Favillae Regiminis

«Нет ничего опаснее человека, который умеет улыбаться, пока внутри него всё горит».

***

Утром Тэхен проснулся первым. Это была привычка. Многолетняя, выверенная до секунд. Его внутренний будильник щёлкал ровно в 6:47 — за три минуты до основного, запасного и аварийного. Он никогда не просыпал. Никогда не лежал в постели без дела. Контроль начинался с первого вздоха. Сегодня первый вздох пах табаком, сексом и Чон Чонгуком. Рука под подушкой — пусто. Рядом — тепло чужого тела, которое не должно было здесь быть. Чонгук спал на животе, разметавшись по всей кровати, как будто она всегда принадлежала ему. Простыня сбилась у пояса, открывая татуированную спину — драконы, черепа, иероглифы, сплетающиеся в один безумный узор. Волосы разметались по подушке. Губы приоткрыты. Во сне он выглядел почти невинным — если не считать синяков на рёбрах и порезов на костяшках. Тэхен смотрел на него ровно тридцать секунд. Потом бесшумно поднялся. Прошёл в ванную. Включил воду — горячую, почти обжигающую. Встал под душ и позволил себе одну минуту слабости. Стоял, уронив голову на плитку, и чувствовал, как вода смывает следы: смазку, пот, кровь из прокушенного плеча. Чонгук оставил метку. Специально? Случайно? Тэхен не знал. И не хотел знать. Он вышел из душа через двадцать минут. Кожа покраснела, но внутри всё равно осталось грязно. Чонгук не проснулся. Тэхен оделся — чёрные брюки, белая рубашка, запонки из белого золота. Никаких следов. Никаких эмоций. Он посмотрел на себя в зеркало: высокий, холодный, безупречный. Только под глазами залегли тени, которые нельзя было скрыть даже дорогим консилером. И то, как дёрнулась его рука, когда он взял телефон. 43 пропущенных от девушки. 18 сообщений. Первое: «Доброе утро, милый. Ты почему не отвечал?» Последнее: «Тэхен, я волнуюсь. Позвони, когда проснёшься. Я люблю тебя». Он удалил все уведомления. Не прочитав. Потом написал одно сообщение: «Прости, был занят. Встретимся в пятницу как обычно». Отправил. Убрал телефон в карман. И вышел из спальни, оставив Чонгука спящим в своей постели, как чужого пса, который пришёл, обоссал все углы и теперь дрыхнет, свернувшись калачиком. На кухне Тэхен приготовил кофе. Чёрный. Без сахара. Горький, как его настроение. Он стоял у окна, смотрел на город, который только просыпался. Мысли текли медленно, вязко. Он не жалел. Он никогда не жалел. Но внутри росло что-то мерзкое — не страх, не стыд, а злость. Злость на себя за то, что позволил. Злость на Чонгука за то, что тот был прав. Злость на девушку — за её любовь, которую он не заслуживал, за её сообщения, которые он читал с таким же чувством, как просроченные счета. «Ты — кусок льда, Тэхен. Лёд не чувствует. Лёд не плачет. Лёд просто есть». Он услышал шаги за спиной через две минуты после того, как Чонгук проснулся. Тот не пытался быть тихим — топал босиком по паркету, шуршал простыней, матерился, когда ударился мизинцем о дверной косяк. — Блядь, — донеслось из коридора. — Какая же твоя кровать... низкая. Какого хуя. Тэхен не обернулся. Чонгук ввалился на кухню голый по пояс — только боксеры на бёдрах низко, почти неприлично. Татуировки при утреннем свете выглядели ярче, наглее. Он потянулся, хрустнув позвоночником, и зевнул так громко, что Тэхен поморщился. — Кофе? — Чонгук заглянул в турку. — О, чёрный. Без сахара. Ты прям классический гей-завтрак. — Я не гей, — ровно ответил Тэхен, отпивая из своей чашки. Чонгук фыркнул. Налил себе кофе в первую попавшуюся кружку — это оказалась кружка с надписью «Мир» и нарисованным единорогом. Он не обратил внимания. Сделал глоток, скривился. — Горький как говно. — Встань с моего стула, — сказал Тэхен, не поворачиваясь. — Я на барном табурете, босс. — Чонгук развалился, положив локти на столешницу. — Ты в своём уме? — Ты уволен, — произнёс Тэхен. Те же слова, что вчера. Те же интонации. Та же ложь. Чонгук рассмеялся. С хрипотцой, со смешинкой в глазах — когда он смеялся, он становился почти красивым. Если не знать, что этот человек умеет разбивать лица о бордюры. — Босс, — сказал он, облизывая губы, — ты вчера кончил от того, что я назвал тебя своей шлюхой. Я не уволен. Я повышен. — Ты