, дерущий легкие табак: — Да, Дим... Звук вышел глухим, мертвым, застрявшим где-то на границе между кошмарным сном и серой реальностью. Ощущение было такое, словно саму чужую душу уже попросили подняться свыше, а вернуть сознание назад в костлявое тело просто позабыли. — Шаст, ты встал? — голос Позова в трубке был ровным, собранным и до ужаса, до тошноты будничным. Никаких тебе намеков на то, что мир идет трещинами. — Оксана просила передать, чтобы ты в Главкино не опоздал. Паша сегодня злой, у него тайминги летят, нас погонят по пулу без перерывов. И Андрюха уже твой круассан в гримерке доедает, так что шевели батонами. В трубке раздались короткие, равнодушные гудки. Антон медленно опустил руку с телефоном на одеяло, продолжая смотреть в одну точку на стене, где утреннее солнце ложилось на обои бледной, похожей на лезвие полосой. Что-то в этой будничности Димы было глубоко, в корне неправильным. Но что именно — Антон ещё не понимал. — Понял, встаю, — хрипло выдохнул Антон в пустоту комнаты и в глупые гудки в телефоне, выключая его. Экран мгновенно погас, оставив Шастуна один на один с глухой серой полутьмой отельного номера. В ушах всё еще вибрировал ровный, деловой голос Поза, и эта его будничная интонация сейчас казалась Антону почти издевательством. Шастун заставил себя подняться и спустить ноги с кровати только с третьей попытки. Дешевый ламинат под босыми ступнями казался пластиковым, чужим и слишком холодным — совершенно не таким, как старый, привычный паркет в его собственной квартире на северо-западе Москвы. Ехать туда вчера вечером, сразу после питерского «Сапсана», не хотелось до глухого скрежета зубов. Снять этот безликий, пахнущий чужими жизнями номер в гостинице в сорока минутах от павильонов «Главкино» казалось тогда едва ли не гениальным решением — единственным доступным способом спасти остатки окончательно лопнувших за поездку нервов. Потому что дома была Ира. Они расстались уже бог знает сколько времени назад — тихо, интеллигентно, без битья посуды и разделения общих знакомых. Умудрились даже сохранить то самое шаткое, вежливое приятельство, которое в их тусовке принято было называть «хорошими отношениями», но которое на самом деле обычно разваливается от первого же плотного бытового столкновения. Ира приехала в Москву на какие-то свои очередные съёмки всего на неделю и не нашла ничего лучше, как простодушно, с полной уверенностью в своем праве, попросить Антона: — Тош, можно я у тебя перекантуюсь? Буквально пару дней, чтобы на гостиницу лишний раз не тратиться. И Антон, со всей своей дурацкой, въевшейся в подкорку на уровне рефлексов неспособностью вовремя говорить людям твердое «нет», послушно кивнул: — Да без проблем, Ир, конечно, живи. В итоге вчера, уходя в прокуренный тамбур «Сапсана» от пронзительного, требующего немедленной правды взгляда Арсения, Антон с отчетливой, удушающей ясностью понимал, что бежать ему, в общем-то, совершенно некуда. В Москве его ждала его личная, но ставшая вмиг чужой квартира, где на кухне по-хозяйски гремела посудой бывшая девушка, а в мыслях намертво, каленым железом засел Попов, которого он только что снова позорно, трусливо оттолкнул, сказав очередную глупость, которая была в его стиле. Отель должен был стать его временным окопом, безопасной зоной, где можно было просто зарыться лицом в подушку и не думать хотя бы до рассвета. Но, как оказалось, окоп этот тоже был с двойным дном. И это дно только что глухо отозвалось в его голове звонком Позова. Антон дошел до ванной, включил ледяную воду и долго держал руки под струей, чувствуя, как немеют пальцы. Намылил лицо, смывая липкие остатки кошмара, в котором Арсений хватал его за грудки и кричал что-то сумасшедшее. Из зеркала на него глядело всё то же помятое, не выспавшееся лицо. — Соберись, Шаст, — негромко приказал он своему отражению. — Обычный мотор. Просто нужно его отработать. Вернувшись в комнату, он натянул привычные черные джинсы и плотное оливковое худи — вещи, ставшие его второй кожей, в которых было легче всего спрятаться от чужого внимания. На деревянной тумбочке, прямо рядом с тяжелыми ключами от квартиры, сиротливо лежала горсть его массивного серебра. Антон брал кольца по одному, не торопясь, словно совершал какой-то древний, заученный до автоматизма ритуал. Одно, второе, третье... Тяжелый, холодный металл послушно ложился на фаланги пальцев, отзываясь едва слышным, сухим и чистым звяканьем. Этот звук всегда действовал на него как резкий щелчок режиссерской хлопушки на съемочной площадке: всё, парень, ты надеваешь свою броню, ты собираешь себя по кускам и готов выходить к людям. Твоё экранное «я» полностью укомплектовано. Закинув в рюкзак шнур от зарядки, Антон на секунду замер у порога. Он бросил быстрый, пустой взгляд на идеально заправленную кровать, словно проверяя, не оставил ли чего-то важного в этом безликом пространстве и резким движением вышел из номера, позволяя тяжелой двери захлопнуться за спиной с глухим щелчком магнитного замка. У входа в гостиницу его уже ждала затонированная черная рабочая машина. Она мягко, сыто урчала мощным мотором под монотонным, обложным майским дождем, который превращал раннее московское утро в сплошное серое марево. Шастун дернул на себя тяжелую, влажную от капель заднюю дверь и скользнул внутрь прохладного салона, на ходу стягивая капюшон и откидываясь на кожаное сиденье.***
