Мелодия вместо слов

Фэй Ду занимался гаммами. Мама обычно приносила чай ровно через полчаса после начала — неслышно ставила на край рояля, касалась плеча ободряюще и какое-то время стояла позади него. Фэй Ду всегда казалось, что она желала что-то сказать, но женщина оставалась безмолвной. В последнее время. Пару месяцев назад её депрессия обострилась, она стала реже говорить и чаще закрываться в себе, а то и вовсе уходить в комнату. Только когда Фэй Ду начинал наигрывать мелодию, она словно выходила из транса, в котором пребывала, смотрела несколько более осознанно и рассеянно гладила его по плечу. Фэй Ду не знал, улыбалась ли она в этот момент. Он никогда не решался обернуться и завести разговор. Боялся ли он увидеть улыбку матери на обычно пустом лице или боялся увидеть, что она смотрит сквозь него? Мальчишка не знал. Иногда ему думалось, что мама продолжает приходить в комнату в одно и то же время, потому что для неё это сродни ритуалу. Здесь, в особняке семье Фэй, ни у кого, кроме главы семьи, не могло быть зоны комфорта. Они вынуждены были спасаться стабильностью: любимая еда, прогулка по саду в одно и то же время, занятия в одно и то же время, та же мелодия перед сном, тот же чай на завтрак. Фэй Ду ещё не так сильно зависел от этих ритуалов или от стабильности, в которую те складывались, а вот что до мамы — не лечащий врач сделал это основой и частью лечения помимо медикаментозной поддержки. Так что ее отсутствие в комнате в привычное время вызвало у юноши смутное нехорошее предчувствие. Фэй Ду доиграл этюд до конца, потом вышел в коридор и увидел, что спальня родителей приоткрыта. Это тоже не вписывалось в их «привычки». Когда у матери обострялась депрессия, Фэй Чэнъюй оставался в их общей спальне, тогда как его супруга отправлялась в крайнюю спальню на втором этаже — близь комнаты Фэй Ду. Присутствие отца усугубляло её состояние, так что не было ничего удивительного в том, что они разбегались по разным углам второго этажа. Только вот Фэй Чэнъюй был крайне педантичен: он выставлял любые вещи едва ли не по линейке или, напротив, складывал их с дотошной аккуратностью, заправлял кровать так, что не оставалось и намека на то, что на ней кто-то спал, запирал двери. Если бы он мог выровнять гравий у дорожки, которая вела от ворот к крыльцу дома — о, Фэй Ду бы не удивился, если бы он это сделал. Вероятно, количество работы и необходимость «воспитывать» их с матерью отнимала всё время мужчины. Пройдя ближе, опасаясь, что отец вернулся раньше обычного и он не услышал этого, Фэй Ду заглянул в дверную щель. Женщина лежала на боку, лицом к двери, в её пальцах было что-то сжато, но не представлялось возможным разглядеть, что именно. Глаза его матери были открыты, но она не моргала, даже ресницы не подрагивали. Можно было подумать, что она снова в прострации, лежит на полу и смотрит в стену, но было в этой простой картине нечто холодящее душу. Со своего угла обзора Фэй Ду не мог видеть пузырек с лекарствами и рассыпавшиеся по полу таблетки. Он никогда не вмешивался, когда мама была в таком состоянии — попытка потревожить её приводила к истерии, — но не решился уйти. Тихо пройдя в комнату, Фэй Ду опустился на колени, взял её за руку — та ещё была тёплой — и попытался позвать: «Мама». Как в этот момент судороги сотрясли тело женщины, она билась в конвульсиях и изо рта её пошла пена. Вместо тихого «мама», из горла Фэй Ду вырвался хрип, прерванный судорожным вздохом. Он потянулся к телефону в кармане штанов, быстро набрав номер скорой помощи. Его собственное сердце забилось в груди так неистово, что стало больно дышать. Он не мог ничего сказать врачам. Язык не желал его слушаться, став таким тяжёлым, как если был бы сделан из свинца. Фэй Ду открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, но ни звука не вырвалось из его горла, только сипение, хрипы и бульканье матери, бьющейся в конвульсиях, могло доноситься сквозь динамик. В отчаянии мальчишка отбросил телефон в сторону, он придвинулся ближе, приподняв голову женщины, но стоило ему сделать это, как судороги вдруг сошли на «нет», и тело в его руках обмякло. Под кроватью в спальне на экране телефона всплыло уведомление: «Ты преувеличиваешь, возьми себя в руки. У Фэй Ду концерт через неделю».

***

Четыре месяца назад. Женщина, тяжело опустив на стол кувшин, который была готова швырнуть в стену позади супруга, разразилась рыданиями и в итоге схватила его за рукав пиджака. — Ты разрушаешь его будущее своим нытьём, — произнес Фэй Чэнъюй, поморщившись от этого прикосновения. — Ты думаешь, ему нужна истеричная мать? Пустые беспокойства о тебе мешают ему развивать талант. Не можешь взять себя в руки — не отнекивайся от стационара. — Я не хочу, не хочу больше туда возвращаться. Фэй Ду, спустившийся на кухню ко времени ужина, замер у лестницы, ведущей на второй этаж. Он хотел заступиться. Это желание возникло в нем, подобно вспыхнувшему пламени, разлилось по грудной клетке. Он так отчаянно жаждал сказать, что мама не влияет на его состояние. Что беспокойство о ней не влияет на результат. Что они, как близкие люди, куда лучше повлияют на её состояние, чем стационар в психдиспансере. Там, кроме лекарств, нет ничего. Ей ведь не становится лучше, её накачивают таблетками! «В семье Фэй нет места слабакам, — всплыло в его голове. — В тебе течет моя кровь, поэтому не смей опускаться до её уровня». Фэй Ду открыл рот и замер — не смог выдавить ни слова. Тогда это ощущение давления в горле длилось всего… Минуту? Две? Казалось, что времени не прошло много, но это было так удручающе и непривычно. «Твои чувства не важны — важна музыка. Совершенствуйся, если не хочешь, чтобы этот мир растоптал тебя».