ни на что не повышен. — Тэхен наконец обернулся. Взгляд — лёд, который резал больнее ножа. — Ты отработаешь смену в ночь, получишь расчёт и больше никогда не переступишь порог моей компании. Это понятно? Чонгук посмотрел на него. Долго. Так, что в кухне стало душно. Потом медленно поднялся. Подошёл вплотную — слишком близко. Тэхен не отступил. Принципиально. — Ты даже не спросил, как я спал, — тихо сказал Чонгук. — А спал я ахуенно. Твоя кровать пахнет тобой. Дорогим гелем для душа и деньгами. Я дрочил в полчетвёртого утра, когда ты храпел. — Я не храплю. — Ты всхрапываешь. Тихо. Как щенок. — Чонгук склонил голову. — И ты говорил во сне. Тэхен замер. На секунду — ту самую, что разрушает маски. — Не ври, — выдавил он. — «Остановись», — процитировал Чонгук, понизив голос до шёпота. — «Мне больно. Ещё». Такая милота. А потом ты сказал... — он выдержал паузу, наслаждаясь, — «Чонгук». Тэхен резко развернулся к плите, хотя на плите ничего не было. Схватился за край столешницы так, что побелели костяшки. — Выметайся, — сказал он в стену. — Босс... — Я сказал — выметайся нахуй, Чонгук. — Голос Тэхена не повысился. Он вообще редко повышался. Но от этого холода, который сочился из каждого слова, у Чонгука мурашки побежали по спине. — Ты пришёл, ты получил, что хотел. Проваливай. У нас не роман. У нас не отношения. У нас была разовая ошибка, о которой я пожалею ровно через минуту после того, как твоя задница покинет мой дом. — Ты врёшь, — сказал Чонгук спокойно. — Ты уже жалеешь. И от этого злишься. — Вон. Чонгук вздохнул. Забрал свою футболку с пола, надел, джинсы натянул прямо на голое тело — не застегнул, так и пошёл. У порога обернулся. — Ключи от квартиры, — протянул Тэхен, не оборачиваясь. — Положи на тумбочку. — Какие ключи? Я вчера через дверь вошёл, она открыта была. — Не ври, Чонгук. Ты сделал дубликат три месяца назад, когда приезжал по работе за документами. Я видел, как ты сунул ключ в карман. Думал, я не замечу? Чонгук замер. Застыл с открытым ртом. — Ты... — начал он. — Ты три месяца знал, что у меня есть ключ от твоей хаты? — Конечно, знал. — Тэхен наконец повернулся. Улыбнулся. Холодно. Опасно. Так улыбаются люди, которые просчитывают всё на двадцать ходов вперёд. — И никогда не менял замки. Почему бы ты думал? Чонгук сглотнул. На его лице впервые за всё время промелькнуло что-то, похожее на неуверенность. — Ты хотел, чтобы я пришёл, — сказал он медленно. — Не вчера. Ты хотел этого всё это время. — Я хотел, — Тэхен сделал шаг вперёд, и Чонгук инстинктивно попятился, — чтобы ты думал, что это ты всё контролируешь. Что это ты соблазнил меня. Что это ты охотишься, а я — добыча. — Ещё шаг. Чонгук упёрся спиной в дверной косяк. — Но ты просто пешка, Чонгук. Красивая, наглая, татуированная пешка. Которая сделала ровно то, что я от неё хотел. — Ты пиздишь, — выдохнул Чонгук, но голос дрогнул. — Попробуй угадать. Тэхен приблизился вплотную. Взял за подбородок — резко, больно, так же, как вчера. Заставил смотреть в глаза. В этих глазах не было ни капли тепла. Только лёд. Только власть. — Ты уйдёшь сейчас, — сказал Тэхен тихо, почти ласково. — Но ты вернёшься. Потому что я — твой наркотик, Чонгук. Не ты мой. — Он отпустил его лицо и отступил. — Ключи оставь. На случай, если я захочу тебя позвать. Чонгук стоял, прижавшись спиной к косяку. В его голове трещало. Вчера он чувствовал себя на коне. А сейчас оказался тем, кого оседлали, даже не спросив разрешения. — Ты больной ублюдок, — сказал он. — Возможно. — Тэхен улыбнулся снова — криво, жестоко. — Но ты не уйдёшь. Потому что тебе нравится. Ты, Чон Чонгук, любишь, когда тебя унижают. Иначе зачем бы ты прислал голые фотки своему начальнику? Чонгук открыл рот, закрыл. Развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Тэхен остался один. Он постоял несколько секунд, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Потом медленно выдохнул. Губы дрожали — страх, возбуждение, триумф. Он подавил это. Спрятал глубоко, туда, где жили все его настоящие чувства — в подвал с железной дверью, которую никто никогда не открывал. «Ты чудовище, Ким Тэхен», — сказал он себе. «Знаю», — ответил он себе.