Всю дорогу до съемочных павильонов «Главкино» Антон беспамятно, тяжело проспал, беспомощно уткнувшись лбом в холодное, покрытое мелкими каплями дождя стекло минивэна. Очнулся он уже на подземной парковке, а через пару минут его окончательно засосало в привычный, оглушительно гудящий улей телевизионного закулисья. Плотный пластиковый вкладыш подслушки вошел в правое ухо с едва слышным, сухим и мерзким щелчком. Антон искренне ненавидел этот звук еще со времен первых съемок на начальных этапах ТНТ. За долгие годы работы на площадке он превратился для него в жесткий условный рефлекс: один щелчок — и ты больше не принадлежишь самому себе. Из тебя выкачивают воздух и ты моментально становишься тем самым двухметровым, безотказно улыбчивым Шастуном, который обязан играть, паясничать и искрометно шутить иногда для нескольких тысяч человек в зале. Даже если прямо сейчас внутри тебя — абсолютно выжженное, черное поле. Даже если внутри не осталось ровным счетом ничего, что могло бы показаться смешным или хотя бы отдаленно прикольным. — Шаст, не спи на ходу. У Паши тайминги летят, он уже реально на взводе, — Дима Позов прошел мимо, едва не задев Антона плечом в узком коридоре. Дима в любое утро выглядел как человек, который умудряется контролировать в этой жизни абсолютно всё, включая собственную хроническую усталость. Он небрежно, быстрыми движениями большого пальца листал что-то в телефоне, на ходу безупречным жестом поправляя воротник синего пиджака. От него пахло хорошим парфюмом, мятным табаком и тем неуловимым, неубиваемым домашним уютом, который обычно намертво прилипает к мужчинам после долгих, тихих телефонных разговоров с женами перед сном. Катя, кажется, звонила ему еще ночью, когда их «Сапсан» только проезжал Бологое. У них там, дома, всё было просто, кристально понятно и, главное, правильно. У Антона правильно не было. Кажется, вообще никогда. Он глухо вздохнул, утыкаясь невидящим взглядом в мыски своих забрызганных грязью кроссовок, и привычным, доведенным до абсолютного автоматизма жестом крутанул широкое серебряное кольцо на большом пальце левой руки. Металл за секунду нагрелся от горячей кожи, но легче от этого не стало ни на йоту. Внутри, где-то глубоко под ребрами, тугой, ржавой пружиной сидела свинцовая тяжесть. Прошло серое дорожное похмелье, улетучилась ночная вагонная пыль, но вчерашний поезд из Питера до сих пор стоял сухим комом в горле. Точнее — Арсений Попов. Арсений обнаружился у дальней стойки с костюмами, в самом тупике коридора. Он стоял к Антону полубоком, что-то негромко, вкрадчиво обсуждая со стилистом площадки. Синий, идеально подогнанный по фигуре пиджак, ни единой лишней складки на белоснежной футболке, безупречно, волосок к волоску уложенные темные волосы. Попов даже в этой душной рабочей суете двигался с той врожденной, слегка театральной питерской грацией, которая в плохие дни обычно бесила всю команду, кроме восторженных зрительниц в первых рядах зала. Но стоило Антону сделать всего пару шагов в его сторону, как Арс мгновенно, неуловимо изменился в лице. Его плечи едва заметно зажались под плотной тканью костюма, а губы сошлись в тонкую, подчёркнуто вежливую линию профессионального равнодушия. Профессионального и абсолютно мертвого. Этот внезапный холод бил наотмашь, понижая температуру в коридоре до минусовой. Потому что еще каких-то семь часов назад в полупустом, пахнущем дешевым и крепким чаем вагоне-ресторане Арсений сидел без всей этой дурацкой сценической брони. Он смотрел на Антона сухими, бесконечно уставшими глазами и тихо, без камерной мишуры, без этой вечной клоунады, говорил: — Тош, мы либо прекращаем этот цирк с «просто коллегами», либо я больше не вывезу. Скажи мне честно. Хоть раз в жизни. Просто скажи, блять. А Антон... Антон струсил. Позорно, мелко, до дрожи в коленях струсил. В одну секунду он до смерти перепугался контрактов, штрафов, генеральных продюсеров ТНТ и тех жестких рамок, в которые они сами себя когда-то добровольно загнали. И вместо нормального, честного ответа Шастун не нашел ничего лучше, как включить привычного телевизионного шута. Наотмашь, прямо по живому, он выдал какую-то сальную, грязную шутку про «крепкую мужскую дружбу», взахлеб добавив, что Арс просто пересмотрел сопливых тиктоков. И сопроводил всё это слишком громким, неестественным и фальшивым смехом на весь полупустой вагон. Арсений тогда даже не разозлился. В его глазах не вспыхнуло ярости. Он медленно, по миллиметру, убрал свою руку со стола. Взгляд его синих глаз мгновенно потух, подёрнувшись ледяной, непробиваемой коркой. Арс молча взял со стола очки, аккуратно надел их обратно на переносицу, закрывая лицо этой чёртовой броней, которую Антон только что так безжалостно, со смешком растоптал, и медленно встал, а после — просто вышел из купе, даже ни разу не обернувшись. Только слишком ровная спина его и выдавала. И вот теперь им предстояло провести чуть ли не весь день на одной узкой сцене, изображая перед залом идеальное, ментальное взаимопонимание с полуслова. Ведь вся эта их грёбаная звёздность, весь этот красивый шёлк реальной жизни, которому завидовали миллионы — это когда ты внутри сгораешь заживо, захлебываясь собственной виной, но обязан держать лицо и безупречно улыбаться. Просто потому, что в эту секунду на тебя направлены безжалостные объективы восьми тяжелых телевизионных камер. — Так, шпана, собрались! — Паша Воля вылетел из-за