Favillae Regiminis

«Ты думаешь, что ты один гордый? Нет, я тоже дохуя гордый. Просто я лучше умею притворяться, что мне не больно».

***

Понедельник, утро. Планёрка в большом конференц-зале. Тэхен стоял во главе стола — идеальная рубашка, идеальная осанка, идеальное лицо, за которым ничего не было. Рядом с ним, чуть позади, стояла девушка. Невеста. Она улыбалась, сжимая его руку. На её безымянном пальце блестело кольцо — бриллиант, три карата, идеальная огранка. — Я хочу поделиться с вами радостной новостью, — голос Тэхена был ровным, как зеркальная гладь. — Мы с моей девушкой решили пожениться. Свадьба через три месяца. Все приглашены. Офис взорвался аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то кричал «поздравляем», Мина вытирала слёзы умиления. Тэхен улыбался — той дежурной улыбкой, которая не достигала глаз. И не смотрел в угол зала, где стоял Чонгук. Чонгук, который пришёл на планерку в рваных джинсах и футболке с черепом, с сигаретой за ухом, с красными глазами после бессонной ночи. Он не аплодировал. Он просто смотрел на Тэхена, а потом перевёл взгляд на кольцо. На её пальце. На её счастливое лицо. И улыбнулся. Широко, нагло, беззаботно — той улыбкой, которую отрепетировал перед зеркалом в три часа ночи, когда понял, что Тэхен не ответил на «я люблю тебя». — Ахуенно, босс! — крикнул Чонгук, перекрывая шум. — Поздравляю! Надеюсь, на свадьбе будет открытый бар. И стриптиз. Я сам станцую, если позовёте. Все засмеялись. Кто-то похлопал его по плечу. Чонгук послал воздушный поцелуй невесте — та смущённо улыбнулась. Тэхен наконец посмотрел на Чонгука. Одна секунда. Две. В его глазах — пустота, лёд, за которым пряталась такая боль, что Чонгук почти пожалел его. Почти. — Спасибо, Чонгук, — сказал Тэхен. — Я учту твои пожелания. Они не смотрели друг на друга до конца планерки. Тэхен — в свои бумаги, Чонгук — в окно, за которым начинался новый день. Тот самый день, когда всё стало окончательно. «Ты женишься, — думал Чонгук. — Ты выбрал её. Ты выбрал правильную, удобную, чистую жизнь. А я останусь здесь, в твоём офисе, и буду делать вид, что мне насрать». После планерки Чонгук зашёл в курилку, достал сигарету, но не закурил. Сжимал её в пальцах, пока она не сломалась. Потом закурил другую. Руки дрожали. — Ты в порядке? — спросил Дэхён, заглядывая внутрь. — В полном, — Чонгук выпустил дым в потолок. — Просто подумал, что на свадьбе надо будет надеть что-то приличное. А у меня только кожаная куртка и джинсы с дырками. — Возьмёшь у меня костюм, — Дэхён хлопнул его по плечу. — Ты чего такой кислый? Босс женится — это же круто. Меньше будет на нас орать. — Ага, — Чонгук улыбнулся. — Круто. Он затушил сигарету, выбросил и пошёл к себе. По дороге столкнулся с Тэхеном в коридоре — тот выходил из туалета. Они оказались лицом к лицу. Никого рядом. — Поздравляю, — сказал Чонгук, не глядя в глаза. — Спасибо, — ответил Тэхен, тоже глядя куда-то в сторону. Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как патока. — Ты мог бы мне сказать, — тихо произнёс Чонгук. — Не при всех. По-человечески. — А это что-то изменило бы? — спросил Тэхен. — Нет, — Чонгук усмехнулся. — Наверное, нет. Всё равно бы хуёво. Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Тэхен прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Ему хотелось закричать, догнать, схватить за руку, сказать: «Это не по-настоящему, это просто маска, я не хочу на ней жениться, я хочу тебя». Вместо этого он выпрямился, поправил галстук и пошёл в кабинет — делать вид, что работает. «Гордость — это гроб, в котором мы хороним себя заживо. И мы сами сколачиваем крышку».