***

Через час Тэхен был в офисе. Рубашка отглажена. Волосы уложены. От него пахло так же, как всегда — дорогой парфюм, свежесть, холод. Секретарша на ресепшене улыбнулась ему, и он кивнул в ответ — вежливо, ровно, как робот. — Доброе утро, господин Ким. — Доброе. Он прошёл в кабинет. Сел за стол. Открыл ноутбук — 127 писем. Начал разбирать. В одиннадцать позвонила девушка. — Привет, — голос у неё был мягкий, тёплый. Тэхен ненавидел его. Нет, не её. Голос. Потому что этот голос требовал от него чего-то, чего он дать не мог. — Ты в порядке? Ты не отвечал всю ночь. — Был занят, — сказал Тэхен. — Проект. — Ах да... ты говорил. — Пауза. Она никогда не давила. Это бесило. Если бы она давила, он мог бы её ненавидеть. А так — оставалось только презирать за слабость. — В пятницу как обычно? В семь? — Да. — Я тебя люблю, — сказала она. И тут же, словно испугавшись: — Прости, что говорю это по телефону. Просто... ты вчера не ответил, и я... — В пятницу, — перебил Тэхен. — Пока. Он нажал отбой. И продолжил работать. Пальцы летали по клавиатуре. Цифры сходились. Графики строились. Никто из сотрудников, заглядывавших в кабинет в течение дня, не заметил бы ничего странного. Спокойный, собранный, эффективный. Идеальный начальник. Холодный сука. Но если бы кто-то заглянул в его телефон... Там лежала фотография, которую он не удалил. Та самая. Татуированные руки. Родинка у таза. Тэхен смотрел на неё в обеденный перерыв, когда никто не видел. Увеличил. Рассматривал шрамы на костяшках. Считал их. Восемь. Нечётное. Всё так же бесило. «Ты вернёшься», — сказал он Чонгуку. Он знал, что вернётся. Чонгук был предсказуем в своей непредсказуемости. Он был гордый, упрямый, своевольный — поэтому он обязательно захочет доказать, что Тэхен не прав. Что это он, Чонгук, контролирует ситуацию. Что это он сверху. Тэхен улыбнулся уголками губ. «Идиот», — подумал он с нежностью, от которой самому стало тошно.

***

Вечером он поехал домой. Зашёл в пустую квартиру. В спальне всё ещё пахло Чонгуком — потом, табаком, дешёвым гелем для душа с запахом «морской бриз». Тэхен открыл окно. Проветрил. Сменил простыни. В мусорном ведре нашел презерватив — использованный, завязанный узлом. Брезгливо, двумя пальцами, выбросил. Вымыл руки. Три раза. Потом сел на диван. Взял телефон. Открыл чат с Чонгуком. Сообщений не было. Чонгук молчал. Это бесило. Тэхен хотел, чтобы Чонгук написал первым — чтобы снова почувствовать власть, чтобы подтвердить, что он, Тэхен, всё ещё контролирует ситуацию. Но Чонгук не писал. Тэхен пролистал их переписку за последние три месяца. Рабочие вопросы. Распоряжения. Ни одного лишнего слова. И вдруг — вчерашнее: фотография. Всё остальное удалено. Он нашёл номер Чонгука. Нажал «вызов». Сбросил, не дожидаясь гудка. «Нет, — сказал он себе. — Ты не будешь ему звонить. Ты не будешь писать. Ты — лёд. Лёд не тает. Лёд ждёт». Через час пришло сообщение. Не от Чонгука. От неё. «Тэхени, я купила нам билеты в театр на субботу. Ты же не против?» Он набрал: «Хорошо». Отправил. Потом встал, прошёл в ванную, посмотрел на себя в зеркало. На шее — синяк. Засос. Вчерашний. Чонгук оставил там метку, которую не скрыть воротником рубашки. Тэхен провёл пальцами по фиолетовому пятну. — Дурак, — сказал он зеркалу. Непонятно, к кому обращаясь.

