Шоу должно продолжаться (и продолжаться, и продолжаться...)

The Clash — Should I Stay or Should I Go

      Антон дернулся всем телом, судорожно, с рваным хрипом втягивая носом сухой воздух, и резко сел на кровати.       Плотная ткань простыни под его ладонями была насквозь влажной от липкого холодного пота. В глазах давящей пеленой стояли серые рваные мушки, а в ушах всё еще звенел и вибрировал тот страшный, свистящий ультразвук, который только что буквально оборвал съёмку в «Главкино», уничтожив реальность. Бешеный пульс колотился в рёбра с такой дикой, разрывной силой, что Шастуну на мгновение показалось, будто он до сих пор стоит там, посреди пустеющей сцены под прицелом безжалостных фиолетовых софитов, намертво привязанный к дощатому полу тяжелыми, невидимыми нитями.       Он зажмурился, с силой сжимая длинными пальцами горячие виски. Голова гудела и раскалывалась так, словно по ней действительно прошлись той самой тяжелой бетономешалкой. А после он резко распахнул глаза, наконец, полностью просыпаясь от бешеного, глухого стука собственного сердца, которое, казалось, готово было пробить грудную клетку. В утренней тишине номера не было ни одного спасительного звука — только непрерывная вибрация айфона на тумбочке. От этих монотонных толчков лежащие на деревянной поверхности мелкие монеты и связка ключей глухо, раздражающе звенели, эхом отдаваясь в воспаленном, еще не соображающем мозге.       — Приснится же такое, сука... — разбито и глухо прохрипел Антон в глухую пустоту полутемной комнаты.       Кошмар всё еще держал его в своих липких когтях, не отпускал, набатом пульсируя в висках. Перед глазами до сих пор стояла эта безумная, выжженная фиолетовым неоном сцена, искаженное отчаянной обидой бледное лицо Арсения и его беззвучный, срывающийся на хрип крик, который Антон считал по губам с пугающей точностью: «Да услышь ты меня наконец!!!» Это было слишком осязаемо для простого фокуса уставшего разума. Слишком больно.       Не открывая воспаленных глаз, Шастун наощупь потянулся рукой вбок, вслепую нащупал ладонью прохладный гладкий корпус телефона и поднёс его ближе к лицу. Экран смартфона загорелся от прикосновения и безжалостно, наотмашь резанул по сухим, горячим векам резким белым светом.       07:15.       На дисплее, перекрывая серые стандартные обои, крупными буквами горело короткое, настойчиво вибрирующее: «Поз».       Антон с огромным трудом сглотнул вставший поперек горла сухой, царапающий ком, скользнул пальцем по экрану и принял входящий вызов. Его собственный голос прозвучал до ужаса чуждо — так, будто он всю эту проклятую ночь без остановки курил самый паршивый, крепкий табак на ледяном ветру:       — Да, Дим...       — Шаст, ты встал вообще? — голос Позова в динамике прозвучал ровно, собранно и до ужаса буднично для этого сумасшедшего утреннего часа. На заднем плане у него отчетливо слышался какой-то далекий стук посуды и привычный гул кофемашины. — Оксана просила передать, чтобы ты в Главкино не опоздал. Паша сегодня злой, у него тайминги летят, нас погонят по пулу без перерывов. И Андрюха уже твой круассан в гримерке доедает, так что шевели батонами.       Антон мертвой хваткой сжал пальцами пластиковый корпус и замер, так и не опустив ноги на холодный ламинат пола.       Внутри, где-то глубоко под солнечным сплетением, что-то неприятно, остро и ожесточенно кольнуло. Паника из его сна ледяной змеей снова поползла вверх по позвоночнику, заставляя волоски на затылке встать дыбом.       Слишком знакомый, въевшийся в подкорку набор слов. Слишком идеальное, до сотых долей секунды, совпадение интонаций. Слишком... послушное, словно под копирку написанное утро. Такое утро у него уже было. Буквально сегодня.       В первые несколько минут Антон просто физически не мог заставить себя пошевелиться. Он застыл на постели, уперевшись расфокусированным взглядом в блеклый, едва различимый в сумерках узор на ковре, и отрешенно слушал, как из трубки, которую он так и не прижал обратно к уху, глухо и неразборчиво бубнит далекий голос Позова.       «...давай, Шаст, не спи, выезжай».       Короткие, механические гудки отбоя прозвучали в глухой тишине номера как хлесткий выстрел. Антон медленно, словно чужую, опустил руку со смартфоном на измятое одеяло. Длинные пальцы едва заметно, крупной дрожью ходили ходуном.       Пережитый кошмар был слишком осязаемым. Слишком детальным, до пугающих мелочей. До сих пор на самой периферии сознания горел и выжигал сетчатку этот ядовитый фиолетовый неон софитов, а ладонями он, казалось, всё еще физически чувствовал жесткую, плотную ткань оливкового худи, за которую его мертвой хваткой дернул на себя взбешенный Арсений. И этот проклятый ультразвук...       Шастун с силой мотнул головой, отчаянно пытаясь избавиться от навязчивого фантомного писка в ушах.       Чёртово переутомление. Продюсеры ведь открытым текстом предупреждали, что снимать по три тяжелых мотора в день — это откровенное насилие над психикой. Вот измученный мозг и выдал изощренную защитную реакцию, просто закольцевав реальность в абсурдный, кинематографичный триллер на ровном месте. Наверное, он просто заснул в «Сапсане» под утро, а проснулся уже в гостинице, окончательно потерявшись во времени.       Надо просто встать. Доехать до съемочной площадки, выпить три кружки крепкого кофе и нормально, профессионально отработать этот день. Без лишней драмы. Без этих удушающих, выворачивающих душу наизнанку взглядов Попова.