***

Чонгук ненавидел знакомиться с новыми людьми. Ему было плевать на имена, должности, биографии. Но когда во вторник в офис вошёл высокий бледный парень с серебряными волосами и узкими глазами, которые смотрели так, будто знали о тебе всё ещё до того, как ты открыл рот, Чонгук замер. — Мин Юнги, — представился тот, протягивая руку. — Новый финансовый аналитик. Перевёлся из филиала в Пусане. — Чон Чонгук, — ответил Чонгук, пожимая чужую ладонь. Рука у Юнги была холодной, но пальцы сильные. — Байкер, хулиган и лучший сотрудник этого гадюшника. Юнги улыбнулся — криво, с ленцой, как будто всё вокруг его немного забавляло. — Интересное резюме, — сказал он. — А я играю на пианино, сплю по шестнадцать часов и ненавижу людей. Думаю, мы сработаемся. Чонгук рассмеялся — в первый раз за неделю, по-настоящему, запрокидывая голову. Юнги смотрел на него с лёгким любопытством, как кот, который нашёл новую игрушку. — Ты странный, — сказал Чонгук. — Ты тоже, — ответил Юнги. — Поэтому нам будет весело. Они разговорились в обеденный перерыв. Юнги оказался тем ещё типом — молчаливым, язвительным, с очень чёрным чувством юмора. Он не лез в душу, не задавал лишних вопросов, просто сидел рядом и слушал, как Чонгук рассказывает про очередную драку в баре. — У тебя лицо разбито, — заметил Юнги, кивая на синяк под глазом. — Опять подрался? — Ага. С жизнью, — Чонгук отмахнулся. — Проиграл. — Жизнь обычно выигрывает, — философски заметил Юнги. — Но ты хотя бы красиво проигрываешь. Чонгук покосился на него. Новый сотрудник был симпатичным — в своей бледной, почти болезненной красоте. Губы тонкие, но изгиб улыбки обещал что-то запретное. И взгляд — такой глубокий, что хотелось утонуть. Но Чонгук не хотел тонуть. Он уже утонул в других глазах. Чёрных, ледяных, которые смотрели на него сейчас из кабинета начальника. Тэхен стоял у окна, скрестив руки на груди, и наблюдал за ними. Издали. Сверху. Как бог, который не вмешивается, но судит. «Смотри, — подумал Чонгук. — Смотри, как я смеюсь с другим. Как мне хорошо без тебя. Хотя на самом деле — нет». Он наклонился к Юнги, специально медленно, почти интимно, и что-то прошептал на ухо — какую-то глупость про то, что у начальника новая рубашка уродская. Юнги хмыкнул. А Тэхен за стеклом сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном. Чонгук видел это. И наслаждался. «Больно тебе, босс? А мне каково? Когда ты при всех объявляешь о свадьбе, а я должен хлопать и улыбаться?» Он не отводил взгляда от окна кабинета, пока не увидел, как Тэхен отвернулся и сел за стол, уронив голову на руки. — Ты с ним что, трахался? — внезапно спросил Юнги. Чонгук поперхнулся кофе. — Чего? — С боссом, — Юнги кивнул в сторону кабинета. — Он смотрит на тебя так, будто ты разбил его любимую кружку. А ты на него — как пёс, которого бросили на трассе. Вопрос риторический, можешь не отвечать. — Ты ахуел? — Чонгук покраснел — впервые за долгое время. — Нет, просто внимательный, — Юнги пожал плечами. — Не боись, я никому не скажу. У меня свои тараканы. Он встал, отряхнул брюки — идеально сидящие, дорогие, совсем не в стиле офисного планктона — и посмотрел на Чонгука сверху вниз. — Если хочешь его позлить — я не против пофлиртовать. Но если хочешь просто отвлечься — я тоже не против, — Юнги улыбнулся уголками губ. — У меня нет никого. И у тебя, судя по всему, тоже. Только призрак бывшего любовника, который женится на бабе. — Ты не в своём уме, — выдохнул Чонгук. — Это точно, — согласился Юнги и ушёл, оставив после себя запах сандалового дерева и сигарет. Чонгук остался сидеть, чувствуя, как внутри что-то шевелится. Не к Юнги — к тому, что тот сказал правду. Тэхен смотрел. Ревновал. Но молчал. «Сука, — подумал Чонгук. — Если ты ревнуешь, почему не остановишь меня? Почему не подойдёшь, не скажешь «он мой»?» Потому что гордость. Потому что он — Тэхен. Потому что он уже выбрал.