***

В три часа ночи Чонгук написал. Всего одно слово: «Спишь?» Тэхен смотрел на экран три минуты. Сердце колотилось где-то в горле. Ему хотелось ответить сразу — «Нет», «Приезжай», «Я скучал по твоим рукам». Вместо этого он убрал телефон в ящик тумбочки, лёг на спину и уставился в потолок. «Лёд не отвечает на сообщения в три ночи, — подумал он. — Лёд спит». Но он не спал. Через десять минут телефон завибрировал снова. Тэхен не выдержал. Достал. «Я знаю, что ты не спишь. Ты же параноик. Ты даже спишь с одним открытым глазом». Тэхен сжал зубы. Написал: «Ты не уволен. Выходи на смену в понедельник». «Ебать щедрость. А поцеловать?» «Отвали». «Сам отвали. Ты первый позвонил, я видел пропущенный. Ты хотел мне позвонить, босс. Скучал по моему голосу?» Тэхен удалил историю звонков. Поздно. Чонгук уже видел. «Я случайно нажал». «Врёшь. Ты вообще никогда ничего случайно не делаешь. Ты каждую хуйню просчитываешь. Даже то, как дышишь». «Чонгук, иди спать». «Приезжай». «Что?» «Приезжай ко мне. Я не сплю. Я голодный. И один. И у меня стояк. Я жду тебя. Адрес скину». Тэхен закусил губу. Почувствовал, как кровь приливает к щекам, к паху, к кончикам пальцев. Нет. Нет. Он не поедет. Он взрослый мужчина, у него есть девушка, у него есть репутация, у него есть... «Я не приеду», — написал он. Через минуту пришла фотография. Чонгук снова в зеркале. На этот раз лицо почти видно — только половина, от носа и ниже. Губы разбитые, ухмылка наглая, на шее — свежие царапины. Его царапины. Тэхена. Он оставил их прошлой ночью, когда вцепился в Чонгука в момент оргазма. На фото Чонгук стоит в одних боксерах, член выпирает, на заднем плане — дешёвый матрас, пустые бутылки и стены в граффити. «Твой адрес я и так знаю», — добавил Чонгук. — «Я не раз там был. Помнишь? На совещаниях я сидел и смотрел на твои губы. Я кончал в туалете твоего офиса, думая о том, как засуну тебе в рот». Тэхен выключил телефон. Положил на грудь. Чувствовал, как вибрирует каждое новое уведомление. «Ты не приедешь — я приеду сам. Через полчаса. Буду стучать в дверь, пока соседи не вызовут полицию. И ты откроешь. Потому что ты хочешь меня так же сильно, как я тебя. Просто ты — сука, которая не умеет признаваться». Тэхен закрыл глаза. Через двадцать минут он был в машине. Ехал в другой конец города. Он ехал туда, где пахло жареной курицей и безнадёгой. Он не знал, зачем едет. Знал. Знал, что проиграл этот раунд. Но утром снова наденет маску льда, и никто не догадается, что внутри — сплошной огонь. Он припарковался у обшарпанной многоэтажки. Набрал: «Я внизу». Через минуту сверху, с пятого этажа, выглянула растрёпанная голова. Чонгук. Улыбнулся. Махнул рукой. Дверь подъезда была сломана. Тэхен поднялся пешком. Толкнул дверь квартиры — она открылась. Чонгук стоял на пороге. Голый. Абсолютно. Татуировки плясали в тусклом свете единственной лампочки. Член уже твёрдый, влажный на головке. — Ты пришёл, босс, — сказал Чонгук. И голос его был низким, ласковым, почти нежным — от этого становилось страшнее, чем от крика. — Я знал, что ты придёшь. Потому что ты мой. Даже если сам себе в этом не признаёшься. Тэхен шагнул внутрь. Дверь за ним захлопнулась. — Ты заплатишь за эту ночь, — сказал он. — Завтра на работе я сделаю из тебя фарш. — Завтра, — Чонгук потянулся к его ремню, ловко расстегнул одной рукой, — будет завтра. А сейчас сними рубашку, босс. И не вздумай молчать. Я хочу слышать, как ты кончаешь от моего имени. Тэхен не сопротивлялся. Он знал, что проиграл — но в этом проигрыше была свобода, которой он никогда себе не позволял. «Завтра я снова стану льдом, — подумал он, когда губы Чонгука накрыли его рот. — А сегодня... сегодня я просто хочу гореть». И он горел. Всю ночь. А утром, в 6:47, проснулся первым. Оделся. Ушёл, не попрощавшись. Сел в машину. Посмотрел на себя в зеркало заднего вида — помятый, с засосами, с красными глазами. Достал телефон. Девушка написала: «Доброе утро, любимый. Пятница скоро. Я соскучилась». Тэхен набрал: «Я тоже соскучился». Отправил. И улыбнулся. Холодно. «Лёд не тает. Лёд просто учится гореть так, чтобы никто не заметил пожара».