кулис, словно сгусток чистой, концентрированной кинетической энергии. От него привычно веяло непререкаемым авторитетом, дорогим крепким кофе и тем легким раздражением ведущего, который вынужден изо дня в день держать на своих плечах весь этот огромный балаган. Паша мазнул по парням цепким взглядом, моментально считывая любое изменение в их настроении. — Шаст, вытащи руки из карманов, ты не на воронежском рынке. Арс, лицо попроще сделай, у нас тут всё-таки комедия, а не бенефис Малого театра. Матвиенко! Где этот хвостик чёртов носит? — Да тут я, тут, Паш, — из-за угла вальяжно выкатился Серёжа, на ходу вытирая пальцы влажной салфеткой. — Таксист, сука, попался — всю дорогу мне втирал, как он в девяностых на рынке тридцать видов колбасы держал. Я теперь эту колбасу спинным мозгом чувствую. Пошляк редкий, кстати. Сказал, у него на эту колбасу… — Избави меня от интимных подробностей его коммерческой жизни, Серёж, — поморщился Воля, быстро сверяясь со своими картонными карточками. — Гость уже в зале, зритель полностью прогрет. Сегодня снимаем плотно, без тупняков и лишних дублей. Пацаны, работаем. За тяжелой звукоизоляционной стеной павильона зал внезапно отозвался глухим, раскатистым гулом тысяч ладоней. Режиссер площадки нажал кнопку на пульте, операторы замерли у кранов, пошел финальный отсчет тайминга. В ту же секунду над головами ослепительно вспыхнул ядовитый фиолетово-синий свет, от резкости которого у Антона на мгновение заслезились глаза, и басовая музыка оглушительно ударила по перепонкам. Шоу началось. Арсений шагнул на подиум первым, прямо на ходу, словно маску, натягивая на бледное лицо свою фирменную, сияющую улыбку — ту самую, безупречную, отрепетированную годами перед зеркалами и объективами. Он вышел в свет софитов так легко и непринужденно, словно за ним не тянулся шлейф ночной драмы. Дима пошел следом, деловито поправляя воротник пиджака и сдержанно кивая зрителям в первых рядах. Серёжа выкатился на сцену третьим, уже на ходу начиная что-то активно вещать и энергично размахивать руками, моментально заводя толпу своим фонтанирующим энтузиазмом. Антон двинулся последним. Он переступил границу светового пятна, чувствуя, как внутри привычно, до тошноты закручивается тугая спираль кадра. На самой периферии его сознания противно, навязчиво зудела мысль о том, что этот съемочный день будет бесконечно, невыносимо тяжелым. Он еще просто не знал, насколько буквально пространство вокруг него воспримет эту случайную мысль.***
Выход на сцену всегда ощущался как резкий, лишающий дыхания прыжок в ледяную воду. Ослепительная вспышка софитов, наотмашь бьющая по глазам, оглушительный рёв пятисот голосов и Паша Воля, который уже стоял у центральной стойки, вальяжно опираясь на нее одной рукой. Он оглядывал вышедшую четверку своим фирменным, чуть прищуренным взглядом абсолютного хозяина положения. — Ну что, «Главкино», соскучились? — Паша дождался новой, оглушительной волны девичьих криков, выдержал профессиональную паузу, пока парни занимали свои привычные места на пуфах, и хитро улыбнулся в центральную камеру. — Сегодня у нас в гостях человек, который высасывает адекватность из любого помещения, в котором появляется. Человек-хаос, человек-катастрофа, у которого тормоза отказали еще в раннем детском саду! Встречайте — Денис Дорохов! Зал буквально взорвался, заходясь в экстазе. Пока Дорох под этот оглушительный ор и свист своей фирменной, семенящей походкой пробирался к гостевому креслу, Антон опустился на свой крайний правый пуф, чувствуя, как плотная ткань черных джинсов неприятно, туго натягивается на коленях. Слева от него привычно устроился Серёжа, который уже успел наклониться и что-то негромко, едко шепнуть Диме. А на самом противоположном, левом краю ряда, отделенный от Антона чужими плечами, сидел Арсений. Попов сидел идеально ровно, аристократично закинув ногу на ногу и расправив плечи. Он мягко улыбался беснующемуся залу, приветственно махал рукой кому-то в третьем ряду, и со стороны казалось, что этот человек в синем пиджаке — комок чистого, искрящегося обаяния и праздника. Но Антон, даже глядя на него через Диму и Серёжу, слишком хорошо знал изнанку этой безупречной картинки. Это была выверенная годами, непробиваемая актерская броня. И Шастуна от неё мелко, подсознательно поколачивало. Внутри всё переворачивалось от понимания: этот идеальный, глянцевый Попов сейчас выстроил между ними стену потолще китайской стены. — Так, пацаны, — Паша повернулся к четверке, сухо шурша своими плотными карточками, пока Дорохов с глумливым кряхтением устраивался в глубоком гостевом кресле, попутно строя дикие рожи зрителям в первом ряду. — Начнем с абсолютной классики. Раунд «собеседование». Арс, выходи к столу, ты у нас сегодня суровый начальник Тайной канцелярии Петра Первого. Серёжа — ты соискатель, иди пока спрячься за кулисы, погрей уши. Антон и Дима — ваши пуфы на этот раунд сгорают, вы верные… гм, палачи-помощники нашего Арсения. Шагните к шефу. Дэн, твоя задача — загадать профессию, на которую Серёжа будет устраиваться к этой банде. Антон тяжело поднялся со своего места. Каждый шаг к центру сцены давался ему так, словно к лодыжкам привязали по пудовому питерскому гиревому грузу. Он замер по левую руку от севшего за деревянный стол Попова. Арсений даже взглядом не повел в его сторону. Он продолжал безупречно держать лицо перед объективами, сохраняя на губах