***

      Через сорок минут минивэн уже скатывался по бетонному пандусу на подземную парковку «Главкино». Весь путь Антон сидел неподвижно, уставившись в одну точку и отчаянно заталкивая утренний бред поглубже в подсознание. Вокруг привычно пахло бензиновой гарью и сыростью — абсолютно нормально, обыденно. Шастун глубоко, до боли в легких вдохнул этот спертый воздух подземки, вышел из машины и уверенно толкнул тяжелую пластиковую дверь, за которой его окончательно засосало в оглушительно гудящий улей телевизионного закулисья.       Но стоило ему сделать всего десять шагов по бесконечному, залитому серым светом коридору в сторону гримерок, как внутри, прямо под ребрами, снова ожесточенно шевельнулось что-то липкое, холодное и зловещее.       — О, Шаст, здорово, — Андрей, их бессменный креативный продюсер, лениво развалился на потертом кожаном диванчике. Держа в зубах надкусанный круассан, он сосредоточенно листал что-то в планшете. — А я твой законный завтрак доедаю, ты всё равно вечно опаздываешь.       Антон намертво замер посреди прохода.       Слово в слово. Жест в жест. До единого полутона, до этого ленивого движения указательного пальца по экрану планшета. У него мгновенно, глухо заложило уши, как при резком падении давления в самолете, а пол под кроссовками на долю секунды словно качнулся.       — Чего завис-то? — Анреев поднял на него непонимающие глаза, продолжая жевать. — Иди переодевайся быстрее, Оксана там тебя уже по всем углам обыскалась.       — Шаст, не спи на ходу. У Паши тайминги летят, он уже реально на взводе, — Дима Позов прошел мимо, едва не задев Антона плечом в узком коридоре.       Антон не ответил. Он молча, резко развернулся и быстро, почти срываясь на панический бег, пошел по коридору к своей гримерке. Сердце снова бешено, до боли заколотилось в рёбра, как пойманная в силки птица.       «Это просто совпадение, обычное совпадение, — упрямо, как заведенную мантру, твердил он себе, судорожно хватаясь пальцами за холодную металлическую ручку двери. — Андрюха всегда доедает мои круассаны. Всегда. Паша вечно злой на утренних моторах из-за недосыпа. Это обычные будни нашего дурного шоу. Всё нормально. Всё в порядке».       Он с силой толкнул дверь и намертво замер на пороге, забыв, как дышать.       На кожаном диване, изящно закинув ногу на ногу и полностью уткнувшись в экран телефона, сидел Арсений. На нем был тот самый синий пиджак. И стоило Антону войти, как Попов медленно, подчеркнуто плавно поднял голову, смерив его в упор тяжелым, отстраненно-холодным взглядом. Тем самым, от которого у Шастуна в его кошмаре переворачивалось и выгорало всё внутри.       Арс смотрел на него ровно две бесконечные, звенящие секунды. А затем равнодушно, с абсолютным безразличием опустил глаза обратно в экран смартфона, словно вошедшего Антона для него вообще не существовало в этой комнате. Словно он был пустым местом.       Шастун шумно, со свистом выдохнул сквозь стиснутые зубы и на не слушающихся, точно налитых свинцом, ногах прошел в глубь гримерки к рейлу с вешалками. На черных плечиках, выделяясь ярким пятном, сиротливо висело оно. То самое оливковое худи.       Антон протянул дрожащую руку и коснулся рукава. Ткань на ощупь оказалась мягкой, плотной, тяжелой и — сука — абсолютно, пугающе реальной.       Шастун зажмурился на секунду, силой заставляя себя сделать глубокий, размеренный вдох.       «Так, стоп. Тихо, — приказал он сам себе, решительно снимая вешалку с рейла. — Это просто глупый фокус уставшего разума. Обычное, классическое дежавю, помноженное на адский съемочный недосып».       В конце концов, мозг — штука сложная и до конца не изученная. Он мог просто за долю секунды обработать то, что Антон видит прямо сейчас и подстроить под остатки ночного кошмара. Стоило этой рациональной, спасительной мысли укорениться в голове, как внутренние тиски немного разжались. Антон мысленно расслабился, окончательно поверив, что всё под контролем и никакой мистики здесь нет. Надо просто отыграть моторы, отшутиться и поехать спать. Возможно, даже домой, наплевав на Иру совершенно. Впереди была понятная, знакомая работа. Он был абсолютно спокоен.       Но реальность не собиралась давать ему поблажек. Всё повторилось с точностью до миллиметра, разбивая его хрупкое спокойствие вдребезги.       — Здорово, Шаст, — Дима Позов, до этого тихо сидевший в углу гримерки (и когда он только успел прийти, ведь они виделись, буквально, недавно в коридоре?!), наконец оторвался от своей чашки с кофе, которую, кажется, выпил уже наполовину. Он смерил Антона внимательным, оценивающим взглядом поверх очков. — Чего бледный такой? Опять полсотни раундов в приставку до утра рубился?       — Да так... не выспался, — хрипло отозвался Антон, судорожно поправляя ворот худи.       Внутри всё снова завибрировало от дикого, противоестественного напряжения. Спокойствие смыло подчистую, оставив лишь липкий страх. Каждая реплика парней, каждое движение Димы, каждый шорох в глубине гримерки ложились в его сознание с хирургической, пугающей точностью. Шастун с растущим ужасом поймал себя на том, что знает наперед: кто сейчас тяжело вздохнет, кто зевнет за ширмой, под каким именно углом упадет блеклый утренний свет из высокого окна. Они шли строго по рельсам.       Когда тяжелая дверь гримерки с грохотом распахнулась и в проеме показалась взмыленная Оксана, Антон даже не вздрогнул.       — Парни, пятиминутная готовность! — звонко крикнула она, сверяясь со своим вечным планшетом. — Паша уже на сцене, Стас рвет и мечет. На выход!       Наоборот, вместо парализующего страха в груди Антона вдруг заворочался глухой, упрямый и злой азарт. Адреналин ударил в голову, заставляя мысли работать быстрее.       «Хорошо, — подумал он, ожесточенно стискивая зубы так, что заныли скулы. — Хорошо. Если это не сон, если это какая-то ебанутая игра, я просто изменю финал. Я перепишу этот сценарий. Я не буду лезть к Арсу. Вообще. Буду шутить проще, примитивнее, держаться на дистанции. Не спровоцирую его — и раунд закончится нормально. Мы просто доснимем этот чертов пул».       Но сломать об колено сценарий самой реальности оказалось далеко не так просто.