***

Через неделю они с Юнги поцеловались. Это случилось в пятницу вечером, когда офис опустел. Чонгук задержался, чтобы доделать отчёт — на самом деле просто не хотел возвращаться в пустую квартиру, где стены помнили голос Тэхена. Юнги тоже «случайно» остался — под предлогом сверки цифр. Они сидели в подсобке, пили кофе из автомата, и Юнги рассказывал, как учился играть на пианино в музыкальной школе, а его преподовательница била линейкой по пальцам за каждую ошибку. — Теперь я ненавижу музыку, — сказал Юнги, глядя в кружку. — И всех, кто заставляет меня что-то чувствовать. — Сочувствую, — буркнул Чонгук. — Не надо, — Юнги поднял глаза. — Тебе бы самому посочувствовать. У тебя такой вид, будто ты носишь в себе мёртвого человека. Чонгук хотел огрызнуться, но не успел — Юнги наклонился и поцеловал его. Нежно, медленно, с привкусом кофе и горечи. Губы у Юнги были мягкими, неуверенными — совсем не такими, как у Тэхена, которые всегда требовали, брали, кусали. Юнги целовал так, будто спрашивал разрешения. Чонгук ответил — механически, без огня. Потом отстранился. — Извини, — сказал он. — За что? — Юнги не выглядел расстроенным. — За то, что поцеловал не того человека? — Откуда ты знаешь? — Ты целуешься как робот, — усмехнулся Юнги. — Без души. Будто проверяешь, работает ли программа. Не работает. С ним — работает. Только его. Чонгук молчал. — Я не обижаюсь, — добавил Юнги, вставая. — Я, собственно, и не рассчитывал. Ты слишком сломан для меня. И я слишком ленив, чтобы чинить. Он вышел из подсобки, оставив дверь открытой. Чонгук сидел, прижимая ладони к лицу. «Почему я не могу его забыть? Почему даже чужой поцелуй не помогает?» Он достал телефон. Открыл чат с Тэхеном. Последнее сообщение было от той ночи: «Спокойной ночи, босс». И больше ничего. Тэхен молчал. Чонгук тоже. Он набрал: «Ты женишься, а я всё ещё люблю тебя. Иди нахуй». Стереть. «Я поцеловал другого. Тебе больно? Мне тоже». Стереть. «Давай встретимся. Один раз. Без неё. Без масок». Стереть. Он убрал телефон в карман, встал, пошёл к выходу. Проходя мимо кабинета Тэхена, заметил свет — тот работал. В три часа ночи. Сидел за столом, сгорбившись, с телефоном в руке. Чонгук постоял несколько секунд, глядя на него через стекло. Тэхен не поднял головы. Наверное, думал о ней. О свадьбе. О будущем, в котором нет места татуированному байкеру. Чонгук ушёл, не попрощавшись. А Тэхен, когда шаги затихли, поднял глаза. На экране его телефона было фото Чонгука — то самое, из туалета. Он смотрел на него уже час. И чувствовал, как внутри всё разрывается на части. «Я женюсь, — думал он. — А я хочу только тебя. Но я не могу это сказать. Потому что если скажу — придётся выбирать. А я не умею выбирать». Он убрал телефон, выключил свет и пошёл домой. К невесте, которая спала в его постели, не зная, что её будущий муж только что дрочил на фотографию другого мужчины. «Мы лжём всем, но хуже всего — когда ложь становится единственной правдой, которую мы себе позволяем».

***

Чонгук старался. Он правда старался. Ходил на свидания — с девушками, с парнями, с Юнги (ещё раз, для проформы). Пил, смеялся, трахался, делал вид, что ему весело. Но когда оставался один — в душе, в постели, на мотоцикле в ночном городе — всё возвращалось. Тэхен. Только Тэхен. Как тот смотрел на него в первой день, когда Чонгук только устроился — холодно, оценивающе, как на дорогую, но бесполезную вещь. Как первый поцелуй в гостиной — жёсткий, голодный, будто Тэхен хотел выпить его досуха. Как он стонал его имя — Чонгук, Чонгук, Чонгук — и это было единственное слово, которое имело значение. А теперь — ничего. Тишина. Лёд. Чонгук сидел на подоконнике своей квартиры, курил и смотрел на звёзды, которых не было видно из-за городских огней. «Ты думаешь, что ты один гордый? — думал он. — Нет, я тоже дохуя гордый. Я не буду бегать за тобой. Я не буду умолять. Ты сделал выбор — живи с ним. А я буду жить своим. И сдохну один, если придётся». Но когда телефон зазвонил в два часа ночи, и на экране высветилось имя «Босс», сердце Чонгука пропустило удар. Он смотрел на экран, пока вызов не сбросился сам. Потом снова зазвонил. И снова. На третий раз Чонгук ответил. — Ты пьян? — спросил он вместо приветствия. — Трезв как стекло, — голос Тэхена был севшим, чужим. — Я… я не знаю, зачем звоню. Просто сижу и думаю о тебе. — А я о тебе, — сказал Чонгук. — Двадцать четыре на семь. Даже когда с другими. Это не проходит. — У меня свадьба через два месяца, — напомнил Тэхен. — Я помню. Я купил костюм. — Не надевай его, — вдруг сказал Тэхен. — Пожалуйста. Не приходи. — Почему? — Потому что если я увижу тебя там, я… — Тэхен замолчал. — Что? — Чонгук прижал телефон к уху сильнее. — Скажи. Скажи хотя бы раз. — Я не могу, — прошептал Тэхен. — Прости. Я не могу. Он повесил трубку. Чонгук смотрел на потухший экран. Потом набрал номер снова — не отвечают. Ещё раз — абонент недоступен. Он не спал до утра. А на следующее утро пришёл на работу с новой татуировкой на руке — маленькой, почти незаметной. Три буквы: «KTH». Инициалы Ким Тэхена. Никто не заметил. Кроме Тэхена. Он увидел, когда Чонгук протягивал документы — рукав футболки задрался, открывая свежую чёрную краску. Они встретились взглядами. Одна секунда. Две. Тэхен ничего не сказал. Чонгук — тоже. Они разошлись по своим местам — как два поезда, которые идут параллельными рельсами, но никогда не встретятся. Только изредка, на перегонах, машинисты высовываются из окон и кричат друг другу то, что никогда не услышат пассажиры. «Я люблю тебя». «Я тоже». «Но я слишком гордый, чтобы свернуть». «И я». Рельсы ведут в разные стороны. А сердце — одно на двоих. «Гордость — это не сила. Это самая красивая и самая смертельная форма слабости. Мы держимся за неё, когда нечего больше держать. А потом падаем, и она разбивается вместе с нами».

