Мелодия вместо слов

Все найденные три года назад улики никуда не привели. Единственный человек, который был на месте преступления, как выяснилось, потерял голос. Ло Вэньчжоу поначалу думал, что мальчишка в шоке от увиденного, успокоится и заговорит, или что он изначально был немым, пока не появился его отец. Хмурое — тревожное? — выражение лица, возникнувшее у мужчины, дало сразу понять — ребёнок более чем владел голосом раньше. Но понять, повлиял ли на его состояние убийца или горечь утраты, понять было едва ли возможно. Ло Вэньчжоу захаживал в особняк семьи Фэй день, третий, неделю, но состояние мальчика не менялось. Врачи продолжали утверждать, что это затянувшийся шок и может потребоваться больше времени на восстановление, только вот дело пришлось закрыть раньше, чем на горизонте замаячили улучшения. Они не смогли доказать, что это было убийство. Фэй Чэнъюй, появившись в тот день, охотно отвечал на вопросы. Он заявил, что его жена страдала от депрессии, частенько посещала психо-неврологический диспансер, когда уже не могла себя контролировать и становилась либо истеричной, либо норовила наложить на себя руки. Он утверждал, что это далеко не первый раз, когда она пыталась покончить с собой, просто метод отличался. «Когда я вижу, что её состояние становится нестабильно, мы убираем из общего доступа даже ножницы, детектив. Для готовки мне приходится приглашать прислугу, сами понимаете, во время готовки тоже может помутиться рассудок, а у нас дома ребёнок». «Почему антидепрессанты оказались в моей комнате? Ей нужно было принимать таблетки ещё три месяца до посещения врача, а они заканчивались. Я выкупил упаковку буквально на днях и оставил в ящике у себя». «Не думаю, что моя жена видела, как я вернулся с ними. Она была рассеянной эти дни и часто витала в облаках, она могла не понять, что с ней поздоровались, что уж говорить о том, чтобы следить, что я покупаю». «Не представляю, зачем она пошла в мою комнату. Это правда, что ей временами кажется, будто за ней следят и её жизни что-то угрожает, но она заходит ко мне, когда знает, что я дома». Ответы Фэй Чэнъюя, даже спустя пару лет, не давали Ло Вэньчжоу покоя. Он что-то упускал, и был уверен, что дело в его словах. Они не нашли ни отпечатков, ни следов посторонних — только семьи Фэй и служанки, которая время от времени приходила готовить. Фэй Чэнъюй настаивал, что не открывал окно перед уходом, тогда что на самом деле случилось? Женщина хотела спрыгнуть из окна и поняла, что недостаточно высоко и это её не убьёт, потому взялась за антидепрессанты? Или Фэй Чэнъюй обставил всё в своей комнате так, чтобы казалось, что кто-то в ней был, просто оказался талантливым убийцей? Но кто бы стал убивать женщину в депрессии, ещё и на глазах у ребёнка? Если бы Фэй Ду не потерял голос, он мог бы составить портрет убийцы. Если цель недоброжелателя причинить боль семье Фэй Чэнъюя, то разве женщина, бредившая половину жизни, не является тем самым болезненным фактором? Её смерть позволила бы им, рано или поздно освободившись, двигаться дальше, и пусть о мёртвых так не говорят, но куда страшнее наблюдать, как близкий человек угасает день за днём и ему не помогает ни стационар, ни таблетки, ни твоя забота, ничего. Ло Вэньчжоу пытался узнать, как давно это началось, и Фэй Чэнъюй заявил, что предпосылки начались после смерти отца госпожи Фэй. «Может, роды усугубили ситуацию, я работал, чтобы обеспечить семью, и не всегда был дома, это тоже могло сказаться на ней». Выходило так, что ни посторонние ей ничего ни сделали, ни родные ничего не сделали, но из-за одной смерти женщина четырнадцать лет провела в тяжелейшей депрессии и наложила на себя руки на глазах у ребёнка. Насколько надо было помутиться рассудком? Это дело оказалось поистине тупиковым, но не нашлось ни других свидетелей, ни улик, ни доказательств домашнего насилия. Минула неделя, и без доказательств детективы могли только признать эту смерть самоубийством. Фэй Ду, который увивался рядом с ним постоянно, когда он заглядывал, и демонстративно уворачивался от руки отца, желающего погладить его по голове, после этого вердикта точно так же отшатнулся и от него. Ло Вэньчжоу извинился, что не смог ничего сделать, и вот прошло три года, а эти извинения так и стоят поперёк горла, не проглоченные