***

      Выход на сцену состоялся под оглушительный, взрывающий перепонки рёв зала. Денис Дорохов в гостевом кресле, зашедшийся в своем фирменном безумном хохоте. Паша Воля, привычно шуршащий глянцевыми карточками у своей стойки. Всё катилось по давно накатанной колее с неумолимой, пугающей грацией многотонного товарного поезда.       На «собеседовании» Антон вел себя как идеальный, практически незаметный статист. Когда Арсений в разгаре импровизации прицельно выдал свою зловещую, жалящую шпильку про «недоразумение из Воронежа», Шастун даже не посмотрел в его сторону. Он послушно стоял блеклой тенью на периферии сцены, уставившись в крашеный пол и демонстративно держа руки глубоко в карманах оливкового худи — только бы массивные цепочки и кольца не издали ни единого лишнего звука. Он не сделал ни единого шага в личное пространство Попова. Не стал, как в прошлый раз, опасно приближаться и угрожать прирезать эту длинную тварь. Антон просто глупо, по-детски улыбнулся на камеру и выдал какую-то проходную, абсолютно плоскую шутку про петровские указы.       Зал послушно посмеялся. Арсений отгадал дурацкую профессию хомячьего проектировщика без всякой надрывной драмы — холодно, четко и профессионально.       Уходя со сцены на свой пуф, Антон на секунду позволил себе шумно выдохнуть и расслабиться. Измученное сердце наконец забилось чуть ровнее.       «Сработало, — ликующе, сладкой судорогой пронеслось в голове. — Я изменил это. Система дала сбой, всё под моим контролем».       Но на раунде «экстрасенс» мир снова начал медленно, со скрипом подминать его под себя.       По правилам игры Антон был обязан подсказывать, активно участвовать в действии. И как бы отчаянно он ни старался держать безопасную дистанцию, Серёга Матвиенко всё равно подошел сзади. Всё равно собственнически обхватил его за талию под оглушительный хохот зрителей, увлекая за собой и заставляя Антона оказаться лицом к лицу с Арсом.       И когда Попов медленно поднял на него свои потемневшие, полные глубокой, невысказанной обиды синие глаза, Шастуна с ног до головы прошиб ледяной пот.       Сценарий игры изменился, внешние реплики поменялись, но этот взгляд Арсения остался прежним. Из него никуда не делся тот проклятый, удушливый вагон-ресторан и их ночной разговор. Арс всё еще безмолвно, отчаянно кричал ему о чем-то своем, глубоко личном, насквозь пробивая любую актерскую маску и ломая все защитные барьеры Антона.

***

      — Техническая пауза перед «Громким разговором»! Парни, поправьте петлички! — громко объявил Паша, сбегая со сцены.       В узком, полутемном коридоре за кулисами Антон курил электронку так яростно и часто, что дешевый пластиковый мундштук уже ощутимо обжигал сухие губы. До исступления, до горечи в горле. Сквозь плотную пелену собственного тяжелого дыхания он отчетливо слышал, как Дима и Серёжа шепчутся в паре метров от него, у кулера: «...Шаст сегодня вообще варёный, а Арс как будто с цепи сорвался, искрит весь».       «Ничего я не изменил, — с глухим, леденящим душу ужасом осознал Антон, невидящим взглядом смотря на то гаснущий, то ярко вспыхивающий синий огонек на кончике сигареты. — Внешне декорации другие, а суть осталась прежней. Мы всё равно неумолимо движемся к одной и той же точке».       И они пришли к ней. Быстрее, чем Антон успел морально подготовиться.       Тяжелые студийные наушники привычно легли на уши, мгновенно взрываясь рваным, оглушительным гитарным роком. Ядовитый фиолетовый неон ослепил глаза, превращая всё вокруг в размытое марево. Арсений уверенно шагнул к нему, бурно, экспрессивно артикулируя слова своей роли.       В этой новой петле Антон даже не пытался отгадывать тему. У него не было на это сил. Он просто стоял посреди сцены, полностью оглушенный бешеной музыкой и неотрывно смотрел на четко шевелящиеся губы Попова, чувствуя, как к горлу непреодолимой, удушливой волной подкатывает глухая, паническая тошнота.       Всё повторилось с безжалостной точностью до единого миллиметра. Пусть и было не очень похоже на прошлый раз.       Арсений резко остановился на полуслове. Вся напускная актерская экспрессия в один миг сошла с его лица, оставив лишь мертвенную, пугающую бледность. Шаг вперед. Тонкие, сильные пальцы намертво, до побелевших костяшек вцепились в лацканы худи, с силой дергая Антона на себя, нарушая любые мыслимые границы.       Оглушающая близость чужого, прерывистого дыхания. Бескрайние сапсановые леса в потемневших синих зрачках. И сорванный, полный отчаяния и боли крик, который Антон снова безошибочно считал по его губам:       «Да услышь ты меня наконец!!!»       В ту же микросекунду — свистящий, разрывающий перепонки ультразвук. Слепящая, предсмертная вспышка софитов. Свет моргнул и с треском погас, засасывая Антона в пустую, звенящую, могильную черную бездну.

***

      Антон дернулся всем телом, словно от сильного разряда тока, судорожно, с болезненным хрипом, втягивая носом сухой воздух, и резко сел на кровати.       Плотная ткань простыни под его ладонями была насквозь влажной от липкого холодного пота. В глазах давящей пеленой стояли серые рваные мушки, а грудную клетку разрывало от дикого, панического ощущения, будто он всё еще задыхается там, в звенящей черной бездне. Сердце колотилось в ребра с такой бешеной, разрывной силой, что Антону на мгновение показалось, будто оно сейчас просто остановится. Рассудок метался, как загнанный в угол зверь: фантомный страх от удушающей близости Арсения, от его пальцев, въевшихся в ткань худи, до сих пор осязаемо вибрировал под кожей, заставляя парня мелко дрожать.       Из динамика смартфона на тумбочке — вкрадчиво, меланхолично, слой за слоем — пробивался знакомый, въевшийся в подкорку, мотив. Смартфон настойчиво вибрировал, заставляя мелкие монеты и ключи глухо звенеть на деревянной поверхности, и этот звук эхом отдавался внутри воспаленной головы.       Не открывая до конца глаз, Антон вслепую протянул руку, нащупал прохладный корпус телефона и поднес его к лицу. Экран безжалостно, наотмашь резанул по сухим векам резким неоновым светом.       07:15.       Поверх дисплея крупными буквами горело короткое: «Поз».       И так, казалось, было по кругу. Один чёртов раз за другим.       Внутри у Антона всё оборвалось и полетело в какую-то ледяную пустоту. Это больше не было сном, не было дежавю и даже переутомлением. К горлу подкатила удушливая, глухая тошнота от осознания собственного абсолютного, беспомощного бессилия перед этой системой. Мир схлопнулся до размеров этого гостиничного номера, этих звенящих монет и неизбежного входящего вызова, из которого он никак не мог выбраться. Кожа на теле покрылась крупными мурашками, а пальцы, сжимающие телефон, свело судорогой. Сколько бы он ни дергался, как бы ни пытался изменить правила — невидимые рельсы всё равно тащили его в один и тот же финал, к одному и тому же сводящему с ума взгляду.       Этот день окончательно перестал быть для него реальностью; он превратился в липкую, грязную, зацикленную ленту старого плёночного диафильма, который кто-то крутил в пустой комнате на повторе. Каждое утро Антон просыпался в этой проклятой душной комнате, проживал четырнадцать часов в режиме непрерывного, удушающего дежавю, а в финале неизменно, с точностью до секунды получал одну и ту же глухую, бьющую наотмашь пощёчину — Арсения, до белых костяшек вцепившегося в его худи, и эту немую, срывающуюся с искусанных губ фразу: «Да услышь ты меня наконец!!!». После чего весь этот грёбаный мир с громким шипением лопался, как перегретая лампочка старого проектора, и безжалостно швырял его обратно, в холодный пот и 07:15.       На третьем круге Антона накрыла настоящая, первобытная, животная паника. Измученный мозг, до последнего отказываясь верить в чертовщину и мистическую херню, отчаянно требовал хоть каких-то рациональных проверок. Шастуну всерьёз казалось, что он медленно, но абсолютно необратимо сходит с ума, и эта изощрённая, гладкая шизофрения аккуратно, слой за слоем стирает его настоящую личность. Каждое утро его выворачивало наизнанку, тошнило прямо на холодный белый кафель в отельной ванной — от липкого страха, от глухого бессилия и от мерзкого, осязаемого ощущения, что его собственным телом, как марионеткой, крутит какой-то невидимый, жестокий кукловод.       Пытаясь нащупать хоть какую-то опору в рассыпающейся реальности, Антон начал лихорадочно, на грани тестировать этот мир на прочность.