***

Юнги наблюдал за ними. Он вообще много наблюдал — это было его суперспособностью. Видеть то, что другие прячут. И он видел, как Чонгук смотрит на Тэхена — волками, голодно, отчаянно. Как Тэхен избегает смотреть на Чонгука — потому что если посмотрит, то не сможет остановиться. Однажды вечером, когда они с Чонгуком курили на пожарной лестнице, Юнги спросил: — Ты сделал тату с его инициалами. Он знает? — Догадывается, — Чонгук выдохнул дым. — А ты знаешь, что он тоже… — Юнги запнулся. — Ладно, неважно. — Что? — Чонгук резко повернулся. — Ничего. — Юнги покачал головой. — Не моя тайна. — Скажи. — Не скажу. Думаю, тебе будет больнее, если узнаешь. А я не хочу делать тебе больно. Ты и так уже ходячая рана. Чонгук схватил его за воротник. — Говори, сука. — Отпусти, — спокойно сказал Юнги. Чонгук отпустил. — Он удалил все твои фото из телефона. Кроме одной. Я видел, когда он оставил телефон на столе. Там папка с паролем. Называется «Ч». И в ней твои старые фотографии. И одна новая — где ты спишь у него на диване. Он её сделал, когда ты не видел. Чонгук замер. — И он каждый день смотрит на неё, — добавил Юнги. — Каждый день, перед тем как уйти домой к невесте. Он плачет. Я видел. Но он никогда тебе этого не скажет, потому что он — это он. А ты не скажешь, потому что ты — это ты. Два гордых идиота, которые предпочтут сдохнуть, чем сделать первый шаг. Юнги затушил сигарету и ушёл, оставив Чонгука одного. Тот стоял на лестнице, сжимая перила так, что костяшки побелели. Новая татуировка под футболкой горела, будто её только что нанесли. «Он удалил все фото, кроме одной. Он плачет. Он… он тоже любит меня?» Но Чонгук не пошёл к Тэхену. Он боялся. Боялся, что если спросит и получит ответ — всё рухнет. Или, наоборот, придётся что-то менять. А менять что-то означало разрушить ту хрупкую конструкцию, которую они оба выстроили из лжи и молчания. «Я не буду первым, — решил Чонгук. — Я не буду тем, кто сдаётся. Пусть он приползёт. Пусть признается. Пусть скажет, что отменит свадьбу, что выберет меня. Только тогда... только тогда я поверю». Он спустился вниз, сел на мотоцикл и уехал в ночь — туда, где не было ни Тэхена, ни Юнги, ни кого-то, кто мог бы заставить его чувствовать. Но чувство было везде. Оно дышало в его груди, пульсировало в татуировке, горело на губах, помнивших поцелуй, который был последним.

***

Тэхен тоже не спал. Он сидел в кабинете, глядя на папку «Ч». На экране — Чонгук, спящий на его диване. Волосы разметались, губы приоткрыты, татуировки блестят в свете ночника. Тэхен провёл пальцами по экрану, как будто мог прикоснуться к нему. «Я люблю тебя, — прошептал он в пустоту. — Я люблю тебя, Чон Чонгук. Но я не могу это сказать. Потому что если скажу — придётся выбирать. А я боюсь. Боюсь потерять тебя, если выберу не так. Боюсь потерять себя, если выберу правильно». Он закрыл папку, запер телефон в ящик и вышел из офиса. На парковке стоял чёрный мотоцикл. Чонгук оставил его здесь — сам ушёл пешком, потому что был пьян. Тэхен подошёл, провёл рукой по кожаному сиденью, ещё хранившему тепло чужих бёдер. — Прости меня, — сказал он мотоциклу. — Прости, что я такой. И ушёл в ночь — один, как и Чонгук. Два гордых сердца бились в унисон, но никогда не встретятся, пока хотя бы одно из них не перестанет бояться. А пока — тишина. Пока — ожидание. Пока — тлеющий пепел контроля, который медленно сжигает их заживо. «Мы ждём чуда, но чудо — это мы сами. Просто мы слишком горды, чтобы это признать».

