Дожди в Маниле

      Джисона разбудил петух.       Не метафорический. Настоящий. Который орал прямо под окном с такой силой, что, казалось, сейчас лопнут барабанные перепонки.       — Что ЭТО? — Джисон подскочил на диване, запутавшись в одеяле. Рядом, с невозмутимым видом, Минхо уже завязывал шнурки на своих стоптанных кедах.       — Петух. Соседский. Его зовут Рамон.       — Петуха зовут Рамон?       — А как ещё звать петуха?       — Я не знаю... просто «петух»?       — На Филиппинах у всех животных есть имена. Даже у геккона под шкафом. Его зовут Ричард.       — Ты издеваешься.       — Ни капли.       Джисон потёр лицо руками. Он чувствовал себя... странно. Тело ломило после вчерашнего — тепловой удар, беготня, долгая поездка на мотоцикле. Но внутри было тепло. Почему-то.       Он посмотрел на диван. На вторую подушку, где спал Минхо — вмятина до сих пор не расправилась. На одеяло, которое пахло... Минхо. Бензином, мылом и чем-то зелёным, вроде травы.       — Ты чего уставился? — Минхо уже стоял в дверях, с рюкзаком в руках. — Вставай. Умывайся. Завтракаем и едем.       — Куда?       — В Манилу. Ты же хотел. Джисон моргнул.       — То есть... мы правда едем?       — А у тебя есть другие варианты? — Минхо вздохнул. — Посольство в Маниле. Я отвезу тебя туда, ты получишь временные документы, позвонишь родителям... и они пришлют за тобой самолёт.       — Я не хочу звонить родителям, — голос Джисона стал тихим, почти неслышным.       — Тогда что ты хочешь?       Джисон поднял на него глаза. Серые, уставшие, но горящие.       — Я хочу доехать до Манилы. Увидеть тот самый город, о котором ты так часто поёшь. Увидеть мир твоими глазами. Влюбиться в мир твоими глазами…       Он замолчал. Слишком много сказал. Слишком много открыл. Минхо смотрел на него странно — как на загадку, которую пытается разгадать уже полгода и никак не может.       Джисон замер. Он сжал визитку в своём кармане, которую сам и подобрал. Он не должен был знать про неё. Минхо не рассказывал. Но Джисон видел — вчера, когда Минхо доставал что-то из кармана джинсов, белый прямоугольник выпал на пол, и Джисон успел прочитать: «Seoul Records / Manila Branch. Casting. August 15th».       Сегодня — 10 августа.       Джисон знал, что это возможно последний шанс для Минхо. Они смотрели друг на друга. Между ними снова искрило — не электричество, нет. Что- то другое. Что-то, что заставляло Джисона чувствовать себя живым, а Минхо — уязвимым.       — Я не стану есть до Манила просто чтобы развлечь сына чеболей, — сказал Минхо твёрдо. — У меня нет времени. И денег. И мне нечего показывать людям из твоего мира.       — Моего мира? По твоему мы из разных миров? — спросил Джисон. — Просто потому что ты чинишь байки, а я зубрю экономику? Ты работаешь в порту, пока спина не отвалится, а я не сплю ночами, чтобы угодить папаше? Ты поёшь для гекконов под шкафом, а я пою со страхом, что в любую секунду мой мир может рухнуть? Это по твоему разные миры? Нам обоим не легко, просто ты привык винить в этом судьбу.       Минхо дёрнул щекой. Джисон понял — попал в больное место.       — Ты ничего не знаешь о моей жизни, — сказал Минхо тихо. — Не лезь.       — А ты не закрывайся.       — Джисон...       — Я поеду с тобой. На Манилу. Даже если ты не хочешь. Я заставлю тебя пойти.       — Ты мне не отец, чтобы меня заставлять.       — Слава богу, нет. Мой отец — мудак.       Минхо не сдержал усмешку. Короткую, неловкую, но настоящую.       — Ты невыносим, — сказал он.       — Знаю. — Джисон улыбнулся. — Поехали уже.

