Favillae Regiminis

«Мы ненавидим в других то, что давно похоронили в себе».

***

Он всегда считал, что контроль — это воздух. Без него легкие отказываются работать. Без него мир превращается в хаос, в котором тонут даже самые сильные. Ким Тэхен привык управлять. Своим голосом. Своими жестами. Своими реакциями. Он выстроил жизнь как бетонную стену — никаких трещин, никаких сомнений. Два года. Ровно два года с девушкой, которая никогда не задавала лишних вопросов. Идеальные отношения. Идеальная маска. Она не знала, что по ночам Тэхен смотрит в потолок и считает секунды до утра, потому что во сне границы размываются, а он не может этого позволить. Сегодняшний вечер ничем не отличался от ста других. Шторы задернуты. Телефон на беззвучном. Виски с одним кубиком льда — лед уже растаял, превратив напиток в мутную воду, но Тэхен все равно делает глоток. Горло сжимается от кислой горечи. Он перебирает отчеты. Цифры. Графики. Показатели. Все на своих местах. Все под контролем. Дзынь. Сообщение приходит в 23:47. Тэхен не любит поздние уведомления — это нарушает ритм. Он почти игнорирует экран, но палец скользит по стеклу по привычке, подчиняясь мышечной памяти. Фотография. И первое, что он видит — татуировки. Черные линии обвивают предплечья, уходят выше, теряются в тенях мускулов. Руки, перетянутые венами и сухожилиями, как на анатомических плакатах, но живые. Дышащие. Грубые. Шрамы на костяшках — старые, белесые, и Тэхен почему-то считает их. Три. Пять. Восемь. Нечетное число. Это раздражает. Пресс. Квадраты мышц, обтянутые кожей, которую кто-то щедро набил чернилами. Тэхен не разбирается в татуировках — они всегда казались ему признаком слабости. Попыткой привлечь внимание, когда нечем больше дышать. Но здесь... Здесь что-то другое. Снимок сделан в зеркале. Грязном. На заднем плане видна мятая простыня и пустая бутылка — виски, такой же, как у Тэхена. Ирония, которую он не хочет замечать. Лица нет. Только тело. Только жесткие линии, резкие углы, темные волосы, падающие на глаза — но глаз не видно, только тень. Тэхен сглатывает. Лед в стакане хрустит под его пальцами. Он должен возмутиться. Должен удалить сообщение, заблокировать номер, заставить себя забыть. Потому что у него есть девушка. Потому что он гетеросексуален. Потому что его жизнь — это порядок, а этот снимок — чистый хаос. Вместо этого Тэхен увеличивает изображение. Вот новая деталь: родинка у края тазовой кости. Маленькая, почти незаметная, но именно она заставляет воздух в комнате стать вязким. Почему? Почему эта чертова точка ломает что-то внутри? «Ты не чувствуешь отвращения», — шепчет внутренний голос. — «Ты чувствуешь страх. Потому что хочешь прикоснуться». — Нет, — выдыхает Тэхен вслух. Голос хриплый, неиспользованный. Он листает чаты выше. Находит переписку с девушкой. Ее последнее сообщение: «Сладких снов, милый». Тэхен помнит, что не ответил. Он вообще редко ей отвечает. Она привыкла. Все привыкли. Внизу экрана — фотография. Чужая. Чужая влажность на чужих губах — Тэхен понимает, что пялится на то, как джинсы на незнакомце сидят низко, почти неприлично, открывая полоску татуированного живота. Его пальцы дрожат. Совсем чуть-чуть. Того, кто не умеет читать людей, это бы обмануло. Ким Тэхен умеет читать. Он видит собственное отражение в черном стекле телефона — бледное, с острыми скулами и слишком темными глазами. Он выглядит как человек, которого только что ограбили. — Кто