Пепел королевств

      Снег шёл уже третьи сутки. Не тот красивый снег, про который поют баллады - пушистый, мягкий, укрывающий землю белым одеялом. Нет. Это был снег севера - колючий, мокрый, летящий в лицо ледяной крупой. Он забивался в каждую щель, залеплял глаза, превращал дороги в грязное месиво. Замок Веснински, чёрный и угрюмый, торчал из этого снега как гнилой зуб из замёрзшей десны.       В подземелье снега не было. Там было только холодно - так холодно, что дыхание вырывалось паром даже у крыс. И темно. И сыро. И пахло кровью, мочой и старым железом.       Натаниэль Веснински сидел, привалившись спиной к ледяной стене, и считал трещины в камне. Досуг у него был богатый: трещины, удары сердца, вспышки боли в израненной спине. Вчера он насчитал двести сорок три трещины. Сегодня решил пересчитать - вдруг появились новые.       — И долго ты собираешься изображать мебель? - раздался голос от двери.       Натаниэль поднял голову. В проёме, опираясь плечом на косяк, стоял Сет Гордон. Здоровенный, с физиономией человека, который только что проиграл в кости последнюю рубаху, но ещё надеется отыграться. Его правая рука была замотана грязной тряпкой - то ли поранился, то ли просто для устрашения.       — Мебель не изображаю, — ответил Натаниэль. — Я медитирую.       — На труп ты больше похож, чем на медитирующего.       — Это часть образа. Отца злю.       Сет хмыкнул и шагнул внутрь. Цепи на его поясе звякнули — он таскал их везде с собой, хотя никто не понимал зачем.       — Тебя там Жан ищет. Говорит, план побега готов.       — План побега был готов три дня назад. Что изменилось?       — Теперь у нас есть ключ.       Сет вытащил из-за пазухи здоровенный железный ключ, больше похожий на орудие убийства, чем на средство открывания дверей. Натаниэль приподнял бровь.       — И где ты его взял?       — У стражника.       — У какого стражника?       — У того, который попытался меня обыскать. Он теперь отдыхает.       — Отдыхает в смысле «спит» или...       — В смысле «в канаве за конюшней с проломленной головой». Но это не точно. Может, просто упал.       Натаниэль вздохнул. Сет Гордон был хорошим другом и отличным бойцом, но его методы решения проблем оставляли желать лучшего. А именно — меньше трупов.       — Сет.       — Что?       — Мы пытаемся бежать тихо. Тихо — это когда никто не замечает, что мы ушли, до рассвета. Тихо — это когда стражники не валяются в канавах с проломленными головами.       — Ну, знаешь, — Сет почесал затылок, — тихо — это не мой профиль. Мой профиль — громко. И желательно с кувалдой.       — У тебя нет кувалды.       — Будет. Я заказал.       — У кого?! В подземелье?!       — У кузнеца. Через Жана. Он там какой-то магией песочной договорился. Длинная история.       Натаниэль снова вздохнул и начал подниматься. Спина отозвалась вспышкой боли — свежие раны от плети напомнили о себе. Отец вчера был особенно щедр на воспитательные меры. Что-то про «ты позоришь род», «ты не умеешь обращаться» и «я убью тебя, когда наиграюсь». Обычный семейный разговор.       — Дай руку, — сказал Сет, заметив его гримасу.       — Я сам.       — Ага, конечно. Ты сам даже до двери не дойдёшь. Хватит выпендриваться, Веснински.       Натаниэль хотел возразить — но передумал. Смысла не было. Сет всё равно бы его подхватил, даже если бы он отказывался. Такая уж у него была натура — помогать, даже когда не просят. Иногда это раздражало. Чаще — спасало жизнь.       Они вышли в коридор. Факелы чадили, бросая на стены пляшущие тени. Где-то капала вода. Где-то орали стражники — кажется, играли в кости и ссорились из-за ставок.       — Как Рэми? — спросил Натаниэль тихо.       — Спит. Жан с ним сидит. Мелкий сегодня весь день был какой-то дёрганый — видимо, чует, что что-то готовится.       — Дети всегда чуют.       — Он у тебя вообще странный ребёнок. Ему три года, а он уже взглядом прожигает. Как ты.       — Это комплимент?       — Это констатация факта. Я комплименты не раздаю.       Они свернули в боковой коридор. Здесь было темнее — факелы не зажигали из экономии. Натаниэль ориентировался по памяти: сто шагов прямо, поворот налево, лестница вниз. Под замком была целая сеть катакомб — старых, заброшенных, известных только слугам да тем, кто вырос здесь. Натаниэль знал их как свои пять пальцев. В детстве он прятался тут от отца. Прятался и мечтал о побеге.       Теперь детские мечты становились реальностью.       Жан Моро ждал их в старом винном погребе. Он сидел на перевёрнутой бочке, скрестив ноги, и читал какую-то книгу при свете магического огонька. Пламя было крошечным, размером с ноготь, и висело прямо над страницами — Жан управлял им без видимых усилий. Он вообще многое делал без видимых усилий — в этом был весь Жан. Внешне хрупкий, темноволосый, с вечно усталым лицом, он производил впечатление человека, которого можно переломить пополам. Те, кто так думал, обычно ошибались. И обычно дорого за это платили.       