легкую, полупризрачную улыбку умного начальника, но Шастун, оказавшийся теперь к нему почти вплотную, ясно увидел то, чего не могли засечь камеры: как сильно побелели костяшки пальцев Арса, судорожно впившиеся в лакированный край стола. От Попова пахло все тем же бергамотом, но сейчас этот запах казался Антону удушливым, как дым на пожарище. Дорохов мерзко захихикал, потер ладони друг о друга и, перевесившись через стойку ведущего, зашептал что-то на ухо Воле. Паша понимающе, с явным предвкушением закивал и сделал короткий знак рукой в сторону звукорежиссеров. На огромном светодиодном экране за спиной Арсения с тихим, едва слышным цифровым шорохом загорелась неоновая надпись. Зал коротко, слаженно ахнул и тут же зашелестел волной едких смешков. Антон медленно поднял глаза на экран, прочитал текст, и внутри у него все окончательно, с грохотом упало в темную бездну. Дэн был в своем репертуаре — абсурдном, граничащем с полным безумием. Отыгрывать это в жестких декорациях петровских палачей, когда тебя самого прямо сейчас мысленно четвертуют без наркоза — задача на миллион. Дима рядом уже ухватился ладонью за затылок, низко опуская голову и пряча лезущую наружу ухмылку, а Арсений продолжал сидеть неподвижно, застыв каменным изваянием. По правилам раунда он не видел экрана. Всё, что у него сейчас было — это издевательский шорох зала, редкие подсказки в правом ушном мониторе от Стаса Шеминова, который уже тихо, витиевато матерился в подслушку из-за летящего к чертям тайминга, и Антон. Антон, который стоял слишком близко. Настолько, что Попов наверняка мог слышать рваное, загнанное дыхание своего палача. На огромном светодиодном табло за спиной начальника канцелярии неоновым белым цветом отпечаталось: «Проектировщик американских горок для хомяков». Зал грохнул так, что, казалось, поползли натянутые под потолком черные ткани кулис. Зрители мгновенно зашлись в восторженном, покатывающемся смехе, оценив весь градус дороховского абсурда. — Прекрасно, просто прекрасно, — Паша Воля довольно закивал, смакуя идиотскую монументальность задания, и перекинул карточки в левую руку. — Ну что, Тайная канцелярия, к вам на допрос прорывается первый посетитель! — провозгласил Паша, громко хлопая в ладоши прямо перед объективом центральной камеры. — Поехали! Музыкальный отбивочный трек коротко, хлестко ударил по ушам и тут же затих, оставляя на сцене звенящую, рабочую тишину. Игра началась. Антон сжал кулаки, чувствуя, как кольца больно впились в кожу пальцев. Из-за кулис, смешно семеня ногами и заискивающе заглядывая в глаза «палачам», уже выползал Серёжа. Шастуну нужно было включаться, нужно было сыпать шутками, импровизировать, толкать Диму плечом, но краем глаза он видел только одно: неподвижный, прямой силуэт Арсения в синем пиджаке. Попов сидел, уставившись в одну точку на столе перед собой, и эта его неподвижность сейчас пугала Антона сильнее, чем весь этот дурацкий, катящийся в бездну съемочный день. Арсений плавно поднялся со своего места, прямо на ходу, за доли секунды меняя всю пластику тела. В его осанке, резком повороте головы и ленивом движении плеч мгновенно проявилось что-то по-настоящему царственное, породистое и заносчивое — чистый восемнадцатый век, помноженный на его собственный, фирменный питерский снобизм. — Ну, заводите этого гения, — холодно, сквозь зубы бросил Арсений, демонстративно глядя куда-то в пространство мимо Антона. — Надеюсь, в этот раз вы привели мне государственного человека, а не очередное косноязычное недоразумение из Воронежа. Зал моментально отозвался новой, дружной волной смешков. Для зрителей это была классическая внутренняя шпилька, привычный, безопасный подкол внутри четверки, к которому все давно привыкли. Но Антон почувствовал, как под кожей прошел ощутимый, болезненный разряд электрического тока. «Из Воронежа». Арс бил прицельно, филигранно и безжалостно, пользуясь тем, что на этой сцене можно легально выговаривать любые гадости, абсолютно легитимно списывая их на жесткие рамки юмора без сценария. И Шастун ни черта не мог сделать в ответ — только сглотнуть очередную порцию вины. Дима Позов, моментально уловив правила и заданный Арсом высокий градус игры, послушно шагнул вперед, согнувшись перед начальником в угодническом, почти шутовском поклоне: — Ваше Сиятельство, этот хотя бы мытый, честное слово. И у него с собой какие-то чертежи. Правда, очень маленькие. Буквально на один хомячий укус. Серёжа вошел в импровизированный «кабинет», комично, высоко задирая ноги в тяжелых невидимых сапогах, словно пробирался по глубокой весенней питерской грязи: — Здравия желаю, Ваше Высокородие! Принес проект века, не меньше. Сам Государь просил к утру сообразить что-что такое, от чего у всей Немецкой слободы голова кругом пойдет. В самом прямом, инженерном смысле! Арсений медленно подошел к Серёже, высокомерно заложив руки за спину. На Антона он по-прежнему принципиально не смотрел, но Шастун упорно, послушно следовал за ним бессловесной тенью, привычно отыгрывая роль немого исполнителя чужой воли. Пошлый, дворовый юмор в их четверке всегда служил самой надежной защитной реакцией, когда игра на сцене заходила в тупик, и Матвиенко, разумеется, не подвел ожиданий зала. — Что это за петли на вашем чертеже, любезный? — Арсений брезгливо ткнул холеным пальцем в воздух, имитируя разглядывание невидимой схемы. — Почему они такие узкие? Туда даже моя