ты? — спрашивает он у фотографии. Ответа нет. Только тишина и ледяной пот по позвоночнику. И тогда он делает то, что никогда не делает. Тэхен набирает номер. Гудки. Три. Пять. На седьмом поднимают. — Чон Чонгук, — выдыхает голос на том конце. Пьяный, наглый, с хрипотцой, от которой у Тэхена немеют кончики пальцев. — Босс? Ты... Ты видел? Ахуенно же, да? Тэхен сжимает телефон так, что пластик скрипит. — Ты уволен, — говорит он. Ложь. Чонгук смеется. Смех низкий, рваный, как мотоциклетный двигатель на холодном старте. — Не уволишь. Слишком хорошо работаю. И ты... — пауза, в которой Тэхен слышит, как Чонгук затягивается сигаретой. — Ты не удалил фото. Я вижу, босс. Я все вижу. Красные точки бегут по граням стакана. Тэхен понимает, что раздавил лед. — Приезжай, — слышит он собственный голос, словно со стороны. — Сейчас. — Зачем? Тэхен закрывает глаза. Перед внутренним взором — те же татуированные руки. Та же родинка у бедра. И он знает, что переступил черту, когда говорит следующую фразу: — Чтобы я посмотрел тебе в лицо, когда скажу это лично. Чонгук молчит три секунды. Молчание тяжелое, почти осязаемое. — Еду, — отвечает он и отключается. Тэхен смотрит на погасший экран. В отражении — мужчина, который только что разрушил два года безупречного контроля. И почему-то впервые за долгое время он чувствует, как кровь течет по венам. Не холодная. Горячая. «Чудовище не узнает себя, пока не увидит свои глаза в чужих». Тэхен открывает вторую бутылку. Льда больше нет.

***

Чонгук врывается в квартиру без стука — дверь оказалась незапертой, и это первая деталь, которая режет его пьяный мозг. Босс никогда не оставляет дверь открытой. Босс параноик. Босс просчитывает все на десять шагов вперед. Значит, сегодня он не просчитал. В коридоре пахнет дорогим виски и чем-то еще — страхом? Желанием? Чонгук не различает. От него самого разит потом, табаком и свободой. Кожаная куртка скрипит при каждом движении. Волосы слиплись от ночной сырости. — Ты долго, — голос Тэхена доносится из гостиной. Ровный. Слишком ровный. Чонгук усмехается, стягивая куртку. Под ней — тонкая футболка, которая ничего не скрывает. Каждое движение заставляет мышцы перекатываться под тканью, и он знает, что Тэхен видит. Смотрит. Оценивает. — Пробки, босс. Город спит, а я — нет. Он входит в комнату и останавливается. Тэхен сидит в кресле. Черная рубашка расстегнута на две пуговицы — целомудренно, по-деловому, но Чонгук замечает, как напряжена его шея. Пальцы сжимают подлокотник. Взгляд темнее обычного. И в этом взгляде нет ничего, кроме голодной, звериной оценки. — Сядь, — приказывает Тэхен. Чонгук не садится. Он подходит ближе — слишком близко, нарушая все границы, которые нормальные люди соблюдают. Останавливается в полуметре. Смотрит сверху вниз, хотя Тэхен в кресле, а он стоит — но почему-то кажется, что они на равных. — Вижу, тебе понравилось, — Чонгук наклоняет голову, улыбается криво, с вызовом. — Сказал бы «прости, босс, больше не повторится», но ты же не хочешь это слышать. Правда? Тэхен поднимается. Медленно. Плавно. Как хищник, который не торопится, потому что уверен в исходе. Он ниже Чонгука, но сейчас это не имеет значения — от него исходит давление, от которого у Чонгука пересыхает во рту. — Ты думаешь, это игра? — голос Тэхена тихий, вкрадчивый. Опасный. — Я думаю, — Чонгук не отступает. Упрямый, пьяный, бесстрашный — или просто слишком глупый, чтобы бояться, — что ты не