им и непринятые разочарованным подростком. Он оставил парнишке напоследок контакты, попросив обратиться, если что случится, или просто так. Только вот звонка так и не последовало — что ж, Фэй Ду можно было понять. Если человек предал твоё доверие, захочешь ли ты ему ещё в чём-нибудь доверять? Вскоре детектив узнал, где похоронили госпожу Фэй, он явился к ней на могилу через год, два и планировал идти на третий, но именно в этот день был назначен концерт, который он тоже не желал пропускать. Всего полгода назад Ло Вэньчжоу узнал — или просто до этого Фэй Ду не давал концертов, — что отпрыск Фэй Чэнъюя в свои шестнадцать уже играл на публику. Преимущественно, конечно, на званых вечерах, которые устраивали его друзья-бизнесмены. Юноше старались даровать и связи, и известность раньше, чем он закончит обучение в музыкальной школе, и в сравнении со своими сверстниками, учившимися с ним в одном заведении, Фэй Ду был на слуху у господ, которые отдавались искусству изо всех сил, намертво связав интерес к нему со своим положением. Такие вечера часто были открытыми, реже — требовали символическую плату. Случалось и так, что бизнесмены собирались столь тесным кругом, что могли попасть лишь те, кто был в списке гостей. Ло Вэньчжоу удавалось посетить концерты, когда были те давались в стенах музыкальной школы или на террасах в частных коттеджах обеспеченных людей — узнав, что Фэй Ду даёт концерты, детектив вспомнил, что у него остались контакты той служанки. Обращаться к Фэй Чэнъюю ему не хотелось, а вот знать о местах, куда войти и выйти может кто угодно — да, женщина в этом изрядно помогла. Фэй Ду же то ли забыл о нём, то ли делал вид, что не замечает. Они не пересекались взглядами, и Ло Вэньчжоу, видя отстранённость, с которой играл юноша, порой думал о том, что если к парнишке вернулся голос и ему стало лучше, но взамен психика заблокировала воспоминания обо всём и всех в тот день, что это наилучший исход. Почему же он продолжал появляться? Надеялся ли, что Фэй Ду его вспомнит? Ему просто хотелось убедиться, что возможная полицейская ошибка не сломала парню жизнь и он не пошел по кривой дорожке. И будто бы и не сломала, просто музыка его становилась концерт за концертом тревожнее. Поначалу Фэй Ду играл композиции, которые заставляли учить в музыкальной школе, но последние раза три — или пять? — Ло Вэньчжоу слышал, как Фэй Чэнъюй говорил в кругу своих друзей что-то вроде: «Фэй Ду написал эту мелодию специально, чтобы порадовать ваш слух». Он не был ценителем классической музыки, и потому едва ли мог отличить какого-нибудь Шопена от самостоятельной импровизации, так что оставалось верить разговорам, которые удалось ухватить краем уха. Ло Вэньчжоу не музыкальный критик, должного образования у него тоже не имеется, и всё-таки он способен различить энергичную музыку и неторопливую, нагнетающую и умиротворяющую, весёлую или печальную. Безусловно, ему не удастся понять всю глубину произведения, но поверхностно уловить общее настроение — вполне. Мелодии, что писал Фэй Ду, были плавные, спокойствие в них граничило с какой-то щемящей тоской. По ошибки они могли бы показаться убаюкивающими до кульминации. А после в них проявилась некоторая… отрывистость? Ритм стал резче, звук всё нарастал и нарастал, как если бы тихая тоска переходила в полный боли крик, который, не позволяя разгадать этого надрыва, переходил в нечто импульсивное, гневное, не находящее выходаЮ и потому завершалась мелодия затихающими гнетущими нотами. Как если бы стук сердца загнанного в угол человека могли передать в касаниях к клавишам пианино. Ло Вэньчжоу не мог понять сути, но дух у него захватывало, сердце — замирало. Или, вторя тревожной музыке, шло с ней ритм в ритм. Так он себя чувствовал, когда ожидал худшего от преступника, ведущего себя непредсказуемо. Когда становилось неясно, сколько ещё жертв найдёт группа уголовного розыска в погоне за виновным. На работе это ощущение стало естественным. На концертах подобное наталкивало на неутешительные мысли. Ло Вэньчжоу вновь вспоминал, как долго мать Фэй Ду страдала от депрессии, и не мог не спросить себя: была ли то предрасположенность на генном уровне или проблема заключалась в Фэй Чэнъюе? Почему члены его семьи друг за другом теряли покой, скатываясь в навязчивую меланхолию?