***

«Ревность не дышит — она задыхается, но не умирает. Она просто ждёт, когда ты ослабишь хватку».

***

Чонгук проснулся в десять утра от того, что его квартира пахла пустотой. Он знал этот запах. Так пахло, когда кто-то был здесь минуту назад — горячее тело, чужое дыхание, испарившаяся влага — а теперь остался только холодный пепел на простынях. Тэхен ушёл. Конечно, ушёл. Чонгук не ждал другого — не от этого человека. Но каждый раз, когда он открывал глаза и не находил рядом твёрдого, напряжённого тела, которое всю ночь извивалось под ним, в груди что-то сжималось. Не боль. Не обида. Зуд. Ломка. Как будто у него отняли иглу с наркотиком на полпути. Он потянулся к телефону. Ни одного сообщения. — Сука, — выдохнул Чонгук беззлобно. Почти с уважением. Он знал, что Тэхен не напишет. Не позвонит. Будет делать вид, что ничего не было. А ночью снова приедет — или заставит Чонгука приехать к нему. Этот человек не умел просить. Он просто создавал пустоту такой формы, что в неё можно было только упасть. Чонгук закурил прямо в постели. Пепел стряхивал на пол. Плевать. Он прокручивал в голове их последнюю встречу. Тэхен в его дешёвой квартире — белая рубашка, запонки, запах денег, и этот взгляд, когда Чонгук взял его за волосы и толкнул на колени. Он сдался? Нет. Тэхен никогда не сдавался. Он просто позволял. Как будто давал Чонгуку поиграть в контроль, зная, что в любой момент может щёлкнуть пальцами — и всё перевернётся. — Чёртов псих, — пробормотал Чонгук, выпуская дым в потолок. Его телефон завибрировал. Сердце пропустило удар — но это была не Тэхен. Друзья звали на ночную гонку. Чонгук набрал: «Приеду». И добавил: «Девушки будут?» Будут. Всегда были. Красивые, лёгкие, ни к чему не обязывающие. Раньше Чонгук брал их с лёгкостью — одну, двух, иногда трёх за ночь. Ему нравилось смотреть, как они смотрят на его татуировки. Как проводят пальцами по шрамам. Как шепчут: «Ты такой грубый». Сейчас он представил, что одна из них проведёт рукой по его груди, и внутри всё сжалось от отвращения. «Не то», — подумал он. — «Не тот цвет кожи. Не тот запах. Не та реакция в глазах». Он раздавил сигарету о стену. Оставил чёрное пятно. «Ты попал, Чонгук. Ты попал так, что не вылезешь. И самое страшное — тебе не хочется вылезать».