***

«Мы убиваем себя маленькими смертями: каждым «не люблю» вместо «люблю», каждым шагом к алтарю вместо шага к друг другу. И называем это жизнью».

***

После того ночного звонка они больше не говорили ни слова. Ни о себе. Ни о них. Ни о том, что между ними было. Только работа. Только цифры. Только «доброе утро, господин Ким» и «отчёт на твоём столе, Чонгук». Сухо. Формально. Так, будто они никогда не целовались, не сжимали друг друга в темноте, не шептали имена в момент, когда мир переставал существовать. Тэхен садился в машину и ехал к невесте. Чонгук садился на мотоцикл и ехал к себе. Иногда — к Юнги. Просто пить пиво, смотреть тупые фильмы и молчать. Юнги не задавал вопросов. Юнги вообще умел молчать так, что это становилось лекарством. — Ты изменился, — заметил Юнги однажды, когда они курили на его балконе. — Стал ещё более хмурым. И ты больше не смеёшься. Вообще. — Есть причина, — ответил Чонгук, выпуская дым в ночное небо. — Из-за него? — спросил Юнги, не глядя на него. — Он. Он женится. Юнги медленно повернул голову. В его глазах не было осуждения — только любопытство и какая-то странная нежность. — Я так и думал, — сказал он. — С того дня в подсобке. — И ты всё равно полез ко мне целоваться? — усмехнулся Чонгук. — Я же сказал — я люблю ломаных. В них больше жизни, чем в целых. Чонгук хотел что-то ответить, но передумал. Просто затушил сигарету и спросил: — У тебя есть выпить? — Всегда. Они пили молча. Виски, дешёвый, горький — такой же, как их настроение. Чонгук напился до того состояния, когда язык развязывается, а мозг отключается. И тогда Юнги спросил то, о чём молчал месяц: — Ты ещё любишь его? Чонгук замер. Бутылка застыла у губ. Он смотрел в одну точку на стене, где трещина напоминала очертания татуировки. Потом медленно поставил бутылку, вытер губы тыльной стороной ладони и сказал: — Нет. Не люблю. Уже нет. Ложь. Такая густая, такая прозрачная, что даже сквозь пьяный туман Чонгук чувствовал, как Юнги её раскусил. Но Юнги — на удивление — кивнул. Взял его за руку, сжал пальцы. Холодные, длинные пальцы пианиста. — Хорошо, — сказал Юнги. — Тогда, может, теперь посмотришь на меня? Чонгук посмотрел. Впервые — не сквозь, не мимо, а прямо. Юнги был красивым. Не так, как Тэхен — ледяной и недосягаемый. Юнги был красивым по-другому: усталым, надломленным, с тенями под глазами и шрамами на душе, которые он никому не показывал. Чонгук вдруг понял, что они похожи. Два сломанных человека, которые ищут, на что опереться. — А что, если я не смогу? — спросил Чонгук. — Ничего страшного, — ответил Юнги. — Я подожду. Я умею ждать. И Чонгук позволил себя обнять. Впервые за долгое время — не для секса, не для того, чтобы забыться. Просто так. Просто чтобы почувствовать чужое тепло. Оно было другим — не обжигающим, как у Тэхена, а тёплым, как одеяло, в которое кутаешься зимой. Но внутри всё равно было холодно. «Иногда мы выбираем тех, кто рядом, потому что тот, кто нужен, слишком далеко. Или слишком близко — но за стеклом, которое не разбить».

***

Через месяц Юнги сказал: «Я люблю тебя». Это случилось в его квартире, где стояло старое пианино — единственная вещь, которую он привёз из Пусана. Юнги играл что-то медленное, печальное, и Чонгук сидел на полу, прислонившись спиной к ножкам инструмента, и слушал. Звуки обволакивали, заставляли забыть, где он и кто он. — Чонгук, — сказал Юнги, не переставая играть. — Я люблю тебя. Пальцы замерли на клавишах. Тишина стала оглушающей. — Ты не обязан отвечать, — добавил Юнги, глядя в потолок. — Я просто хотел, чтобы ты знал. Потому что если я умру завтра — а с моим образом жизни это вероятно — пусть у меня будет хотя бы одно честное слово перед смертью. Чонгук молчал долго. Так долго, что Юнги уже пожалел о сказанном. Встал, хотел уйти на кухню — но Чонгук схватил его за запястье, притянул к себе. — Ты дурак, — сказал Чонгук. — Полный идиот. — Знаю. — Ты заслуживаешь кого-то целого. А я — сломанный, разбитый, я ношу в себе человека, которого уже нет. — Я тоже сломанный, — Юнги опустился перед ним на колени, взял его лицо в ладони. — Может, мы соберём друг друга. Или хотя бы склеим по кусочкам. Так, чтобы держалось. Чонгук посмотрел в его глаза — тёмные, глубокие, в которых отражалась его собственная боль. И сказал: — Я попробую. Не обещаю, что получится. Но попробую. Они поцеловались — медленно, осторожно, как будто боялись сломать друг друга. На этот раз Чонгук не думал о Тэхене. Вернее, думал — но отодвинул эту мысль в самый дальний угол, где она могла кричать, но не мешать. Юнги пах сандалом и почему-то дождём. И в этом запахе было что-то родное, почти забытое.