      В гримерке «Главкино» он, тяжело и рвано дыша, практически подлетел к дивану, мертвой хваткой схватил ничего не понимающего Позова за плечи и, до безумия широко распахивая глаза, заглянул в недоумевающее лицо друга. Пальцы Антона судорожно сжались на чужом пиджаке, он буквально выпалил Диме в лицо, срываясь на хрип:       — Поз, остановись, блядь, послушай меня! Просто замолчи и слушай! Сейчас дверь откроется и зайдет Оксана. Она скажет, что мотор через десять минут, а у Паши летит тайминг к чертям. Буква в букву скажет, Дим, слышишь меня?! По буквам!       Оксана заходила. И говорила. Секунда в секунду, буква в букву, с точностью до каждого мимолётного взмаха руки. Дима после этого лишь испуганно-недоуменно крутил пальцем у виска, советуя завязывать с энергетиками, а у Антона внутри всё окончательно покрывалось толстой ледяной коркой.       Реальность вокруг него была монолитной. Она не гнулась, не ломалась под его жалкие попытки её раскачать и плевать хотела на его беззвучные истерики и подступающее сумасшествие.       На четвертом круге Шастун попытался пойти на таран. Какая-то глубокая, упрямая, дикая внутренняя часть Антона, которая ещё отказывалась сдаваться, отчаянно кричала ему, что выход обязан быть, что можно и нужно избавиться от этого бесконечного, петляющего ада. Обострившаяся до предела интуиция била набатом, подсказывая: дело было именно в Арсении. Всё, до последнего пикселя, было завязано на нём и с ним просто нужно поговорить. Содрать эту дурацкую, защитную маску идеального актёра, наживую пробиться сквозь холодный лёд.       Перед самым выходом на сцену, когда Паша уже шуршал карточками, Шастун поймал Арсения в душном, полутемном кулисном коридоре. Он резко, наплевав на субординацию, дернул его за рукав синего пиджака, заставляя остановиться, и заглянул в красивое, застывшее лицо, почти умоляя, срываясь на хриплый шёпот:       — Арс, стой. Хватит, блядь, этого цирка. Давай поговорим про «Сапсан». Прямо сейчас, до мотора, я всё объясню!..       Но Попов лишь брезгливо кривил губы, мгновенно включая режим глухой, холодной и совершенно непробиваемой защиты:       — Шастун, отвали от меня. У нас мотор через минуту. Мы взрослые люди, порешаем свои обиды потом, если тебе так приспичило. Работай иди, не делай мозг.       И Антон шел. И снова, как бы он ни пытался отчаянно саботировать раунды, как бы ни молчал на импровизациях, невидимая реальность всё равно упрямо, скрежеща металлом, выворачивала рельсы так, что в финальном «громком разговоре» Арсений неизбежно оказывался в паре сантиметров от его лица. И Шастун снова и снова читал по его побелевшим губам этот отчаянный, раздирающий душу крик, от которого хотелось содрать с ушей наушники вместе с кожей.       Он перепробовал всё. Абсолютно всё.       На пятом круге он попытался сбежать со съемок — просто прыгнул в первое попавшееся такси у отеля и велел гнать в аэропорт. Но машина намертво вставала в глухую, парализованную пробку на МКАДе, время тянулось, как расплавленная резина, навигатор сходил с ума, и в положенные десять часов утра Антон необъяснимым, мистическим образом всё равно оказывался стоящим на сцене «Главкино» под прицелом фиолетовых софитов.       На шестом круге он пытался вообще не вставать с кровати, зарыв голову под подушку и игнорируя разрывающийся от звонков телефон. Но ровно в девять вечера свет в гостиничном номере начинал бешено моргать, знакомый ультразвук со свистом взрывал барабанные перепонки, и черная, ледяная бездна забирала его прямо из-под одеяла.       Выхода не было. Клетка, о которой Арс так глупо и пророчески шутил на «собеседовании», оказалась реальной. Тяжелой, железной и запертой снаружи.       И вот сейчас, на седьмой — или какой там уже по счету? — раз, когда Антон снова в рывке сел на влажной от холодного пота постели и отрешенно посмотрел на светящийся в полумраке дисплей с настойчиво вибрирующей надписью «Поз», внутри него что-то окончательно, с сухим щелчком перегорело. Тонкий предохранитель, который отвечал за страх, борьбу и надежду, просто превратился в пепел.       Паника, душившая его последние несколько дней — или долгие, бесконечные вечности? — исчезла так же внезапно, как и началась, испарившись без следа. На её место пришла странная, звенящая, абсолютно ледяная пустота. Страх просто умер.       Если этот день всё равно изначально обречен на гибель, если никакого мифического «завтра» не существует в природе, а грозные продюсеры, огромные штрафы, нацеленные в лицо объективы камер и чужое общественное мнение — это не более чем фальшивые пиксели на экране обновляющейся матрицы... значит, никаких правил больше нет. Больше некому и не за что выставлять ему счет.       Антон медленно, уверенно опустил босые ноги на ламинат и впервые за всё это сумасшедшее время ухмыльнулся — шально, дерзко, с какой-то пугающей, безумной свободой. Сама мысль о том, как сильно он дрожал, как унизительно паниковал перед этим картонным, ненастоящим миром, теперь казалась ему уморительной.       — Ну, погнали, сука, — едва слышно, одними губами прошептал Антон в серую пустоту номера и уверенным движением смахнул вызов Позова, принимая звонок.