***

В понедельник Чонгук появился в офисе с таким видом, будто собирался кого-то убить. Чёрная футболка, обтягивающая грудь, джинсы с дырками на коленях, кожаная куртка на плечах — он выглядел как хулиган, которого по ошибке пустили в храм. Сотрудники косились. Кто-то с презрением, кто-то — особенно женщины — с интересом, который Чонгук обычно не замечал. Но сегодня заметил. Потому что за стеклянной стеной кабинета сидел Тэхен и смотрел на него через монитор. Чонгук не поздоровался. Прошёл на своё место, бросил рюкзак на стол, плюхнулся в кресло, задрав ноги на столешницу. Наушники в уши — музыка на полную громкость, чтобы не слышать, как Тэхен его игнорирует. Но Тэхен не игнорировал. Через пять минут пришло сообщение: «Ноги убери со стола. Это не бар». Чонгук усмехнулся. Убрал. Написал: «А где бар? Пригласишь?» Ответа не было. Чонгук мысленно послал его нахуй и уставился в экран, делая вид, что работает. Но он чувствовал взгляд Тэхена. Тот умел смотреть так, что кожа горела. Чонгук не оборачивался — принципиально. Пусть смотрит. Пусть давится своей холодной слюной. В обеденный перерыв Чонгук вышел курить на пожарную лестницу. Там его и нашла Мина — секретарша с третьего этажа, та самая, которая каждое утро приносила Тэхену кофе. — Чонгук, — она улыбнулась, поправляя юбку. Слишком короткую. Слишком нарядную для рабочего дня. — Ты сегодня такой... злой. Всё в порядке? Чонгук глянул на неё из-под чёлки. Красивая. Глаза блестят, губы накрашены. Она стояла слишком близко — явно хотела, чтобы он заметил. — В полном, — коротко ответил он, затягиваясь. — Может, поужинаем сегодня? — она набралась смелости. — Я знаю одно место... Чонгук уже открыл рот, чтобы послать её вежливо, но не слишком, как вдруг заметил движение в окне. Тэхен. Стоял у стекла своего кабинета и смотрел. Смотрел прямо на них. Лицо — каменное. Но в глазах что-то полыхнуло — так быстро, что Чонгук подумал, не привиделось ли. И Чонгук, сука, не удержался. — Давай, — сказал он Мине, улыбнувшись той самой улыбкой, от которой у девушек подкашивались колени. — В семь. Я заеду. Мина аж засветилась. Закивала, что-то залепетала про адрес и убежала, счастливая. Чонгук посмотрел на окно Тэхена. Тот уже отвернулся. Но его пальцы — Чонгук видел — сжимали ручку кресла так, что костяшки побелели. «Ага, — подумал Чонгук с мрачным удовлетворением. — Значит, ты всё-таки смотришь. Значит, не всё равно». Он докурил и вернулся в офис. Когда проходил мимо кабинета Тэхена, дверь была открыта — специально. Тэхен сидел, уткнувшись в ноутбук, и не поднял головы. — Босс, — Чонгук остановился в дверях, засунув руки в карманы. — Я сегодня уйду пораньше. У меня свидание. Тэхен поднял глаза. Холодные. Пустые. — Ты отработаешь полный день, — сказал он ровно. — Свидания не входят в твой трудовой договор. — А секс с боссом входит? Тэхен не моргнул. — Если ты планируешь продолжать работать в моей компании, советую держать язык за зубами. — А если я планирую другое? — Чонгук склонил голову. — Уволить меня не выйдет, ты сам это знаешь. Убьёшь? Тоже нет. Так что мы в тупике, босс. Я буду ходить на свидания. Буду трахать, кого захочу. А ты будешь сидеть в своей стеклянной клетке и смотреть. — Иди работай, Чонгук. Чонгук усмехнулся. Ушёл. Но перед тем, как скрыться за углом, бросил через плечо: — Кстати, Мина очень милая. Сиськи хорошие. Думаю, ей понравится свидание. Он не видел, как Тэхен сломал ручку. Слышал только хруст пластика.