***

Для Фэй Ду за три года ничего не изменилось. Голос к нему не вернулся. Оставшись с отцом один на один, он ни от кого больше не чувствовал защиты, и отдавал всего себя в музыкальной школе так, как если бы в ином случае погиб, а после, не заметив, втянулся. Ни Фэй Чэнъюю, ни другим донести свои чувства юноша не мог — и не то чтобы хотел, — и музыка позволяла ему выражать эмоции, не утопая в них до удушья. Эффект, правда, вскоре сошел на «нет». Может, ему перестало хватать того, что имелось, и он жаждал, чтоб кто-то среди присутствующих заметил его состояние, позволив забыть про ад. Даже если сам Фэй Ду не верил, что от него можно сбежать или о нём возможно позабыть. Не забыл он и Ло Вэньчжоу, и пару раз собирался позвонить, но от обиды сжималось сердце. Эта участливость детектива могла бы сойти за заботу, если бы ему не довелось услышать его разговора с коллегой, в котором было брошено пылкое: «Я боюсь, если оставить его одного сейчас, он пойдёт по кривой дорожке». Забавно. Ло Вэньчжоу понятия не имел о подноготной их семьи, но так удачно попал в беспокойства, которые терзали Фэй Ду (ведь он не мог отделаться от мысли, что те же самые тревоги терзали и мать). Значил бы его звонок, что он находится на краю и способен заплутать? Не так. Принёс бы звонок облегчение, если Фэй Ду понимал, что не способен выразить, почему с каждым днём становится тяжелее. Ему просто отчаянно хотелось сбежать, только от Фэй Чэнъюя единственный способ сбежать — умереть, и потому мысли о смерти стали неотъемлемой частью жизни. В один миг Фэй Ду сам перестал замечать, что вкладывает в музыку. И подумать об этом не успевал, как замечал среди толпы слушателей знакомую фигуру, вызывающие в нём столь противоречивые чувства, которые путали ещё больше. В глубине души он желал подойти к детективу, увидеть тот искренний свет в его глазах, и вместе с тем хотелось огрызнуться и заявить: «Видите? Я ещё жив, котят не душу и на хулиганстве не попался!». Жаль, что рьяное стремление съязвить было не способно вернуть ему голос. Ещё печальнее, что у Ло Вэньчжоу не мог пропасть голос тоже. Этого человека, профессионально делающего вид, что они не знакомы, что-то явно ударило по голове. И, когда Фэй Ду подошёл к Фэй Чэнъюю после трех сыгранных композиций, заявив, что нехорошо себя чувствует и хочет отправиться домой пораньше, и вышел на улицу в ожидании, когда подъедет человек отца, так сразу оказался пойман Ло Вэньчжоу. — Так и не решился позвонить мне? — детектив придал своему голосу напускную беспечность. Фэй Ду неохотно обернулся и вопросительно приподнял бровь, всем своим видом показывая: «Разве был повод?». — Всегда полезно иметь связи с полицией, — помолчав, Ло Вэньчжоу, не имея права задать личный вопрос о том, как юноша поживал, уклончиво заметил. — И я обещал угостить тебя мороженым, когда связки восстановятся. Ты что, не любишь мороженое? Кто бы знал, что Фэй Ду не пытался заговорить с ним не потому, что не замечал на музыкальных вечерах, а потому что был не способен на это. Стоило этим словам прозвучать, как