***

      В коридорах «Главкино» он больше не напоминал испуганную тень. В гримерку Антон не просто зашел — он туда буквально внедрился, с грохотом толкнув тяжелую дверь с ноги. Внутри его черепной коробки на бешеной громкости качал грязный, тяжелый хулиганский панк-рифф, задавая каждому движению непривычную, размашистую, опасную резкость. Юношеская покорность слетела с него, как старая шелуха.       — О, Шаст, здоро… — по привычному сценарию начал было Андрюха, лениво протягивая руку к лежащему на столе круассану.       Но договорить ему не дали.       Антон одним молниеносным, идеально точным движением перехватил выпечку прямо у него из-под носа, с аппетитом откусил добрую половину и, весело подмигнув намертво обалдевшему креативному продюсеру, хрипло выдал:       — Приятного аппетита, Андрюх. Оксана, не ори, я знаю, что Паша злой и тайминги летят к чертям. Погнали быстрее.       Оксана, только что открывшая рот на пороге гримерки, так и застыла на месте с поднятым планшетом, судорожно глотая воздух. Дима Позов в углу медленно, словно в замедленной съемке, опустил недопитую чашку с кофе на стол, округлившимися глазами глядя на Шастуна.       Такого Антона они не видели никогда. Вообще никогда за все долгие годы совместной работы.       От него теперь буквально за километр несло стопроцентной, осязаемой и очень опасной вседозволенностью. Так выглядит человек, которому только что официально разрешили нарушать любые законы физики, логики и элементарного приличия, потому что ему за это абсолютно ничего не будет. Капитал, репутация, штрафы Шеминова — всё это вдруг стало ментальным мусором.       Антон размашистым движением швырнул куртку на диван и резко повернулся к Арсению.       Попов, как и во все прошлые проклятые разы, неподвижно сидел в углу, уткнувшись в экран телефона. Но теперь, моментально почуяв кардинально изменившуюся, штормовую энергетику, он медленно поднял на Шастуна тяжелый, пристальный и глубоко настороженный взгляд синих глаз. В нем больше не было привычного отстраненного безразличия — Арсений сканировал его, чувствуя, что привычные рельсы этого утра прямо сейчас с хрустом ломаются.       Вместо того чтобы, как во все прошлые разы, трусливо забиться в свой дальний угол и покорно ждать команды на выход, Антон вызывающе ухмыльнулся.       Он размашистым шагом подошел к Арсению вплотную и бесцеремонно, по-хозяйски опустился на узкий подлокотник его кресла. Шастун вторгся в его святое личное пространство так грубо и ошеломляюще, что Попов инстинктивно, всем телом отпрянул назад, едва не выронив из пальцев дорогой мобильный.       — Чего грустишь, Арсюш? — лениво, с тягучей издевкой протянул Антон, низко наклоняясь к самому его уху и обдавая запахом кофейно-круассанового перекуса. — Нас сегодня погонят по съемочному пулу вообще без перерывов, так что береги силы. На сцене понадобятся. Поверь мне на слово.       Арсений опешил. На его всегда безупречном, застывшем лице на долю секунды отразился такой дикий, искренний и неподдельный шок, что Антон едва не расхохотался в голос прямо ему в макушку. Вся эта хваленая питерская спесь, лоск и глухая ментальная защита Попова дали ощутимую трещину еще до того, как в павильоне включили первые камеры.       Арс явно ничего не понимал, но в его потемневших, штормовых синих глазах на мгновение промелькнуло странное, лихорадочное, почти паническое усилие — он отчаянно, наощупь пытался разгадать, что за чертовщина прямо сейчас происходит с Шастуном. Почему вечно ведомый, мягкий Антон вдруг ведет себя как альфа-хищник, загнавший его в угол?       — Ты... что курил с утра, Шастун? — сквозь зубы процедил Арсений.       Он из последних сил попытался вернуть лицу привычную, спасительную маску холодного высокомерия, но его голос — Антон готов был поклясться чем угодно — предательски и ощутимо дрогнул на последнем слове. Попов был дезориентирован.       — Тебя это волновать не должно, о мой начальник, — весело подмигнул Антон, легко поднимаясь с подлокотника и оставляя Арсения задыхаться в шлейфе своего внезапного безумия. — На сцене всё увидишь. Обещаю, тебе понравится.       И сцена содрогнулась.