набалдашная трость не пролезет. — Так это смотря у кого какая трость, Ваше Сиятельство, — Серёжа сально, многозначительно подмигнул залу, выдерживая идеальную гроссмейстерскую паузу под первые громкие девичьи смешки. — Моя вот, например, в любые петли проходит, если её предварительно смазать хорошенько. А для вашего проекта размеры специфические нужны. Чтобы, понимаете ли, грызущая тварь бежала, орала от ужаса, но испытывала при этом чистый, первозданный восторг. — Грызущая тварь, говоришь? — Арсений наконец-то резко, со свистом развернулся на каблуках. Его взгляд — ледяной, пронзительный, заставляющий все внутренности мгновенно завязаться тугим узлом — на какую-то долю секунды намертво скрестился с глазами Антона. Напрямую. Без масок. — У нас тут, в Тайной канцелярии, тоже водится одна крупная особь, — вкрадчиво, почти ласково произнес Арс, чеканя каждое слово в гробовой тишине сцены. — Длинная такая, ушастая. Бегает много, шумит на весь вагон... то есть на весь купеческий ряд, а толку никакого. Трусливая тварь. Только кольцами своими серебряными звякает, когда пугается. Зал буквально взвыл от оглушительного восторга, считывая эту реплику как гениальный ситуативный стеб над ростом и привычками Шастуна. Паша Воля довольно ухмыльнулся у своей стойки, по достоинству оценив плотность, скорость и смелость метафор. И только Дима Позов, стоящий чуть позади, едва заметно, хмуро качнул головой. Он один прекрасно понимал, что Попов сейчас устроил свои личные, скрытые и невероятно жестокие разборки прямо в прямом эфире федерального канала. И бил он на поражение. Антон сглотнул, чувствуя, как к самому горлу тяжелым, сухим узлом подступает горячий ком. Хлесткий, черный юмор всегда удавался ему лучше всего, особенно когда приходилось защищаться от собственной вины. Он сделал резкий шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство Арсения, ощутимо возвышаясь над ним всей своей двухметровой фигурой, и хрипло, с тяжелым нажимом произнес: — Ваше Сиятельство, если эта длинная тварь вам так сильно мешает… может, прикажете мне её прямо здесь прирезать? Чтобы не мучилась больше. А то она, знаете ли, всю сегодняшнюю ночь до самого рассвета не спала, всё думала, как бы вашему сиятельству угодить. Да только ваше сиятельство закрылось наглухо в своем кабинете, очки нацепило и никого внутрь не пускает. Даже со смазанной тростью. В зале на мгновение повисла секундная, звенящая, почти осязаемая тишина — шутка опасно, на грани фола балансировала между жестким, интимным откровением и пошлым каламбуром. Матвиенко тихо, озадаченно крякнул, Дима же резко, нервно поправил воротник пиджака. Но Арсений не отвел глаз. Наоборот, он сделал ответный полшага вперед, сокращая дистанцию между ними до критического минимума, так что Антон лицом к лицу почувствовал едва уловимый, знакомый шлейф его парфюма — цитрус, бергамот и горький табак. На самом дне потемневших, ставших почти черными зрачков Попова на долю секунды промелькнула такая дикая, концентрированная обида, что Шастуну физически, до тошноты захотелось зажмуриться. — Прирезать — это слишком милосердно для неё, помощник, — тихо, почти шепотом, но так, чтобы звук гарантированно поймал высокочувствительный петличный микрофон, ответил Арсений. Губы его едва заметно подрагивали. — Я заставлю эту тварь бегать по кругу. Бесконечно. Пока до неё, дуры, наконец-то не дойдет, что из этой клетки для неё выхода нет. Будет бегать по моим личным чертежам, вверх и вниз, как на проклятых американских горках. Паша! Этот сумасшедший пришел наниматься ко мне проектировщиком аттракционов для хомяков! — Да! Абсолютно верно! — Паша Воля звонко, хлестко ударил в ладоши, буквально разрывая своим голосом это удушающее, интимное напряжение на сцене и прерывая раунд. — Пятнадцать баллов Тайной канцелярии! Арс, гениально вывернул, просто браво! Серёжа, присаживайся на пуф, хомячий ты наш магнат. — Да, Паш! Чистый адреналин для пушистых! — мгновенно сориентировался и обрадовался Серёжа, мастерски перетягивая всё внимание ликующего зала на себя. Зал оглушительно захлопал, раунд окончательно завершился, но Антон возвращался на свой пуф на ватных, почти не слушающихся ногах. Его ощутимо, мелко трясло крупной внутренней дрожью. Слова Арса про «бег по кругу» прозвучали в ушах так странно, весомо и тяжело, словно это был вовсе не комедийный раунд, а глухое, пугающее проклятие. Сам Попов уже опустился на свой край сцены, снова безупречно, одним движением нацепив маску легкого на подъем, идеального шоумена.***
Вся оставшаяся часть съёмки катилась дальше по накатанным рельсам, превращаясь для Антона в сплошное размытое, душное пятно из неоновых вспышек, чужого оглушительного смеха и смазанных человеческих лиц в зале. Мысли намертво заклинило на Арсении. Точнее — на той ледяной, праведной ярости, с которой Попов только что отыграл их общую сцену. Внутри Шастуна липкой смолой росло странное, нехорошее предчувствие, будто они прямо сейчас, под прицелом восьми тяжелых камер, незаметно для всех перешагнули какую-то невидимую черту. Черту, за которой привычные, безопасные правила их шоу больше не работали. — Так, пацаны, выдыхаем, — Паша Воля вальяжно расхаживал по центру сцены, лениво перебирая оставшиеся карточки. Его голос, усиленный мощными динамиками, раскатывался по павильону плотной волной. — Дениска наш в кресле совсем разомлел, пора его как следует взбодрить. Да