***

Чонгук не поехал на свидание с Миной, потому что этого свидания не было. Чонгук соврал. Конечно, соврал. Он пришёл в бар один, напился до чёртиков и всю ночь представлял, как Тэхен сидит в своей пустой квартире и ждёт его сообщения. Но Тэхен не писал. Чонгук психанул. Напился сильнее. В три часа ночи набрал его номер. — Алло, — голос Тэхена был ясным, как у человека, который не спал и даже не ложился. — А я ей не позвонил, — выпалил Чонгук, заплетающимся языком. — Мине. Ну, сиськи. Я соврал. Не было никакого свидания. Я в баре один. И всё думаю... думаю, как ты там. — Ты пьян, — констатировал Тэхен. — А ты один, босс. И не спишь. Потому что ждёшь моего звонка. Признайся, ждёшь? — Я работаю, — сухо ответил Тэхен. — В отличие от некоторых. — Работаешь, ага. В три ночи. — Чонгук икнул, привалился к стойке. — Ты ревнуешь. Я же видел. Как ты смотрел на меня с Миной. Как ручку сломал. Я видел, босс. Ты ревнуешь, хоть и строишь из себя лёд. — Не путай ревность с раздражением от твоего идиотского поведения, — отрезал Тэхен. — А я ревную, — вдруг признался Чонгук, и голос его дрогнул. Пропала наглая усмешка. Осталась только правда, пьяная и уродливая. — Когда ты с ней. С девушкой своей. Когда она пишет тебе эти свои «спокойной ночи, милый», я... я хочу разбить твой телефон. Я хочу прийти и выкинуть её вещи из твоей квартиры, которых там нет, ты же умный, ты ничего не хранишь у себя... но я всё равно хочу. Это не любовь, Тэхен. Я не знаю, что это. Но это хуже. Это как будто меня привязали к тебе, а конец верёвки ты держишь. И каждый раз, когда ты уходишь к ней, верёвка натягивается так, что кишки выворачивает. Тишина. В баре играла медленная музыка. Кто-то смеялся за соседним столиком. — Чонгук, — сказал Тэхен после долгой паузы. Голос его сел. — Ты пьян. Завтра ты не вспомнишь этого разговора. — Вспомню, — упрямо сказал Чонгук. — Я всё помню. Каждое твоё слово. Каждый взгляд. Ты сказал, что я вернусь. Я вернулся. Ты сказал, что будешь ждать. Ты ждёшь. Но ты никогда не скажешь, что... — он запнулся. — Что тебе тоже больно. Что ты тоже ревнуешь, когда я с другими. Даже когда просто разговариваю с женщинами. Я вижу, как ты сжимаешь челюсть. Ты думаешь, я не замечаю? Я всё замечаю, босс. Потому что я смотрю на тебя так же, как ты на меня. Постоянно. С утра до ночи. Это пиздец. — Чонгук, — голос Тэхена стал тише. Почти шёпот. — Не надо. — Чего не надо? — Не надо говорить это вслух. Потому что если я признаю, что ты прав, то... — Тэхен замолчал. Чонгук слышал его дыхание — прерывистое, ломаное. Не ледяное. Живое. — То я должен буду что-то с этим сделать. А я не могу. Не хочу. Я не оставлю её. И тебя не оставлю. Я буду... я буду разрываться, пока не сдохну. А ты будешь страдать и притворяться, что тебе всё равно. И это будет продолжаться, пока мы оба не превратимся в пепел. — Звучит как план, — Чонгук усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — В пепел так в пепел. Я согласен. — Ты дурак. — Я дурак, босс. — Чонгук допил виски. — Приезжай. Пожалуйста. — Нет, — ответил Тэхен. — Сегодня нет. Я с ней. В смысле... она здесь. Спит в гостевой спальне. Я не могу. Чонгук замер. Сердце ухнуло в пятки. — Она у тебя? В доме? — Да. Приехала без предупреждения. Сказала, что соскучилась. Я не мог отказать. — Ты мог отказать, — голос Чонгука стал металлическим. — Ты просто не захотел. — Чонгук... — Не зови меня так, когда она в твоей постели. Гостевой? Врёшь, наверное. Вы спите вместе, да? Ты её трахаешь? Так же, как я тебя? Или по-другому? — Чонгук уже не контролировал себя. Слова лились ядовитым потоком. — Нежненько, наверное. Со свечками. «Я тебя люблю, милая». Пиздец, Тэхен. Ты просто больной ублюдок. — Да, — сказал Тэхен. Просто. Без оправданий. — Я больной ублюдок. И ты тоже. Поэтому мы и нашли друг друга. Чонгук сжал телефон так, что экран треснул. — Я ненавижу тебя, — выдохнул он. — Я знаю. — И я всё равно приеду завтра. И ты откроешь. — Знаю. — Потому что у меня есть ключи. — Знаю, Чонгук. — Спокойной ночи, сука. — Спокойной ночи. Чонгук сбросил вызов. Посидел, уронив голову на стойку. Бармен покосился, но не подошёл. Чонгук не плакал. Он не умел плакать. Но внутри всё выло — глухо, по-звериному, так, что хотелось разбить чью-нибудь морду. «Это не любовь, — думал он. — Это одержимость. Это болезнь. Это когда ты знаешь, что человек тебя уничтожит, но всё равно возвращаешься за новой дозой». Он поднял голову. Посмотрел на свои руки — татуированные, грубые, с восемью шрамами на костяшках. Тэхен считал их. Тэхен запомнил. Почему это вдруг стало важно? «Потому что он смотрит. Он видит. Никто никогда так не смотрел». Чонгук встал. Бросил деньги на стойку. Вышел на улицу — холодный ветер ударил в лицо, но не отрезвил. Он сел на мотоцикл, завёл, поехал к чёртовой матери на другой конец города. Не к Тэхену. В гаражи. К своим. К тем, кто не задаёт вопросов. Но всю ночь перед глазами стояли ледяные глаза и белая рубашка.