юноша помрачнел — или то было игрой света фонаря в вечерней дымке? — и приподнял уголки губ в насмешливой улыбке, прежде чем указательным пальцем ткнул себе в горло. У Ло Вэньчжоу пропустило удар сердце. Лучше бы этот мальчишка забыл его образ, чем сбылись его худшие предположения. — Фэй Ду, ты всё ещё… Но юноша не дал ему договорить, выставив перед собой раскрытую ладонь. Во всём отстранённом виде его ясно читалось: «Вас, как постороннего, это волновать не должно». Мог ли Фэй Ду знать, что событие, сломавшее его, было для кого-то первым делом об убийстве, оставившим отпечаток, который невозможно забыть? Ло Вэньчжоу, этот ратующий за справедливость полицейский, за три года едва ли научился справляться с мыслями в духе «всех спасти нельзя». Он приезжал на места преступлений к остывающим трупам, становился свидетелем последних мгновений человеческой жизни. Он опоздал столько раз, что не желал опоздать снова. Эта тревожная и проникновенная музыка взрывалась в голове оглушительным фейерверком. Интуиция Ло Вэньчжоу кричала: «Ты должен остаться». И он, подчинившись ей, ухватил чужое запястье, заметив, как расширились зрачки в глазах юноши. — Я виноват, Фэй Ду. Мне не хватило опыта понять тебя тогда, может, попробуем ещё раз? Фэй Ду ощутил, как предательски сжалось сердце, и упрямо высвободил ладонь. Ло Вэньчжоу думал, что юноша снова усмехнётся, как бы упрекая в том, что поздно говорить о делах минувших дней, результат расследования ведь исправить никому не дано. Фэй Ду же думал о том, что пробовать нечего. Тогда, три года назад, он наивно понадеялся оклеветать Фэй Чэнъюя. Что им было обсуждать? Его ложь? Или осознание, что этого человека оклеветать невозможно? Ло Вэньчжоу был ему никем, и его псевдо чувство вины, раскаяния или сожалений Фэй Ду не сдалось. Этот детектив несколько лет назад бросил о его будущем громкие слова и исчез, и что оставил? Какую-то бумажку с последовательностью цифр? Даже если Фэй Ду, ни разу не позвонив, запомнил последовательность наизусть, был ли во всём этом смысл? Кроме музыки у него ничего не осталось, да и он ко многому не стремился. Человек, лелеющий свести счёты с жизнью, не желал ни новой опоры, ни знакомств, ни успехов, ни справедливости для покойных.

Выражение лица этого человека так сильно его раздражало.

Буря поднялась где-то в груди, пианино рядом не оказалось, подушечки пальцев нестерпимо закололо — ему так невыносимо хотелось сыграть мелодию гневную и неистовую, сорваться в стаккато.

«Прекратите строить из себя праведника…»

— … Хватит! Еле слышный, надрывный и хриплый шёпот сорвался с губ Фэй Ду. Он, уверенный, что возмутился в мыслях, собирался отступить, когда заметил растерянное выражение на лице Ло Вэньчжоу. — Ты ведь настаивал, что у тебя нет голоса.

— Ну…

«Конечно, его нет, что вы несёте?».

Если бы горло не свело так, как будто по нему изнутри царапали кошачьи когти, он бы и не понял сути чужого вопроса. Смятение охватило его, и Фэй Ду попробовал осознанно разомкнуть губы, чтобы сказать что-то, но более ни звука не прозвучало вслух.