и вас, честно говоря, тоже не мешало бы. А то вы сегодня на моторах какие-то… пришибленные. Поз, ты чего такой серьезный сидишь? Катя из Питера пилить будет, если плохо пошутишь? Дима коротко усмехнулся, привычным, скупым жестом поправляя манжеты синего пиджака: — Паш, я просто коплю силы для финала. Ты же сам прекрасно знаешь, у меня на «шокерах» всегда открывается второе дыхание. Исключительно от первобытного страха. — Вот и отлично, потому что прямо сейчас у нас… «экстрасенс»! — зычно объявил Паша, и зал моментально взорвался одобрительным, предвкушающим свистом. — И раз уж у нас сегодня день спонтанных кадровых перестановок... Шаст, ты у нас явно засиделся в кресле босса этого раунда. Давай-ка, отдохни от роли ведущего игры и побудь сегодня обычным подсказчиком на передовой. Арсений — ты наш великий экстрасенс, который должен разгадать эту чертову тайну. Дима и Серёжа — вы его оккультная, преданная свита. Арс, забирай наушники, дуй на край сцены. Пацаны, идите все сюда, читайте чертовщину, которую вам Дорохов сообразил. Арсений плавно поднялся с пуфа. На ходу принимая от выбежавшего на сцену администратора площадки тяжелые студийные наушники, он слишком близко разминулся с Шастуном. На долю секунды его тонкие пальцы случайно, вскользь коснулись руки Антона, передавая мимолетное, но болезненно ощутимое, почти обжигающее тепло. Попов тут же отвернулся, словно обжегся о чужую кожу, резко натянул плотные амбушюры на уши и ушел на самый край сцены, демонстративно повернувшись к залу спиной и полностью отрезая себя от звуков павильона. Паша подозвал Антона, Диму и Серёжу ближе к своей стойке, заговорщически понижая голос под прицелом ближней камеры: — Итак, пацаны, наш Дениска придумал ситуёвину — хоть стой, хоть падай. Вы все трое пришли на сеанс к экстрасенсу Арсению, потому что… — Воля заглянул в плотную карточку и прыснул, качая головой. — Потому что вы всю сегодняшнюю ночь красили яйца страусу на подпольной ферме в Мытищах, чтобы продать их под видом элитных пасхальных сувениров Филиппу Киркорову. Шаст, удачи тебе это показать. Погнали. Арс, снимай уши! Арсений резко обернулся, сбрасывая наушники на шею и мгновенно преображаясь в кадре. Весь его лоск и ледяная холодность никуда не делись, но теперь они идеально работали на сценический образ строгого, высокомерного и всевидящего медиума. Он медленно сел за импровизированный стол, высокомерно скрестив пальцы на груди, и смерил подошедшего Антона уничтожающим, абсолютно мертвым взглядом. — Ну? — сухо, свысока бросил Арс, лениво постукивая пальцами по столу. — Я жду знаков от высших сил, Антон Андреевич. Почему от вашей ауры разит так, будто вас только что трижды пропустили через промышленную бетономешалку? И почему от ментального тела Матвиенко пахнет… чем-то средним между заброшенной птицефермой и самым дешевым освежителем воздуха? Антон шумно выдохнул и шагнул в самый центр сцены. По правилам «экстрасенса» ему нужно было показывать задание исключительно жестами, без слов, но внутри всё так сильно дрожало от этой ледяной близости Попова, что он решил пойти на крайний риск. Шастун широко вытянул руки перед собой, имитируя в воздухе огромный, тяжелый овальный предмет, а затем вдруг прижал ладони к своей груди, волнообразно очерчивая контуры чужой фигуры. — Так, — Арсений сильно прищурился, подаваясь вперед. — Что-то круглое… Большое. И очень… рельефное? Антон Андреевич, вы сейчас сканируете ауру нашей новой секретарши или пытаетесь жестами намекнуть на раздутый размер собственного эго? Зал слаженно захихикал. Серёжа Матвиенко, стоявший прямо позади Антона, моментально поймал волну и включился в игру в своей излюбленной, по-актерски пошлой манере. Он бесцеремонно подошел к Шастуну со спины, крепко обхватил его за талию и начал совершать характерные, ритмичные движения бедрами, якобы помогая товарищу «показывать» масштаб катастрофы. — Мы, мастер, сегодня ночью занимались очень глубоким… оккультным ритуалом! — зычно выкрикнул Серёжа, весело подмигивая хохочущему Паше. — Терли, так сказать, до зеркального блеска! Объект был просто огромный, шершавый, отчаянно сопротивлялся! Но мы с Позовым его всё-таки укротили! — Матвиенко, ради бога, избавь меня от подробностей вашей с Позовым бурной личной жизни, — поморщился, не выходя из образа, Арсений, но его потемневший взгляд намертво, словно на автоген, прикипел к Шастуну. — Шастун, повернись ко мне лицом. Что именно вы там терли? И, главное, кому? Антон, чувствуя, как лицо и шею подкатывающей волной заливает удушливая, горячая краска, резко развернулся к Арсу. Плевав на то, как это выглядит со стороны, он начал яростно, размашисто махать в воздухе воображаемой широкой кисточкой где-то в районе своих бёдер. При этом он смотрел Арсению прямо в глаза — отчаянно, дико, почти умоляюще. «Пойми меня. Считай меня. Хватит меня мучить!» — именно это кричали глаза Шаста сейчас. — Вы… красили? — Арсений на долю секунды заметно запнулся. Его безупречная актерская маска на мгновение дала глубокую, уродливую трещину. Попов прочитал в расширенных зрачках Антона что-то такое, чего ни в коем случае не должно было быть в глупой комедийной миниатюре. — Вы что-то усердно красили. Очень большое. И очень… интимное? Шастун, ты сейчас серьезно на глазах у всех показываешь мне то, о чем я думаю? — Да! — беззвучно, одними лишь побелевшими губами выдохнул Антон, напрочь забыв о том, что