***

      Когда Паша Воля объявил первый раунд, Антон вышел под софиты не как побитый, задерганный пес, а как абсолютный, полноправный хозяин этого чертова павильона. Внутри него на полную мощность врубился тот самый невидимый панк-трек, и Шастуна окончательно сорвало с тормозов. Каноны ТНТ? Строгие правила телеэфира? Семейный вечерний тайм-слот? К черту всё. Продюсеры всё равно сотрут этот день ровно в девять вечера.       В «собеседовании», где Арсений играл сурового, высокомерного главу Тайной канцелярии петровских времен, Антон по стандартному сценарию должен был безмолвно и покорно стоять на заднем плане, ожидая своей очереди. Вместо этого он с первой же секунды к чертям сломал всю мизансцену, выстроенную режиссером.       Когда Попов ледяным, режущим тоном бросил в сторону гостевого кресла свою привычную, заготовленную шпильку про «недоразумение из Воронежа», Антон не стал послушно молчать. И отшучиваться по канону он тоже не собирался.       Он плавно, тягучим кошачьим движением обошел массивный стол, заставив Арсения от неожиданности оборвать реплику на полуслове, и размашисто сел прямо на край столешницы, опасно, удушающе нависая над Поповым. Массивные кольца на длинных пальцах со стуком опустились на лакированное дерево в паре сантиметров от чужих ладоней.       — Ваше Сиятельство, — хрипло, с вкрадчивой, откровенно провокационной и сексуальной хрипотой произнес Антон.       Он не смотрел в камеры. Он игнорировал застывшего с открытым ртом Дорохова и за кулисами Шеминова, который, кажется, прямо сейчас мысленно седел. Шастун смотрел Арсу прямо в губы, ловя чужое сбившееся дыхание:       — Вы так часто вспоминаете Воронеж... Скучаете по моим узким улочкам? Или вам просто не терпится лично проверить, насколько усердно этот «длинный палач» умеет выполнять ваши самые... грязные приказы?       Зал не просто засмеялся — зал оглушительно, безумно взвыл. Зрительские трибуны буквально зашлись в экстазе. Денис Дорохов в гостевом кресле с диким криком вскочил на ноги, хватаясь за голову от абсолютного восторга, а Паша Воля у своей стойки натурально подавился собственной слюной, закашлявшись в микрофон. В кулисах Шеминов, должно быть, уже судорожно прикидывал сумму штрафа от руководства канала за жесткий выход из формата шестнадцать плюс.       Арсений застыл, до упора вжавшись в жесткую спинку стула. Вся его хваленая, годами выверенная актерская броня в одно мгновение разлетелась в мелкие щепки. Под безжалостным, агрессивным светом софитов было отчетливо, до мельчайших капилляров видно, как на его обычно бледных, благородных щеках стремительно выступает густой, яркий и жаркий румянец.       Попов уставился на нависающего над ним Антона, тяжело, рвано дыша через приоткрытый рот. В его потемневших синих глазах в дикий, гремучий коктейль мешались глухой ступор, жгучее смущение от неприкрытой наглости младшего и... внезапно вспыхнувший, темный, голодный интерес.       Шастун читал его реакцию как открытую, крупно напечатанную книгу. Он наизусть знал каждую стандартную фразу, которую Арс должен был сказать по сценарию этого дня и теперь безжалостно бил на опережение, раз за разом выворачивая чопорный раунд в зону абсолютного, бесстыдного и горячего флирта.       В раунде «экстрасенс» этот управляемый хаос достиг своего апогея.       Пользуясь тем, что Арсений уже сидел в тяжелых студийных наушниках, плотно изолированный от внешних звуков, Антон развернулся на полную мощность. Объясняя Серёге Матвиенко загаданное задание, он устроил из обычной телевизионной пантомимы настоящее, откровенное эротическое шоу. Каждое движение его длинного тела, каждый изгиб, каждый провокационный жест были наполнены такой дикой, животной энергетикой, что Серёга сначала ошалело замер, забыв, что нужно отгадывать, а зал на трибунах забился в едином истерическом визге.       Когда Серёга Матвиенко по привычке подошел сзади, чтобы помочь показать «большой круглый предмет», Антон резко, по-живому, развернулся, намертво перехватил Серёжины руки за запястья и вжал его в себя, силой укладывая ладони Матвиенко себе на бёдра. Шастун двигался пугающе плавно, дразняще качая бедрами под грохочущий внутри невидимый панк-рок, и смотрел при этом — неотрывно, гипнотизирующе — прямо на Арсения. И видел, как у Арса начинают сжиматься руки от злости.       Матвиенко от такой внезапной смены ориентации в пространстве подавился воздухом и замер как вкопанный, боясь даже вздохнуть. Зал на трибунах зашелся в таком ультразвуковом визге, что, казалось, в павильоне вот-вот лопнут стекла софитов.       Попов, который по всем правилам шоу должен был сейчас сосредоточенно вглядываться в жесты и угадывать слова, сидел с глупо приоткрытым ртом. Из него вышибло всю его хваленую эрудицию. Его взгляд намертво, жидким пластиком прилип к длинной фигуре Антона, к его сильным, украшенным кольцами рукам, к тому, как опасно, очерчивая каждый сантиметр тела, натягивалось плотное оливковое худи при каждом изгибе. В синих зрачках Арсения горел такой откровенный, первобытный пожар, какого Антон не видел ни в одной из прошлых жизней этого бесконечного дня.       — Шастун... — севшим, неузнаваемо хриплым голосом произнес Арсений в микрофон, начисто забыв про свой образ величественного медиума и вообще про существование камер. — Ты сейчас... ты что вообще творишь? Вы красите... яйца? Кому?! Мне?!       — Тебе, Арсюш, тебе! Всё тебе! — во всё горло заорал Антон, заходясь счастливым, абсолютно безумным смехом под оглушительный, тектонический грохот беснующегося зала.       Адреналин чистым спиртом ударил в кровь. Антон чувствовал себя богом этой картонной реальности. Он сломал её. Он подчинил её себе. Он заставил Арсения Попова смотреть на себя так, словно во всем мире существовал только Антон Андреевич Шастун. И плевать, что будет дальше. Плевать на финал.       Паша Воля у своей стойки сорванным голосом пытался кричать что-то про тотальное нарушение всех мыслимых правил и телевизионных цензов, Дима Позов на пуфе обреченно закрывал лицо руками, искренне не понимая, уволят их всех к чертям собачьим сразу после этого мотора или сначала всё-таки посадят, но Антону было абсолютно плевать.       Это был его личный, персональный рай. Его персональный звёздный час, когда он наконец-то мог делать вообще всё, что вздумается. Он крутил этой дурацкой, картонной реальностью как хотел, доводя всегда сдержанного Арсения до эстетического экстаза и полного ментального сбоя прямо под прицелом тяжелых камер федерального канала.       — Так, пацаны, финал! Собрались, блядь, я вас умоляю! — Паша Воля громко, эхом на весь павильон похлопал в ладоши, выгоняя тяжело дышащую четверку обратно под безжалостные софиты. — «Громкий разговор». Мы заряжены, темы топовые. Давайте бахнем так, чтобы «Крокус» плакал от зависти. Погнали!       Зал встретил их дежурным, но оттого не менее оглушительным, взрывным ревом трибун.       Антон шел на свое привычное место в центре сцены, чувствуя, как под кожей, в каждой вене пульсирует, вибрирует и качает дикий, грязный панк-ритм. Правил больше нет. Последствий — ноль. Он царь, бог, дьявол и главный режиссер этого гребаного шоу. Какая разница, что Арсений сделает в конце? Пусть орет, пусть цепляет за лацканы худи, пусть мир рушится — Шастун уже выиграл эту партию, забрав себе всё внимание Попова без остатка.       — Итак, — Паша Воля заглянул в свои глянцевые финальные карточки, на секунду качнув головой. — Раунд «Громкий разговор». Дима и Серёжа отдыхают на пуфах. Антон, ты сегодня примерный, уставший от жизни семьянин. Арсений — твой лучший друг, который пришел посреди ночи занять крупную сумму денег на… очень странную покупку. Шаст, надевай уши. Арс, тема у тебя на экране. Поехали!       Антон с хищной, расслабленной улыбкой подмигнул Арсению, который всё еще выглядел слегка растрепанным и непривычно живым после «экстрасенса». Затем Шастун уверенным движением натянул тяжелые амбушюры на голову, и в ту же секунду привычный мир вокруг перестал существовать. Рваный, оглушительно тяжелый гитарный рок безумной волной ворвался в черепную коробку, полностью, с мясом отрезая от него голоса Паши, комментарии парней и взрывы хохота зала.       