***

Они не спешили. Неделя ухаживаний, неловких касаний, ночей, когда Чонгук оставался у Юнги, но они просто спали — обнявшись, как два котёнка, которые ищут тепло. А потом Юнги сказал: «Трахни меня». Просто, прямо, глядя в глаза. Чонгук усмехнулся — впервые за долгое время искренне. — Ты всегда такой прямолинейный? — Всегда, — ответил Юнги, стягивая футболку. Под ней оказалась бледная кожа, почти прозрачная, с несколькими татуировками — нотами на рёбрах, скрипичным ключом на ключице. — Я не умею ходить вокруг да около. Хочу — беру. Не хочу — ухожу. — А сейчас хочешь? — Посмотри на меня, — Юнги развёл руками. — Дрожу. Потому что боюсь. Но хочу. Чонгук подошёл, провёл ладонью по его груди — холодной, с выступающими рёбрами. Юнги был худым, почти хрупким — совсем не таким, как Тэхен, который весь состоял из острых углов и сжатых мышц. Но в его хрупкости была своя сила. — Ты красивый, — сказал Чонгук. — Знаешь? — Не надо меня жалеть, — ответил Юнги, но в голосе не было злости. — Я не жалею. Я констатирую факт. Он поцеловал его — глубоко, требовательно, укладывая на постель. Юнги выгнулся ему навстречу, царапая спину, шепча что-то неразборчивое. Чонгук был сверху — как всегда, как привык, но в этот раз он не доминировал, не брал силой. Он просто был. Был рядом. Двигался медленно, почти нежно, наблюдая за каждым вздохом Юнги. — Я никогда... — прошептал Юнги, перехватывая его руку. — Я никогда никому не позволял быть сверху. Я всегда был ведущим. Но с тобой... с тобой по-другому. — Почему? — Чонгук замер. — Потому что ты первый, кому я поверил, — ответил Юнги, и в его глазах блеснуло что-то мокрое. — Не предай меня, Чонгук. Пожалуйста. Не делай мне больно. Чонгук не ответил. Потому что знал — он уже причинит боль. Не нарочно, не со зла. Просто потому что его сердце принадлежало другому. И от этого знания становилось тошнотно. Они занимались любовью — если это можно было так назвать. Медленно, почти по-ритуальному. Чонгук входил в него, чувствуя, как Юнги сжимается, как дрожит, как шепчет его имя — Чонгук, Чонгук — с такой надеждой, что у Чонгука разрывалось сердце. Юнги кончил первым — с тихим, сдавленным стоном, вцепившись в плечи Чонгука. Потом Чонгук. И они лежали, переплетённые, в темноте, где не было ни Тэхена, ни свадьбы, ни будущего — только сейчас. — Ты показал мне себя, — сказал Чонгук, гладя его по влажным волосам. — Весь. А я... я не могу. Прости. — Знаю, — ответил Юнги, прижимаясь ближе. — Ты показал мне половину. Может, со временем покажешь и вторую. Или нет. Я готов подождать. Чонгук закрыл глаза. И увидел Тэхена. Тот стоял в дверях, смотрел на них — холодно, пусто, с болью, которую нельзя спрятать. «Прости, — подумал Чонгук. — Прости, что я не могу быть с тобой. Но и без тебя — не могу. Я застрял между вами. И мне никогда не вылезти». «Любовь не выбирает, когда прийти. А когда приходит — не выбирает, кому разбить сердце. Обычно — всем».