прямо сейчас грубо нарушает главное правило раунда — играть без слов. — Да, Арс. Именно это. — Так, стоп! Нарушение правил на площадке! — шутливо подал голос прищурившийся Паша Воля, но зал в этот момент уже так сильно, оглушительно хохотал, что ведущего было едва слышно сквозь этот ор. — Шаст, ты разговариваешь в кадре! Арс, догадывайся давай побыстрее! Арсений медленно, с кошачьей грацией поднялся из-за стола. Он подошел к Антону почти вплотную — так близко, что Шастун кожей почувствовал исходящее от него плотное, вибрирующее и горячее напряжение. Черный, едкий сценический юмор оставался для Попова единственным легальным оружием, и он собирался использовать его до последнего патрона. — Вы красили яйца, — тихо, с ледяной, едва заметной ухмылкой произнес Арсений, глядя на Антона снизу вверх. — Страусу. На какой-нибудь подпольной ферме. Надеюсь, Антон Андреевич, вы делали это с тем же потрясающим энтузиазмом, с каким обычно портите мне жизнь? Или в этот раз вы тоже… позорно отшутились и ушли в свой душный вагон, оставив всю грязную работу остальным? В павильоне «Главкино» будто разом, со свистом упало атмосферное давление. Дима Позов за спиной Антона как-то неестественно, каменно напрягся, мгновенно перестав улыбаться. Паша Воля на секунду замер у своей стойки, растерянно переводя цепкий взгляд с одного парня на другого. Это больше не было юмористическим шоу для ТНТ. Это была чистая, неприкрытая, жестокая вендетта, которую они прямо сейчас транслировали на объективы восьми тяжелых камер. — Да, Арс, — так же тихо, хрипло ответил Антон, полностью забивая на режиссеров, зрителей в зале и включенные петличные микрофоны. — Красили. До блеска терли. Чтобы потом продать подороже тому, кто действительно оценит. — И кому же? — Арсений сделал еще полшага вперед, окончательно стирая между ними всякие границы. Их разделяли считанные сантиметры. Синие глаза Попова казались абсолютно черными, бездонными под агрессивным фиолетовым светом софитов. — Кто этот счастливый, щедрый покупатель твоих фальшивых ценностей, Шастун? Какой-нибудь заезжий поп-король? — Киркоров! — истошно рявкнул Серёжа из-за их спин, буквально шкурой спасая раунд, который окончательно и бесповоротно скатывался в личную, кровавую драму. — Филипп, мать его, Бедросович! Паш, ну скажи, что мы угадали?! — Угадали, чёрт бы вас всех побрал! — Паша Воля облегченно, с заметным выдохом ударил в ладоши, мгновенно прерывая эту удушающую, зашедшую слишком далеко сцену. — Стоп, раунд снят! Пацаны, вы, конечно, прекрасны, но градус драмы у вас сегодня такой, будто мы тут снимаем не комедию на ТНТ, а финальный эпизод «Игры престолов». Перерыв пять минут, народ! Техническая пауза перед «Громким разговором»! Зал за стеной павильона моментально взорвался оглушительными овациями. Ядовитые фиолетовые софиты плавно погасли, сменяясь тусклым, полуслепым дежурным белым светом площадки. Арсений отвернулся мгновенно, в ту же секунду. Он сорвал с шеи тяжелые наушники, швырнул их на стол и быстрым, размашистым шагом направился за кулисы, ни разу больше не взглянув в сторону Антона. Шастун так и остался стоять посреди пустеющей сцены. Его пальцы судорожно, до боли крутили широкое серебряное кольцо на большом пальце, а в ушах всё еще стонал тихий, ядовитый шепот Попова. Они на полной скорости двигались к финалу этого мотора. И этот финал обещал быть абсолютно сокрушительным.***
За кулисами павильона воздух казался плотным и липким от многолетней сценической пыли, нагретого пластика кабелей и чужого пота. Короткий технический перерыв длился всего пять минут, но для Антона эти триста секунд растянулись в глухую вечность. Он стоял, прижавшись спиной к кирпичной стене в самом темном, глухом углу коридора, и судорожно, одна за другой, делал глубокие затяжки. Густой, химически-сладковатый пар на мгновение скрывал от него реальность, но стоило белесому облаку рассеяться, как она неизбежно возвращалась — душная, серая и бьющая наотмашь под дых. Мимо с деловым видом то и дело пробегали ребята-помощники со стаканчиками воды, техники на ходу поправляли кому-то передатчики петличек, а в паре метров, прямо у кулисы, Дима Позов негромко, вполоборота переговаривался с Матвиенко. — …да я тебе говорю, у них там искрило так, что у меня чуть подошвы к подиуму не прилипли, — Серёжа хмуро качнул головой, привычным жестом запуская ладонь в свой хвостик. — Шаст сегодня вообще какой-то варёный, на автомате двигается, а Арс как будто с цепи сорвался. Ты видел эти его заходы и какие-то постоянные полунамёки? Чистый, концентрированный яд. — Видел, — сухо и емко отозвался Дима. Он принципиально не оборачивался в сторону замершего в углу Антона, но его приглушенный голос звучал предостерегающе тихо. — Опять ночью в поезде что-то не поделили, наверное. Парни взрослые, сами разберутся. Нам сейчас главное — мотор дописать без косяков и штрафов от Шеминова. Антон медленно закрыл глаза, бессильно прислонившись затылком к холодному бетону стены. «Взрослые, сами разберутся». Если бы они хоть раз в жизни умели разбираться как нормальные, взрослые люди, Арсений не смотрел бы сейчас на него сквозь призму своих черных очков как на пустое, выжженное место. И не уничтожал бы его на глазах у пятисот человек.***