***

Утром Тэхен приехал в офис с синяками под глазами. Никто не заметил — кроме Чонгука. Чонгук заметил всё: как он похудел за неделю, как его пальцы дрожат, когда он берёт кофе, как он смотрит в телефон и удаляет сообщения, даже не читая. Чонгук сидел за своим столом и смотрел. Ждал. Сегодня он не шутил. Не подкалывал. Просто ждал, когда Тэхен поднимет взгляд. Тэхен поднял. На секунду. В глазах — усталость и что-то ещё. Что-то, что Чонгук не умел называть. «Виновность? Тоска? Голод?» Он не знал. И не хотел знать. В обед Чонгук вышел на лестницу — и увидел, что Тэхен уже там. Стоит у окна, сжимая в пальцах сигарету. Тэхен не курил. Никогда. Чонгук замер. — С какого перепоя? — спросил он, подходя ближе. — Учусь у лучших, — ответил Тэхен, не глядя. Пальцы дрожали — сигарета выпала. Чонгук поймал её в воздухе. Затушил о стену. — Брось, — сказал он тихо. — Ты не курильщик. — Я много чем не был, пока не встретил тебя, — сказал Тэхен. И вдруг развернулся. Взял Чонгука за лицо — резко, жадно — и поцеловал. Прямо на лестнице. Посреди белого дня. Где любой мог зайти. Чонгук обалдел на секунду — а потом ответил. Грубо, зубами, вжимая Тэхена спиной в стену. Руки шарили по чужой спине, сминали рубашку, лезли под ткань. Тэхен стонал ему в рот — тихо, сдавленно, ломая весь свой ледяной фасад. — С ума сошёл? — выдохнул Чонгук, отрываясь. — Нас увидят. — А ты боишься? — Тэхен улыбнулся криво, безумно. — Ты, который послал голые фото начальнику? — Ты не в себе. — Да, — согласился Тэхен. — Не в себе. С тех пор как... — он не договорил. — С тех пор как я? — Чонгук договорил за него. И вдруг его глаза потемнели. — А знаешь, что? Меня сегодня пригласили на свидание. Правда на этот раз. Знакомая девушка. Красивая. Волосы длинные, тату на спине. Сказала, что ей нравятся такие, как я. Тэхен замер. Челюсть сжалась. — Иди, — сказал он пустым голосом. — И пойду. — Чонгук отступил на шаг. Поправил футболку. — А ты сиди в своём кабинете и представляй, как я её трахаю. Так же, как тебя. Или по-другому. Ты же любишь это. Страдать. Ревновать. Не признаваться. Это твой фетиш, босс. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. А Тэхен остался стоять у стены, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось так, что казалось, рёбра треснут. «Я не брошу её, — думал он о девушке. — Я не могу. Она — моя нормальность. Моя маска. Без неё я рассыплюсь». «Я не откажусь от него, — думал он о Чонгуке. — Я не могу. Он — моя правда. Моя боль. Без него я задохнусь». И между этими двумя «не могу» не было места для выбора. Только вечное колебание, только качели, которые поднимали его в небо и швыряли в ад. «Одержимость не спрашивает разрешения. Она просто есть. Она дышит твоим лёгкими. Бьётся твоим сердцем. И умирать она будет только вместе с тобой».

***

Вечером Тэхен не пошёл ни к девушке, ни к Чонгуку. Он поехал в офис пустой и сидел в темноте, глядя на монитор. На экране — та самая фотография. Татуированные руки. Родинка у таза. Он увеличил снимок. Рассмотрел каждую линию. Каждый шрам. — Чон Чонгук, — прошептал он в пустоту. — Что ты со мной сделал? Телефон завибрировал. Чонгук: «Я не пошёл на свидание. Забил на неё. Лежу дома, дрочу на твои фото. На те, где ты спишь. Да, я делал фото, пока ты спал. У тебя ресницы длинные. И ты всхрапываешь. Всё ещё ненавижу тебя». Тэхен: «Я знаю». Чонгук: «И ты меня ненавидишь?» Тэхен долго смотрел на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. «Ненавижу» — слишком просто. «Люблю» — слишком сложно. Между ними была бездна, которую не описать словами. Он написал: «Я ненавижу то, что ты делаешь со мной. Я ненавижу, что не могу остановиться. Я ненавижу, что ты единственный, кто видит меня настоящего. И за это я, наверное, никогда тебя не прощу». Чонгук: «Достаточно. Приезжай». Тэхен не поехал. Чонгук приехал сам. Через час. С ключами. Застал Тэхена в офисном кресле — спящего, с телефоном в руке. На экране всё ещё горела фотография. Чонгук постоял, глядя на него. Потом накрыл чужим пиджаком. Лёг рядом на пол — грязный, неудобный, но тесно. Положил голову на колени Тэхену. Закрыл глаза. — Спи, босс, — прошептал он. — Я посторожу. От тебя самого. И они оба спали так до утра — начальник и байкер, лёд и пламя, одержимость, которая не смела назвать себя любовью, но была чем-то гораздо более страшным. «Бывает связь, которую не разорвать. Не потому, что она крепкая. А потому, что она проросла сквозь кости. Вырезать — значит, умереть».