Рваный, яростный гитарный рок мгновенно изолировал его от внешнего мира, взрывая барабанные перепонки и затапливая сознание чистым драйвом. Фиолетовый неон привычно ослепил глаза, превращая края сцены в размытые темные пятна. По рельсам реальности оставалось проехать совсем немного.       Попов сделал глубокий вдох, на секунду зажмурился, принимая правила игры, и широким, уверенным шагом двинулся прямо к нему.       Режиссер за пультом дал команду «мотор». Арсений резко шагнул вперед, окончательно сокращая расстояние. Его губы начали двигаться — быстро, экспрессивно, с той самой идеальной артикуляцией, которой Попов так гордился. Он честно пытался отыгрывать роль, активно жестикулировал, показывая руками то ли пачки денег, то ли какую-то огромную коробку.       Но Антону было плевать на правила шоу. Плевать на тему, на покупку и на эфир. У него была своя, личная игра на вылет. Внутри всё звенело от запредельной, опасной концентрации адреналина. Правил больше нет. Последствий нет. Он бог этой картонной реальности, и если этот день всё равно сотрется в девять вечера, то он заберет отсюда абсолютно всё.       Шастун схватил Арсения за плечи и резко развернул спиной к зрительному залу, закрывая его от сотен ошарашенных глаз своей огромной, двухметровой фигурой. На секунду в павильоне повисла звенящая, мертвая тишина. Попов испуганно выдохнул, его синие глаза округлились от шока, когда он уперся ладонями в грудь Шастуна, но отступать было уже некуда. Антон отрезал его от всего мира — от застывших на пуфах Димы и Серёжи, от подавившегося воздухом Паши, от режиссеров за пультом. Они остались вдвоем, зажатые в глухой слепой зоне между спиной Антона и фиолетовым неоном.       — Шаст, ты… — успел хрипло вытолкнуть Арсений, но Антон не дал ему договорить.       Он жестко, по-хозяйски перехватил Попова за затылок, запуская пальцы в безупречную питерскую укладку, наклонился и впечатался в его губы голодным, бесстыдным и сокрушительным поцелуем. Прямо под прицелом тяжелых камер федерального канала.       Арсений под его руками судорожно дернулся, глухо замычал от неожиданности, но уже через долю секунды вся его вековая защита рухнула в щепки. Попов рвано выдохнул Антону прямо в губы, его пальцы мертвой хваткой вцепились в лацканы худака и он ответил — отчаянно, горячо, с той самой накопившейся за сотни скрытых взглядов жаждой, которую они оба годами прятали за кулисами. Это был не экранный поцелуй для шоу, это был чистый, обжигающий взрыв, ломающий саму реальность ТНТ.       За кулисами послышался грохот — кажется, Стас Шеминов окончательно уронил режиссерский планшет и мысленно седел в режиме реального времени, а зал на трибунах синхронно, оглушительно взвыл, утопая в абсолютном, чистом безумии.       Антон нехотя, медленно разорвал поцелуй, но дистанцию не разорвал. Он продолжал нависать всей своей огромной фигурой, удерживая Попова за затылок. Это уже давно не было юмористическим шоу. Это была чистая, неприкрытая вендетта Шастуна против самой реальности, перенесенная на экраны федерального канала.       Арсений тяжело, рвано дышал, его лицо исказилось от кинематографичного — а может, и вполне реального — раздражения и оглушительного шока. Поморщившись от гула беснующегося зала, он попытался отпихнуть Антона в грудь и начал артикулировать четче, почти по слогам, отчаянно пытаясь вернуть раунд хоть в какое-то подобие сценария.       Но Антону было плевать. Окончательно потеряв тормоза от вкуса чужих губ, он проорал прямо в петличный микрофон, заглушая трибуны:       — Я ничего не понимаю, Арс! — снова крикнул Антон, не заботясь о том, насколько дико это звучит в эфире. — Но ты такой красивый под этим фиолетовым неоном. Арсений Попов, ты просто отвал башки, блять! Ты это слышишь?! Ты видел, как у Поза челюсть отпала на «экстрасенсе»? Это всё из-за тебя, потому что ты сияешь, как сука! Повтори мне еще раз, что ты там хочешь купить?! Наручники мне купить хочешь?! Или плётку?!       Зал не просто закричал — трибуны взвыли в едином, безумном экстазе, который, казалось, физически сотряс стены павильона. Денис Дорохов в гостевом кресле снова восторженно вскочил, хватаясь руками за голову, а Дима Позов на пуфе просто бессильно опустил лицо в ладони, мечтая провалиться сквозь землю.       Это уже давно не было юмористическим импровизационным шоу. Это была чистая, неприкрытая, безумная вендетта Антона против самой реальности, разыгранная прямо под прицелом объективов федерального канала. И Шастун наслаждался каждой секундой этого хаоса.       Антон в этот момент по-настоящему, до дрожи упивался своей абсолютной вседозволенностью. Он чувствовал себя безумным демиургом, Богом, который наконец-то с мясом вырвал шестеренки из этой системы и превратил чопорную съемочную площадку в свой личный, дикий аттракцион. Правила? Сценарий? Корпоративная этика ТНТ? К черту всё!       Шастун поймал такой нереальный, штормовой кураж, что прямо под прицелом камер резко обернулся, бесцеремонно вырвал из рук опешившего Паши Воли карточки с темами раундов и со смехом швырнул их высоко под потолок. Бумажки ярким веером полетели на крашеный паркет прямо под софитами, заставляя ведущего громко, витиевато материться в сторону режиссерской будки. Антон безбожно ломал тайминги, откровенно заигрывал, паясничал и творил абсолютный, эпатажный абсурд. Ему казалось, что этот управляемый хаос — его личная, безграничная свобода, которую у него больше никто и никогда не отберет. Он победил этот день. Он подчинил его себе.       Но в следующую же секунду безумное веселье оборвалось, словно пластинку зажевало на самой высокой ноте.       Арсений резко остановился. Весь недавний румянец смущения, вся напускная актерская экспрессия сошли с его лица за какую-то жалкую долю секунды, оставив после себя только страшную, мертвенную, пугающую бледность. Попов медленно сделал тот самый шаг вперед. Он посмотрел на него из-под черной челки так, словно между ними физически не существовало всех этих беснующихся людей, орущего Воли, испуганного Поза и наведенных объективов.       Словно магия телешоу рассеялась, и они снова, беззащитные и обнаженные в своей злости, были совершенно одни в том проклятом ночном «Сапсане».       Антон осекся на полуслове, подавившись собственным триумфом. Безумный кураж испарился в одно мгновение, уступая место полному, дезориентирующему непониманию.       «Я же сломал сценарий, к чертям всё разнес! — паническим набатом пронеслось в голове у Шастуна, пока внутри всё стремительно катилось в бездну. — Я переписал этот дурацкий день. Почему… почему у него опять этот взгляд?»       Но реальность плевать хотела на его новые правила.       Попов сделал последний, фатальный шаг. Он медленно протянул руки, и его тонкие пальцы мертвой, стальной хваткой вцепились в мягкие лацканы худи. Арсений с силой, резко дернул Антона на себя, заставляя его высокую фигуру послушно согнуться.       Их лица снова оказались в нескольких критических сантиметрах друг от друга. Синие глаза Арсения под тяжелым фиолетовым светом софитов казались почти черными, бездонными и полными такой глубокой, кровоточащей обиды, что у Антона перехватило дыхание. И Арсений — абсолютно беззвучно для замершего в ступоре зала, но с дикой, срывающейся на хрип силой, которую Шастун считал по его губам безошибочно и с первого слога — отчетливо, с невыносимой, рвущей сердце болью произнес:       — Да услышь ты меня наконец!!!       В ту же микросекунду тяжелый рок в наушниках оборвался оглушительным, раздирающим перепонки свистящим ультразвуком. Свет в павильоне «Главкино» моргнул и с треском погас. Фиолетовый неон, силуэты операторских кранов, ошарашенные лица парней — всё разом, в один щелчок растворилось в абсолютной, могильной темноте.       Земля с грохотом ушла из-под ног, увлекая Антона в пустую, холодную черную бездну. Петля времени затянулась на его шее в очередной раз.