***

      «Хонда» рычала, как старый, уставший, но верный пёс. Минхо вёл. Джисон сидел сзади, держась за край сиденья, потому что держаться за Минхо было... неправильно. Слишком близко. Слишком лично.       Вокруг проносились пальмы, рисовые поля, маленькие деревянные домики на сваях, дети, которые махали им вслед, собаки, которые бежали за мотоциклом и лаяли.       — Держись крепче! — крикнул Минхо, когда они въехали на разбитую грунтовку.       Джисон не удержался — руки сами обхватили талию Минхо. Тот был твёрдым и тёплым под тонкой майкой. Пахло бензином и потом — не отвратительно, а как-то... по-настоящему. Живо.       Что я делаю? — подумал Джисон. — Я влюбляюсь в парня, которого вижу второй раз в жизни. В парня, у которого ничего нет. В парня, который даже не знает, что я...       — Джисон! — крикнул Минхо, перекрикивая ветер.       — ЧТО?       — ТЫ СЛИШКОМ СИЛЬНО СЖИМАЕШЬ!       — ПРОСТИ!       Он ослабил хватку, но не убрал руки. Минхо ничего не сказал. Только мотор зарычал громче.       Дорога петляла между холмами. Солнце поднималось всё выше, становилось жарче, и Джисон чувствовал, как пот стекает по спине. Но ему нравилось. Воздух был сладким, как сахарная вата, и свобода пьянила сильнее любого алкоголя. Они ехали уже часа три, когда Минхо начал беспокоиться.       — Что-то не так, — сказал он, снижая скорость.       — В каком смысле?       — Мотор. Слышишь?       Джисон прислушался. Обычный рокот, но с ним смешивалось что-то ещё — металлический стук, похожий на...       — Putang ina, — выдохнул Минхо и резко затормозил.       Мотоцикл дёрнулся, чихнул и заглох.       Тишина.       Только птицы где-то вдалеке и шум ветра в пальмах.       Минхо слез с байка, опустился на корточки перед двигателем. Пальцы пробежали по проводам, по болтам, по тому месту, где из щели капало чёрное масло.       — Плохо? — спросил Джисон.       — Хуже некуда, — голос Минхо был глухим, безжизненным. — Поршневая. Я знал, что это случится. Знал, но надеялся, что она протянет ещё немного.       — Починить можно?       — Можно. За деньги. Которых у меня нет. — Минхо встал, отвернулся. Плечи его были напряжены. — Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.       Джисон никогда не видел его таким. Минхо всегда был спокойным, ироничным, надёжным. А сейчас он стоял посреди пустынной дороги, смотрел на свой разбитый мотоцикл, и в его глазах было столько боли, что у Джисона сжалось сердце.       — Это ведь не просто байк, да? — тихо спросил он. — Он что-то значит для тебя.       — Отец купил его перед тем, как уйти, — сказал Минхо. — Сказал: «Ты теперь мужчина в доме, нужен транспорт». Заплатил половину, остальное я копил два года. — Он провёл рукой по сиденью. — А потом он ушёл. А байк остался. Как напоминание. Что даже когда кто-то уходит — ты можешь ехать дальше. Сам.       Джисон подошёл ближе. Положил руку на плечо Минхо — неуверенно, боясь, что тот отстранится.       — Мы что-нибудь придумаем.       — Что? — Минхо повернулся к нему. В глазах — бешенство и отчаяние. — Что мы придумаем, Джисон? У меня нет денег. У тебя нет денег. Мы посреди глухой провинции. Мотоцикл сдох. До Манилы — сотни километров. Домой возвращаться — тоже. Мы застряли.       — Тогда пойдём пешком.              — Ты серьёзно?       — Абсолютно.       — Ты, который жаловался на жару и гекконов, собрался идти пешком сотни километров под палящим солнцем?       — Я могу меняться, — сказал Джисон. — Я не хочу быть тем, кем был. Я хочу быть тем, кто нужен тебе сейчас.       Он сам не понял, откуда взялись эти слова. Но они сорвались с губ раньше, чем мозг успел их отфильтровать.       Минхо смотрел на него долго. Так долго, что Джисон почувствовал, как загораются щёки.       — Ты правда странный, — сказал наконец Минхо. — Ладно. Бросаем байк у фермеров. Они присмотрят. А сами пойдём ловить попутку.       — Что значит «ловить попутку»?       — Это значит — стоять на дороге и молиться, чтобы кто-нибудь остановился.       — А если никто не остановится?       — Тогда будем ночевать под пальмой. Как ты вчера.       — Только без дождя, ладно?       — Договорились.       Они столкнули «Хонду» с дороги, под навес к ближайшему дому — хижине с ржавой крышей, где жила старушка с десятком внуков. Минхо объяснил ситуацию, старушка кивнула, взяла обещание, что он вернётся за байком через неделю, и пожелала счастливого пути.       Они вышли на трассу.       Пустую.       Горячую.       Бесконечную.