позвал бы меня в час ночи, если бы хотел просто уволить. Тэхен усмехается. Первая эмоция за вечер, и она пугает Чонгука больше, чем если бы босс закричал. — Ты прав, — говорит Тэхен. — Не для этого. И тогда он бьет. Не сильно — скорее толкает, заставляя Чонгука пошатнуться и упереться спиной в стену. Голова звенит от удара, но Чонгук не сопротивляется. Потому что Тэхен уже рядом, так близко, что можно пересчитать ресницы. Пахнет виски, деньгами и чем-то химически чистым — стерильным. Таким контрастным к запаху Чонгука, что у обоих кружится голова. — Ты прислал мне это, — Тэхен берет телефон, показывает на экране ту самую фотографию. — Ты хотел, чтобы я увидел. Чтобы я захотел. — А ты захотел? — шепчет Чонгук. Тэхен не отвечает. Он смотрит на губы Чонгука — разбитые в драке недельной давности, с запекшейся корочкой — и делает то, что уничтожает его мир. Целует. Сначала жестко, почти больно — как наказание. Стискивает пальцами подбородок, заставляя запрокинуть голову, и вгрызается в рот, будто хочет вырвать правду из самого нутра. Чонгук мычит — удивленно, хрипло — но не отталкивает. Наоборот, его руки сами находят плечи Тэхена, сминают черную ткань, тянут ближе. И этот поцелуй — не нежность. Это война. Язык Тэхена властный, требующий, он пробует привкус табака и дешевого виски и ненавидит то, как сильно ему это нравится. Чонгук отвечает — кусает, царапает, не уступает, хотя позиция проигрышная. Его прижимают к стене, его контролируют, но он все равно сопротивляется. Такой непокорный. Такой живой. — Ты не гей, — выдыхает Чонгук в губы, когда Тэхен отстраняется на миллиметр. — У тебя девушка. — Заткнись, — рычит Тэхен и снова целует. На этот раз медленнее, глубже, так, что у Чонгука подкашиваются колени. Руки Тэхена скользят вниз. Ощупывают рельеф спины — позвонки, лопатки, поясницу. Задирают футболку. И когда ладони встречаются с горячей, влажной кожей — с татуировками, которые Тэхен разглядывал на фото — он издает звук. Сдавленный, почти жалобный. «Вот чего ты боялся. Вот что ты хоронил два года». — Раздевайся, — командует Тэхен. Голос севший, чужой. — Я хочу увидеть все. Чонгук смеется — нервно, с придыханием — но подчиняется. Стаскивает футболку через голову. Джинсы расстегивает медленно, глядя Тэхену в глаза, наслаждаясь каждым движением. Ткань падает на пол. Остается только белье, и под ним — уже заметное возбуждение, которое Чонгук даже не пытается скрыть. Тэхен смотрит. Долго. Так, что в комнате становится душно. — Я никогда этого не делал, — признается он тихо. И это страшнее любого крика. Чонгук делает шаг вперед. Теперь он ближе. Настолько, что их тела почти касаются. — А я делал, — шепот у самого уха. — Много раз. Но с тобой... с тобой я чувствую себя так, будто в первый. И когда Тэхен тянет его за ремень на себя, когда их тела сталкиваются — горячие, голодные, отчаянные — он понимает, что больше ничего не контролирует. Этот хаос имеет имя. Чон Чонгук. И его татуированные руки уже скользят по спине Тэхена, оставляя следы, которые не смыть. «Каждое предательство начинается с одной маленькой трещины». Телефон падает на ковер. На экране так и горит фотография, а сверху — пропущенный вызов от девушки. «Сладких снов, милый». Тэхен закрывает глаза. Чонгук целует его шею. Где-то в груди у обоих щелкает замок, который никогда нельзя будет закрыть обратно.

***

«Иногда мы ненавидим человека только за то, что он делает нас настоящими».