***

      Антон дернулся всем телом, словно от сильного удара в грудь, судорожно, с хриплым всхлипом втягивая носом сухой воздух, и резко сел на кровати.       Плотная ткань простыни под его дрожащими ладонями была насквозь влажной от холодного, липкого пота. В глазах тяжелой пеленой стояли серые рваные мушки, а из динамика на тумбочке — вкрадчиво, меланхолично, слой за слоем — пробивался опять тот же самый, въевшийся в подкорку знакомый мотив. Смартфон настойчиво вибрировал, заставляя мелкие монеты глухо звенеть на деревянной поверхности.       Экран телефона безжалостно, наотмашь резанул по воспаленным глазам резким неоновым светом.       07:15. «Поз».       Антон медленно опустил руки на колени, глядя перед собой остекленевшим, абсолютно мертвым взглядом в серую пустоту гостиничного номера. Весь тот безумный, яростный кураж тотальной вседозволенности, который так пьянил его на прошлом круге исчез без следа, оставив после себя лишь горький пепел. Наглая, шальная ухмылка сползла с его лица, оставив искусанные губы сухими, стянутыми и чужими.       Осознание совершенного поражения навалилось на грудь многотонной бетонной плитой, намертво перекрывая кислород. Мир не сломался от его эпатажа. Миру было плевать на разбросанные карточки, на сорванные тайминги и на его крики под софитами. Даже, кажется, на поцелуй этому миру плевать, пусть он и целовал его при многочисленных ребятах. Система просто перезагрузилась, послушно вернув его в исходную точку.       Антону было больно. Физически, невыносимо, до одурения больно — удушливая тошнота скручивала внутренности где-то в районе солнечного сплетения, заставляя Шастуна судорожно сжиматься, обхватывая себя руками за ребра. Ему казалось, что пальцы Арсения до сих пор мертвой хваткой держат ткань его худи, а в ушах всё еще звенит этот срывающийся, раздирающий душу крик: «Да услышь ты меня наконец!!!»       Он ведь мог всё. Он ломал каноны шоу, средь бела дня воровал карточки у самого Воли, заставлял всегда безупречного, закрытого Арса густо краснеть под софитами, творил на сцене любое, самое эротическое и эпатажное безумие, но миру… миру было плевать. Этому чёртовому дню было абсолютно, монументально, сука, плевать на все его жалкие, ничтожные попытки бунта.       Сколько бы хаоса он ни устраивал в павильоне, как бы сильно ни перекраивал сценарий передачи на ходу, в финале Арсений всё равно ломался. Всё равно неизбежно подходил, хватал железными, побелевшими пальцами за ткань оливкового худи и кричал эту проклятую, раздирающую уши фразу.       Это была не зона его безграничной, шальной власти. Это была тюрьма. Самая изощренная, высокотехнологичная одиночная камера в истории и Арсений Попов был её главным, самым безжалостным и жестоким надзирателем.       В голове Антона зациклился безумный, панический рой вопросов, каждый из которых бил наотмашь, оставляя ментальные кровоподтеки. Почему?! Ну почему, блять, это снова не сработало?! Ведь он изменил всё, что было в его силах! Он превратил удушающую, интимную личную драму в комедийный фарс, он заставил весь зал хохотать до слез, он перевернул этот гребаный мотор вверх дном! Что он сделал не так?! Какую еще, сука, ошибку он совершил на этот раз?       И тут, сквозь звенящий в ушах ультразвук и панику в сознание Антона робко, но отчетливо пробилась одна-единственная, леденящая душу мысль. Он ведь бежал. Всё это время, устраивая цирк и прячась за шутками, он просто пытался превратить в клоунаду то, от чего Арсению было по-настоящему, глубоко больно. Он не решал проблему «Сапсана» — он её высмеивал на глазах у миллионов. Антон закрывал уши, чтобы не слышать, а Попов просил его совершенно о другом.       «Да услышь ты меня наконец!!!» — эхом отозвалось под черепной коробкой.       Антон судорожно сжал ладонями волосы, с силой оттягивая их назад до резкой, отрезвляющей боли в скальпе, словно этот физический разряд мог помочь хоть как-то упорядочить хаос в его голове.       Неужели эта петля — действительно не аттракцион вседозволенности? Неужели время заклинило к чертям вовсе не для того, чтобы он развлекался и проверял реальность на прочность?       Если Арс каждый проклятый раз неизменно, с точностью швейцарских часов приходит к одному и тому же эмоциональному взрыву, значит, весь этот день, все эти люди, дурацкие шутки, камеры и софиты — лишь ширма. Картонные декорации для чего-то гораздо большего, глубокого и страшного. Чего-то, что Антон упорно, вслепую, с тупой упрямостью продолжал упускать круг за кругом.       Он не переиграл систему. Он ни хера не победил. Он просто станцевал на невидимых ниточках еще один дурацкий танец, который кукловод в финале всё равно безжалостно оборвал оглушительным ультразвуком.       Телефон на деревянной тумбочке продолжал настойчиво, мерзко и громко вибрировать, заставляя мелкие монеты и ключи противно дребезжать в утренней тишине номера.       «Поз» — всё ещё неоновым клеймом значилось на темном экране. Время застыло в своей отправной точке. Раз за разом.       Антон устало, измученно закрыл глаза, чувствуя, как по виску медленно катится горячая, соленая капля пота. Внутри него больше не осталось ни злости, ни паники, ни желания устраивать эпатажные шоу. Пришло тяжелое, трезвое понимание: чтобы выбраться из этой одиночной камеры, ему придется прекратить бежать. Ему придется посмотреть правде в глаза. Ему придется услышать.