***

Тэхен узнал об их отношениях случайно. Он зашёл в курилку — хотел сделать звонок, там было тихо. И услышал голос Мины, которая обсуждала с другой секретаршей: — Ты видела? Чонгук и этот новый, Юнги, кажется, вместе. Я видела, как они целовались на парковке. — Да ладно? А я думала, Чонгук ни с кем не встречается. Он такой... дикий. — А вот и встречается. Говорят, Юнги признался ему месяц назад. И они теперь живут вместе. Тэхен не помнил, как вышел из курилки. Не помнил, как оказался в кабинете. Он просто сидел, глядя в одну точку, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. «Они вместе. Он нашёл кого-то. Он... он больше не мой». В груди разрасталась пустота — чёрная, холодная, бесконечная. Тэхен хотел закричать, разбить что-нибудь, позвонить Чонгуку и потребовать объяснений. Но вместо этого он позвал Юнги. Юнги вошёл в кабинет — спокойный, невозмутимый, с лёгкой улыбкой на губах. Сел напротив, сложил руки на столе. — Вызывали, господин Ким? — Ты и Чонгук, — Тэхен не стал ходить вокруг. — Это правда? Юнги выдержал паузу. Посмотрел на него — долго, изучающе, как будто видел впервые. — Правда, — сказал он. — Мы встречаемся. — Давно? — Месяц. Плюс-минус. Тэхен сжал подлокотники кресла. Костяшки побелели. — Ты знаешь, что было между мной и ним? — спросил он тихо. — Догадываюсь, — ответил Юнги. — Он мне не рассказывал. Но я вижу. По тому, как вы смотрите друг на друга. По тому, как вы оба несчастны. По тому, как он просыпается по ночам и шепчет твоё имя. Тэхен вздрогнул. — Он... шепчет? — Не всегда. Но когда снится что-то... — Юнги пожал плечами. — Я не ревную. Я знал, на что шёл. Он не мой. Он никогда не будет моим полностью. Но его половина — это больше, чем чья-то целая для меня. — Зачем ты это делаешь? — Тэхен встал, подошёл к окну, повернулся спиной. — Зачем ты влюбляешься в того, кто любит другого? — А ты зачем женишься на той, кого не любишь? — вопросом на вопрос ответил Юнги. — Мы все делаем неправильный выбор, Тэхен-сси. Просто у каждого своя причина. У меня — одиночество. У вас — гордость. Тэхен резко обернулся. — Не смей говорить о том, чего не знаешь. — А я знаю, — Юнги поднялся, оказался почти вровень с Тэхеном. — Я знаю, что ты любишь его. Я знаю, что он любит тебя. И вы оба предпочитаете мучиться, чем сделать шаг навстречу. Ты женишься, он трахает меня, а по ночам плачет в подушку. Идиоты. Гениальные идиоты. — Убирайся, — голос Тэхена сорвался. — Ухожу, — Юнги направился к двери. На пороге обернулся. — Знаешь, что он сказал, когда я спросил, любит ли он тебя? «Нет. Не люблю. Уже нет». И я поверил. Потому что хотел поверить. Но сейчас, глядя на тебя, я понимаю — он солгал. И я солгал себе, что это можно вылечить. Юнги вышел. Дверь закрылась. Тэхен остался один. Он стоял у окна и смотрел на парковку, где мотоцикл Чонгука стоял рядом с машиной Юнги. Близко. Как они сами. «Он больше не любит меня, — подумал Тэхен. — Он сказал это Юнги. Он нашёл другого. Всё кончено». Но внутри, глубоко, там, где пряталась правда, он не верил. Он чувствовал, что Чонгук лжёт. Так же, как он сам лжёт себе каждый день, надевая кольцо на палец невесте. «Ложь — это броня. Но под броней всегда кровь».