***

Чонгук никогда не думал, что окажется в спальне босса. Мало того — в спальне босса, который минуту назад целовал его так, будто хотел сожрать. Чонгук повидал многое: драки на ножах, ночные гонки, девушки, которые плакали после секса, потому что он был слишком груб. Но чтобы Ким Тэхен — ледяной, безупречный Ким Тэхен, который ни разу за три года работы не повысил голос — сжимал его запястья с такой силой, что кости хрустели... это было новым. Это было опасным. Чонгуку нравилось. Они переместились из гостиной в спальню, потому что Тэхен споткнулся о собственную тумбочку — потерял контроль даже над ногами. Чонгук тогда хохотнул, и Тэхен заткнул его поцелуем, грубым, почти с привкусом крови. Чонгук укусил в ответ. И получил пощёчину. Не слабую, нет. Со смаком. — Ахуеть, — выдохнул Чонгук, прижимая ладонь к горящей щеке. И рассмеялся. — Босс, ты псих. — Я сказал заткнуться, — повторил Тэхен, но глаза его горели. Не гневом. Чем-то более глубоким, черным, что Чонгук узнал мгновенно — потому что носил такое же в своей груди. Одержимость. С первой секунды. Сейчас Чонгук нависает над Тэхеном. Тот на спине — под ним. Рубашка расстёгнута, но не снята, ткань задирается к подмышкам, открывая бледную грудь без единой татуировки. Тэхен смотрит снизу вверх с выражением человека, который только что проиграл войну, но ещё не готов признать поражение. Руки Чонгука — татуированные, грубые, с заусенцами на пальцах — лежат по обе стороны от головы босса, зажимая его в клетку из мышц и чернил. — Ну и что теперь? — спрашивает Чонгук, наклоняясь так, чтобы волосы щекотали лицо Тэхена. — Раз уж ты меня сюда притащил. — Я тебя не притаскивал, — шипит Тэхен. — Ты сам приехал, как пёс на свисток. — И ты рад, сука. — Чонгук трётся пахом о пах — через джинсы, через боксеры, но так, что Тэхен закусывает губу. — Твой член говорит громче твоего рта. Тэхен дёргается, пытается перевернуться — доминировать, вернуть контроль — но Чонгук тяжелее, и он пользуется этим. Придавливает бёдрами, прижимает запястья к кровати. Смотрит сверху вниз с усмешкой, которая могла бы быть милой, если бы не жестокость в глазах. — Сейчас я сверху, босс. — Чонгук ведёт носом по шее Тэхена, вдыхает запах дорогого одеколона и страха. — И ты будешь делать, что я скажу. Потому что иначе ты не кончишь. А ты хочешь кончить. Сильно. Я видел твой взгляд на ту фотку. Ты уже тогда хотел. Просто боялся признаться себе, что твоя девушка за два года не давала тебе и половины того, что может дать парень с членом. — Заткнись про неё, — рычит Тэхен, и его зрачки расширяются. Больно? Стыдно? Возбуждающе? Всё сразу. Чонгук не затыкается. Он спускается губами ниже — кусает ключицу, оставляет синяк, который будет ныть три дня. Пальцами расстёгивает ремень Тэхена. Медленно. С жестокой неспешностью. Ткань брюк ползёт вниз вместе с бельём, и когда член Тэхена выскакивает наружу — уже твёрдый, влажный на головке — Чонгук присвистывает. — О, босс. А ты не маленький. И не гей? — смешок. — Да ты натурал-натурал, которого первый раз парень в рот возьмёт, и ты забудешь, как девушек звать. Тэхен дышит через раз. Скулы заострились, глаза блестят. Он не просит. Он вообще никогда ничего не просит. Но когда Чонгук опускается ниже, берёт в рот без предупреждения — глубоко, влажно, с рычанием, от которого вибрация проходит сквозь всё тело — Тэхен выгибается. Хватается за волосы Чонгука, не зная, оттолкнуть или прижать сильнее. Чонгук ускоряется. Он умеет это делать. Умеет так, что у мужиков подкашиваются ноги, а девушки потом пишут ему три дня, умоляя о