Рядом с ним, закутанный в старый плащ, спал Рэми. Три года, светлые волосы — в мать, которой уже не было в живых. Он посапывал во сне, приоткрыв рот, и выглядел до невозможности беззащитным. Натаниэль замер на мгновение, глядя на сына. Что-то внутри него — то немногое, что ещё не зачерствело, — сжалось в тугой комок.       — Он плакал? — спросил Натаниэль, опускаясь рядом.       — Нет, — ответил Жан, не отрываясь от книги. — Он никогда не плачет. Это ненормально.       — Он Веснински.       — Вот именно.       Жан захлопнул книгу и поднял глаза. Левый глаз смотрел остро, цепко.       — План таков. Мы выходим через восточные ворота за час до рассвета. В это время смена караула, стража будет сонная. Сет отвлекает, я накладываю иллюзию пустоты. Ты берёшь Рэми и идёшь первым.       — А если не сработает?       — Тогда ты обращаешься и сжигаешь всё к чёртовой матери. Но это запасной план. Я бы предпочёл обойтись без пожаров.       — Я тоже. От пожара у меня шерсть дыбом.       Сет, который как раз усаживался на соседнюю бочку, поперхнулся.       — Шерсть?       — Ну, чешуя. Неважно.       — У драконов есть шерсть?!       — Это фигура речи, Сет. Боги, ты иногда такой...       — Какой?       — Буквальный.       — Я кузнец, — обиженно сказал Сет. — Мы, кузнецы, народ простой. Сказал «шерсть» — значит шерсть. Я себе уже представил дракона, покрытого овечьей шкурой.       Жан тихо рассмеялся — редкий звук, почти забытый в этих стенах. Натаниэль улыбнулся краешком губ. Даже в самые тёмные времена Сет умудрялся находить повод для шутки. Может, это и спасало их всех.       — Ладно, — сказал Натаниэль, становясь серьёзным. — За час до рассвета. Восточные ворота. Я иду с Рэми, вы прикрываете. Что с собаками?       — Собаки меня любят, — пожал плечами Жан. — Я их подкармливаю уже месяц.       — Ты подкармливаешь сторожевых псов Мясника?       — А что? Они хорошие мальчики. Просто хозяин у них — мудак.       — Не могу с этим спорить.       Рэми заворочался во сне. Натаниэль машинально поправил плащ, укрывая его получше. Мальчик что-то пробормотал — кажется, «папа» — и затих снова. Натаниэль замер, не дыша. Его сын. Его кровь. Единственное существо в мире, ради которого он был готов умереть — и, что сложнее, жить.       — Ты когда-нибудь думал о том, что будет после? — спросил Жан тихо.       — После побега?       — После всего. После войны. После смерти твоего отца.       — Нет, — честно ответил Натаниэль. — Я вообще не уверен, что будет «после». Я живу сегодняшним днём. Точнее — сегодняшней ночью.       — А я думаю, — сказал Жан. — Я хочу открыть школу. Для магов. Не такую, как в Морияме — где детей ломают и превращают в оружие. А настоящую. Где учат контролю и... и уважению. К себе. К дару.       — А я хочу кувалду, — вставил Сет. — Большую. Железную. С гравировкой.       Жан и Натаниэль переглянулись.       — С гравировкой? — переспросил Жан.       — Ну да. Что-нибудь такое... вдохновляющее. «Спокойной ночи» или «Не будите спящего кузнеца».       — Ты собираешься подписывать свои удары?       — А почему нет? Люди должны знать, кто их вырубил. Это называется личный бренд.       Натаниэль фыркнул. Жан закатил глаза. Даже в этой ситуации — в подвале вражеского замка, накануне смертельно опасного побега, с младенцем на руках и перспективой мучительной казни в случае провала — Сет умудрялся быть Сетом.       — Хорошо, — сказал Натаниэль, поднимаясь. — Тогда решено. Сет получает кувалду с гравировкой. Жан открывает школу. А я...       — А ты становишься королём, — закончил Жан, и в его голосе не было ни капли шутки.       — Чего?       — Ты не задумывался? Ты — последний дракон Веснински. Единственный наследник. Когда твой отец умрёт — а он умрёт, рано или поздно, — ты будешь законным правителем этих земель.       — Я не хочу править.       — А кто говорил про «хочу»? — Жан пожал плечами. — Никто не спрашивает, чего мы хотим. Спрашивают, что мы можем. Ты можешь. Ты — дракон. Самый сильный из ныне живущих. И рано или поздно тебе придётся это принять.       Натаниэль долго молчал. Он смотрел на спящего сына и думал о том, что мир, в котором Рэми вырастет, должен быть другим. Лучше. Безопаснее. Без Мясника на троне и без страха в каждом углу.       — Сначала побег, — сказал он наконец. — А потом посмотрим.       — Вот это я понимаю — стратегическое мышление, — хмыкнул Сет. — «Потом посмотрим». Гениально.       — Заткнись, Гордон.       — Молчу. Уже молчу. Но ты всё равно гений.