***

Тэхен вызвал Чонгука в кабинет вечером, когда офис опустел. Чонгук вошёл, неся в руках папку с документами. На нём была та самая футболка, которую Тэхен любил — чёрная, с вырезом, открывающим татуировки на ключицах. На руке — новая татуировка. KTH. Тэхен видел её. И молчал. — Ты звал, босс? — Чонгук остановился у стола. — Не называй меня так, — сказал Тэхен. — Как? Босс? А как надо? Тэхен? Любимый? Жених? — Чонгук. — Что? — Чонгук усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Ты хотел поговорить о работе? Или о том, что я теперь трахаюсь с твоим подчинённым, пока ты готовишься к свадьбе? — Сядь, — приказал Тэхен. Чонгук сел. Закинул ногу на ногу, откинулся на спинку стула — весь такой наглый, независимый, но Тэхен видел, как дрожат его пальцы, сжимающие подлокотник. — Ты в отношениях с Юнги? — спросил Тэхен. — А тебе какое дело? — Чонгук склонил голову. — Ты же женишься. У тебя невеста. Скоро будет жена. Какое тебе дело, с кем я сплю? — Ответь на вопрос. — Да, — бросил Чонгук. — Встречаюсь. Трахаюсь. Живу почти вместе. Доволен? Тэхен встал. Подошёл вплотную, навис над Чонгуком, упёрся руками в подлокотники, зажимая его в кресле. — Ты сказал ему, что не любишь меня, — голос Тэхена был тихим, почти шёпотом. — Это правда? Чонгук смотрел снизу вверх. В его глазах плескалась такая боль, что Тэхену стало страшно. — А ты как думаешь? — спросил Чонгук. — Я думаю, что ты врёшь. — А я думаю, что ты женишься через месяц, — Чонгук вдруг рассмеялся — горько, надрывно, почти истерично. — Ты женишься, а меня спрашиваешь, люблю ли я тебя? Какая разница? Даже если люблю — ты выбрал не меня. Ты выбрал её. Ты выбрал правильную жизнь. А я... я просто выбрал того, кто рядом. Потому что ждать тебя можно вечность, а жизнь — она проходит. Я устал, Тэхен. Я устал быть твоим секретом. Я устал просыпаться один в твоей постели, пока ты трахаешь свою невесту. — Я не сплю с ней, — выпалил Тэхен. — О, как трогательно, — Чонгук притворно всплеснул руками. — Ты не спишь с ней. Но женишься. Что, поцелуи на свадьбе тоже не будет? Или постель только для галочки? — Заткнись, — Тэхен схватил его за воротник, притянул к себе. — Ты не понимаешь... — Что я не понимаю? — Чонгук не сопротивлялся, смотрел прямо в глаза — чёрные, расширенные, полные отчаяния. — Что ты боишься? Что ты — трус? Что ты предпочёл удобную ложь, а не неудобную правду? Я всё понимаю, Тэхен. Я понимаю, что ты никогда не будешь моим. И я решил — хватит. Я не люблю тебя. Понял? Не люблю. Уже нет. Забудь. Он вырвался, оттолкнул Тэхена, встал. — Не верю, — сказал Тэхен. — А мне плевать, — Чонгук направился к двери. — Веришь или нет — твоё дело. А я поеду домой. К Юнги. Который ждёт меня. Который не стыдится меня. Который не прячет. — Чонгук, — голос Тэхена сломался. Чонгук замер у двери, не оборачиваясь. — Скажи мне правду, — попросил Тэхен. — Хотя бы сейчас. Хотя бы раз. Чонгук стоял, опустив голову. Плечи дрожали. Он сжимал ручку двери так, что металл жалобно скрипел. — Правда? — сказал он, не оборачиваясь. — Правда в том, что я люблю тебя. Люблю так, что готов умереть. Но ты... ты меня убиваешь каждый день. И я больше не могу. Я не могу быть твоей игрушкой, когда ты играешь в семьянина. Я не могу смотреть, как ты надеваешь ей кольцо. Поэтому я ухожу. Я буду с Юнги. Я буду делать вид, что счастлив. А ты... ты женись. И будь счастлив по-своему. Он открыл дверь. — Чонгук, — позвал Тэхен. — Прощай, Тэхен, — ответил Чонгук и вышел, не оглядываясь. Тэхен стоял посреди пустого кабинета. Слышал, как затихают шаги. Потом — как завёлся мотоцикл. Потом — тишина. Он упал в кресло, закрыл лицо руками. Из горла вырвался звук — не плач, не стон, что-то среднее между криком и мольбой. «Я люблю тебя, — прошептал он в пустоту. — Я люблю тебя, Чон Чонгук. Но я слишком гордый, чтобы отменить свадьбу. И слишком трусливый, чтобы сказать это вслух». Через месяц он женится. На ней. А Чонгук будет жить с Юнги. И они будут притворяться, что всё хорошо. Но по ночам, в темноте, когда никто не видит — каждый из них будет тянуться к пустой половине кровати. И вспоминать того, кто должен был быть рядом. «Мы говорим «прощай», когда хотим сказать «останься». Мы говорим «не люблю», когда любим до смерти. Мы называем это гордостью. На самом деле это страх. Страх быть отвергнутым, даже когда тебя держат в объятиях».

***

На парковке Чонгук сидел на мотоцикле, не заводя его. Смотрел на светящееся окно кабинета. Тэхен не вышел за ним. Не позвонил. Не написал. «Ты даже не побежал за мной, — подумал Чонгук. — Значит, я был прав. Я тебе не нужен. Нужна она. Её удобство. Её кольцо. Её правильная любовь». Он завёл мотоцикл и уехал. К Юнги, который ждал с ужином и молчанием, которое не требовало объяснений. Юнги открыл дверь, посмотрел на его лицо — красные глаза, сжатые губы — и ничего не спросил. Просто обнял. Прижал к себе, погладил по спине. — Я здесь, — сказал он. — Я никуда не уйду. — Ты дурак, — прошептал Чонгук ему в плечо. — Знаю, — ответил Юнги. — Но я твой дурак. Они стояли так долго. А за окном, в темноте, таял последний месяц лета — и последний месяц свободы Ким Тэхена, который выбрал не любовь, а долг. Или трусость. Или гордость. Кто теперь разберёт? «Иногда самое большое проявление любви — это отпустить. Даже если отпускаешь не потому, что хочешь, а потому, что сил больше нет держать».