повторении. Губы скользкие, язык давит на уздечку, пальцы сжимают основание — ритм ломаный, почти болезненный. Он не даёт Тэхену привыкнуть. То глубоко, то почти вынимая, дразня одним кончиком языка. Тэхен стонет. Тихо, сдавленно, словно сам себя ненавидит за этот звук. — Громче, — командует Чонгук, отрываясь на секунду. Подбородок блестит от слюны. — Хочу, чтобы твоя девочка услышала, если позвонит. — Нет телефона, — выдыхает Тэхен. — В гостиной. — Жаль, — Чонгук снова берёт его в рот и одновременно проводит рукой по внутренней стороне бедра Тэхена. Ноготь царапает чувствительную кожу, оставляя красные полосы. — Так значит, ты трахал меня глазами на фотке, а теперь я отсасываю тебе. Справедливо? Он отстраняется. Тэхен выглядит разбитым: рубашка сбилась в комок, брюки спущены до колен, член пульсирует в воздухе, покрасневший, напряжённый. Чонгук садится на него сверху — и начинает раздеваться сам. Футболка уже летит в угол. Джинсы снимаются одним движением — бедра в татуировках, тёмные волосы внизу живота, член твёрдый и влажный, изогнутый вверх. — Хочешь? — Чонгук наклоняется, трётся головкой о живот Тэхена, оставляя дорожку смазки. — Хочешь, чтобы я вошёл в тебя, босс? В первый раз? Тэхен молчит. Смотрит в потолок. — Ты боишься, — констатирует Чонгук. Не спрашивает. Знает. — Боишься, что понравится. Что потом не сможешь без этого. Что я стану твоим наркотиком, а ты — моей игрушкой. — Он проводит ладонью по лицу Тэхена, почти нежно — и тут же хватает за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Но ты уже мой. С первой минуты, когда не удалил то фото. — Смазка в ящике, — голос Тэхена ломается. Сдался. Принял. Чонгук смеётся. Открыто, громко, запрокидывая голову. — Вот это другой разговор, босс. — Он тянется к тумбочке, открывает ящик — и правда находит тюбик. Дорогой, силиконовый. — Для кого это? Для себя? Или для неё? — Для тебя, — шепчет Тэхен. И это страшнее любого признания. Чонгук замирает на секунду. Смотрит. Оценивает. — Ты знал. Знал, что я приеду. Знал, что это случится. — Голос Чонгука становится тише. Опаснее. — Ты хотел этого ещё до того, как я отправил фотку. — Не хотел, — возражает Тэхен, но слишком быстро. — Просто... просчитывал варианты. — Просчитывал, как я раздвину тебе ноги. — Чонгук наносит смазку на пальцы, не спрашивая разрешения. Холодно, но Тэхен не вздрагивает. Привык? Или ему всё равно? — Расслабься. Будет больно. — Я не расслабляюсь, — цедит Тэхен сквозь зубы, когда первый палец входит. А больно. Чёрт, как больно. Тэхен сжимает простыни так, что костяшки белеют. Он никогда не делал этого сам. Никогда. Два года с девушкой — только миссионерская поза, свет выключен, никаких экспериментов. А сейчас пальцы байкера, грубые, со шрамами, раздвигают его изнутри, и это унизительно, страшно, возбуждающе до тошноты. Чонгук работает медленно. Слишком медленно. Второй палец входит с хлюпающим звуком, от которого у обоих перехватывает дыхание. Тэхен кусает тыльную сторону ладони, чтобы не закричать. Чонгук наклоняется, убирает руку. — Не надо. Кричи. Никто не услышит. Стены толстые, босс, ты же сам проектировал этот дом. — Иди нахуй, — выдыхает Тэхен. — Обязательно, — Чонгук находит простату. Тэхена выгибает дугой. Из горла вырывается звук, которого он сам от себя не ожидал — высокий, почти женский, полный такого отчаяния, что Чонгук на секунду останавливается. Смотрит. В глазах у него — смесь удивления, удовольствия и чего-то страшного. Нежности? Нет. Нежности не бывает между такими, как они. — Ещё, — шепчет Тэхен. Глаза мокрые. Слезы? Скорее всего, нет. Но