На нем снова была безупречная, глянцевая маска идеального артиста. Ни тени недавней ярости в синих глазах, ни единого намека на ту интимную, удушающую близость, которая едва не сорвала предыдущий раунд под софитами. Арс прошел мимо Антона, едва слышно шурша полами синего пиджака, и даже не повернул головы в его сторону. От него пахло всё той же цитрусовой свежестью и бергамотом — запахом, который теперь намертво ассоциировался у Шастуна с чистой болью. — Так, пацаны, финальный рывок! Собрались! — Паша Воля громко, эхо разнеслось по кулисам, похлопал в ладоши, выгоняя четверку обратно под ослепительный неон. — «Громкий разговор». Мы полностью заряжены, темы топовые, зритель ждет. Давайте бахнем так, чтобы «Крокус» плакал от зависти. Погнали! Зал снова встретил их оглушительным, раскатистым и слаженным ревом сотен голосов. Антон шел на свое место, чувствуя, как длинные ноги с каждым шагом наливаются неподъемным, вязким свинцом. Ему хотелось оказаться где угодно — в Воронеже, в глухой тайге, на необитаемом острове, — но только не на этой узкой, залитой светом сцене. — Итак, — Паша Воля вальяжно расхаживал перед стойкой, заглядывая в финальные картонные карточки. — Раунд «Громкий разговор». Дима и Серёжа, вы сегодня досрочно отдыхаете, забирайте свои пуфы. Антон, ты у нас сегодня примерный семьянин. Арсений — твой лучший, закадычный друг, который пришел занять у тебя кругленькую сумму денег на… очень странную покупку. Антон, забирай наушники, надевай уши. Арс, тема у тебя в кармане. Антон послушно сделал шаг вперед к стойке Паши, забирая массивные черные наушники. Тяжелый пластик лег на уши, амбушюры плотно прижались к вискам, и в ту же секунду из динамиков оглушительно, сбивая дыхание, ударил бешеный, разрывающий перепонки рваный гитарный рок трека Radiohead, полностью отрезая Шастуна от звуков внешнего мира. Всё. Он остался один. Антон поднял глаза и посмотрел сквозь стену этого грохочущего звука на Арсения. Попов уже стоял напротив него, на расстоянии вытянутой руки, и на его бледном лице медленно проступало то самое выражение, от которого внутри Шастуна всё окончательно покрылось ледяной коркой. Режиссер дал короткую команду в рацию: «Мотор». Арсений резко шагнул вперед. Его губы мгновенно начали двигаться — быстро, экспрессивно, рвано. Он усердно отыгрывал заданную роль, активно жестикулировал перед центральным краном, показывая руками то ли пачки денег, то ли какую-то огромную коробку. Антон откровенно, позорно тупил. Ментальная усталость, бессонная ночь и дикий стресс последних минут сделали свое дело: он вообще не мог разобрать ни одного слова. Буквы безбожно расплывались перед глазами, ломаные движения Арса казались хаотичными, бессмысленными. Музыка в наушниках выжигала мозг. — Что?! — заорал Антон во весь голос, отчаянно перекрикивая грохот гитар Тома Йорка. — Какая, блять, дача?! Кого ты там купил, Арс? Попов экспрессивно всплеснул руками, и его лицо исказилось от кинематографичного — а может, и вполне реального, копившегося часами — раздражения. Он подошел еще ближе, его грудь под синим пиджаком тяжело, неровно вздымалась. Он начал артикулировать четче, почти по слогам, ожесточенно толкая воздух ладонями, но Антон видел перед собой только ночной «Сапсан». Серые, смазанные подмосковные перелески за двойным стеклом, уставшие, тусклые синие глаза напротив и свою собственную, трусливую пацанскую шутку, которой он со смешком растоптал всё живое между ними. — Арс, я не понимаю! — снова крикнул Антон, и в его громком голосе против воли, наотмашь прорезалась настоящая, глухая, детская паника. — Я ни хера не понимаю! Повтори! В зале кто-то громко, заливисто засмеялся — для зрителей это выглядело как стандартный, уморительный тупняк Шастуна, который вечно лажает и комично тупит в этой импровизации. Дима Позов на своем пуфе понимающе качнул головой, Паша Воля довольно улыбался у стойки, ожидая скорого юмористического катарсиса. Но катарсис пошел абсолютно не по сценарию ТНТ. Арсений резко, словно наткнувшись на невидимую стену, остановился. Его руки, только что летавшие в воздухе, бессильно, плетями упали вдоль туловища. Вся наносная актерская экспрессия сошла с его лица за долю секунды, оставив после себя только страшную, мертвенную бледность. Он посмотрел на Антона так, словно в этой огромной студии «Главкино» больше не было сотен людей, операторов, камер и Паши Воли. Словно они снова, прямо сейчас, были заперты вдвоем в том проклятом, застывшем вагоне-ресторане. Попов сделал последний, стремительный шаг вперед. Он резко протянул руки, жестко, до хруста ткани схватил Антона за лацканы оливкового худи и с силой рванул вниз, на себя, заставляя двухметрового Шастуна согнуться. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. И Арсений — абсолютно беззвучно для хохочущего зала, но с такой дикой, срывающейся на хрип ментальной силой, которую Антон считал по его губам безошибочно и намертво — отчетливо выдохнул ему в лицо: — Да услышь ты меня наконец!!! В ту же микросекунду тяжелый рок в наушниках оборвался оглушительным, свистящим ультразвуком. Свет в павильоне «Главкино» моргнул — один раз, второй — и с треском погас. Фиолетовый неон, софиты, силуэты камер, лица Димы и Серёжи, фигура Паши Воли — всё разом растворилось в абсолютной, звенящей, могильной темноте. И даже Арсений, который только что стоял у самих глаз Шастуна, будто бы, начал медленно исчезать, растворяясь в тёмной дымке. Антон почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, увлекая его в глухую черную пустоту. Мир схлопнулся.