Чонгук не уверен. — Ещё. Быстрее. — Вот так? — Чонгук надавливает снова, уже тремя пальцами, растягивая, подготавливая. — Нравится, когда парень тебя трахает? Нравится чувствовать себя шлюхой? — Нравится, когда это делаешь ты, — выдыхает Тэхен, и это самое честное, что он сказал за два года. Чонгук замирает на пару ударов сердца. Смотрит в глаза Тэхена — красные, расширенные, в них нет лжи. Только голод. Только пустота, которую он, Чонгук, только что заполнил собой. — Ёбаный в рот, — бормочет он себе под нос. — Ты серьёзно. Он убирает пальцы. Надевает презерватив — из того же ящика, Тэхен предусмотрел даже это, сукин сын — и наносит смазку на член. Поднимает бёдра Тэхена выше, подкладывает подушку. Тот не сопротивляется. Лежит, раскинув руки, рубашка превратилась в тряпку, на груди — следы от губ и зубов. — Посмотри на меня, — командует Чонгук. Тэхен смотрит. Покорно. С вызовом одновременно. — Ты запомнишь этот момент, — Чонгук медленно входит. Дюйм за дюймом, раздвигая тугое, горячее нутро. Тэхен стонет — глухо, надрывно, пальцы впиваются в плечи Чонгука. — Ты запомнишь, как я трахал тебя в первый раз. И когда будешь с ней, в темноте, делая вид, что всё хорошо, ты будешь закрывать глаза и представлять меня. — Хватит, — Тэхен дрожит. Весь. От голоса до кончиков пальцев. — Нет. — Чонгук входит до конца. Глубоко, так, что Тэхен вскрикивает. — Ты хотел правды? Получи. Я буду трахать тебя каждую ночь. Я заставлю тебя забыть, как её зовут. И когда ты разобьёшь её сердце — потому что ты разобьёшь, ты же монстр, Тэхен, — ты придёшь ко мне. И я буду ждать. Чонгук двигается. Ритм жёсткий, глубокий, без жалости. Каждый толчок заставляет кровать биться о стену. Тэхен уже не молчит — он кричит, срывая горло, царапает спину Чонгука, оставляя красные полосы на татуировках. Они оба покрываются потом. В комнате воняет сексом, смазкой и чем-то первобытным. — Сильнее, — хрипит Тэхен. — Скажи, чей ты, — Чонгук ускоряется, вколачиваясь в него, член скользит влажно, Тэхен сжимается вокруг, не давая выйти. — Твой, — выдыхает Тэхен, и глаза его закатываются. — Твой, сука. Только твой. Чонгук кончает первым — с рыком, впиваясь зубами в плечо Тэхена до крови. Тэхен кончает следом, на себя, на рубашку, на живот Чонгука — громко, судорожно, имя Чонгука срывается с его губ как молитва или проклятие. Они лежат в тишине. Тяжёлое дыхание смешивается. Чонгук всё ещё внутри — наполовину твёрдый, не желая выходить. Тэхен смотрит в потолок. По щеке течёт слеза. Одна. — Я уволю тебя завтра, — говорит он севшим голосом. — Не уволишь, — Чонгук улыбается в его шею, сонно, довольно. — Ты же любишь, когда я сверху. Тэхен не отвечает. Но пальцы, которые должны были толкнуть Чонгука, ложатся на его татуированную спину. Гладят. Медленно. Виновно. «Мы лжём себе, пока правда не начинает дышать нам в затылок». За стеной в гостиной вибрирует телефон. Имя на экране: «Моя девочка». Кто-то очень любит спать сладко. Чонгук вынимает, стягивает презерватив, бросает на пол. Тянется за сигаретами. — Завтра ты позвонишь ей, — говорит он, зажигая. — И скажешь, что всё кончено. — С чего ты взял? — С того, что когда я трахал тебя, ты назвал меня по имени. — Чонгук выпускает дым в потолок. — Её ты так ни разу не назвал. Даже в голове. Тэхен закрывает глаза. В темноте он чувствует, как Чонгук укладывается рядом, прижимается горячей грудью к спине. Обнимает. Татуированные руки — такие, что разбудили его в 23:47 — ложатся на живот. Собственнически. — Сладких снов, босс, — шепчет Чонгук. Тэхен не спит. Он считает удары чужого сердца.