***

      Прошло два часа.       Солнце стояло в зените. Асфальт плавился под ногами. У Джисона кружилась голова — не так сильно, как вчера, но достаточно, чтобы то и дело просить остановиться и присесть в тени.       — Тепловой удар? — спросил Минхо, глядя на его покрасневшее лицо.       — Не-а. Просто... я не привык так долго ходить. У нас в Сеуле везде метро.       — А здесь у нас — солнце и пот. Добро пожаловать в реальную жизнь.       — Ты сейчас издеваешься?       — Немного.       — А мог бы просто пожалеть.       — А ты мог бы не убегать из дома, не зная географии Филиппин. Кто о ком должен заботиться?       Джисон хотел ответить что-то колкое, но не успел — услышал далёкий гул.       — Минхо... это машина?       Минхо приставил ладонь к глазам, всматриваясь в марево.       — Грузовик. — В его голосе мелькнула надежда. — Давай. Голосуй.       Они замахали руками.       Грузовик — старый, ржавый, с открытым кузовом, в котором возвышалась гора чего-то жёлтого — поравнялся с ними, дал гудок и... проехал мимо.       — НЕТ! — закричал Джисон. — СТОЙТЕ! ПОЖАЛУЙСТА!       Грузовик остановился в сотне метров. Минхо схватил Джисона за руку и потащил к нему.       Водитель — филиппинец с добрым, обветренным лицом и папиросой в зубах — высунулся из окна.       — Saan kayo papunta?       — Куда едете? — перевёл Минхо. — В сторону Манилы? Нам нужно в Манилу!       Водитель что-то сказал, и Минхо перевёл — до порта, где ходят паромы на Лусон. Не прямо в Манилу, но близко.       — Соглашайся! — выдохнул Джисон.       Минхо переговорил с водителем. Тот кивнул на кузов, полный жёлтых плодов.       — Придётся ехать с манго, — сказал Минхо. — Другого места нет.       — С манго? Серьёзно?       — Серьёзно. Если хочешь в Манилу — лезь.       Джисон посмотрел на груду фруктов, которые под палящим солнцем уже начали издавать сладковатый, приторный запах. Потом на Минхо, который уже закинул рюкзак в кузов и протягивал ему руку.       — Да хоть с крокодилами, — сказал Джисон и полез.

***

      Трясло нещадно.       Каждая кочка, каждая яма на дороге отзывалась во всём теле. Манго подпрыгивали, катились, наезжали друг на друга, и Джисон то и дело ловил себя на мысли, что сидит на фрукте, который стоит, наверное, как вся его нынешняя одежда.       Но — странное дело — ему нравилось.       Ветер дул в лицо, сдувая пот и усталость. Небо было огромным, ярко-синим, с редкими белыми облаками, похожими на хлопья ваты. Пальмы проносились мимо, как зелёные свечи, и где-то вдалеке блестело море — нереально синее, почти пластиковое, как на открытках.       — Как ты? — крикнул Минхо, сидевший напротив, прислонившись к борту.       — У меня всё болит! — честно ответил Джисон. — Но я счастлив!       — Счастлив?!       — Да! Потому что я еду в кузове грузовика с манго, в чужой стране, с парнем, которого знаю только по интернету! Это самый безумный день в моей жизни!       Минхо посмотрел на него. И вдруг рассмеялся — громко, открыто, скинув всю свою обычную сдержанность.       — Ты ненормальный!       — Знаю!       — Настоящий сумасшедший!       — Ты тоже! Ты бросил свой мотоцикл! Ради меня! Ты мог бы остаться, починить его, а ты вместо этого трясёшься в грузовике с корейцем, который перепутал Себу и Манилу!       — Я идиот!       — Мы оба идиоты!       Они смеялись, пока у Джисона не заболел живот. Потом смех стих, и осталось только покачивание, шум мотора и чувство странной, необъяснимой близости.       — Минхо, — сказал Джисон, когда дорога стала ровнее.       — М?       — Почему ты бросил байк? Правда. Ты мог бы оставить меня у фермеров, доехать на попутке до города, найти запчасти... Но ты не стал.       Минхо молчал. Играл с краем своей майки — дёргал нитку, наматывал на палец.       — Потому что ты был бледный, — сказал он наконец. — Как бумага. И ты сказал, что тебе плохо. А я... — он замолчал, подбирая слова. — Я не мог представить, что ты останешься один в той дыре без меня.       — Я бы справился.       — Я знаю. Но я не хотел рисковать.       — Почему? — Джисон смотрел на него, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.       Минхо поднял голову. Встретился с ним взглядом.       — Потому что ты для меня что-то значишь, Джисон. Пока не знаю, что именно. Но что-то важное.       Воздух стал слишком густым. Слишком горячим. Джисон не мог дышать, но не хотел отводить взгляд.       — Ты для меня тоже, — прошептал он.       — Что?       — Ничего.       — Я слышал.       — Тогда не переспрашивай.       Минхо усмехнулся. Протянул руку и сорвал одно манго — самое спелое, жёлтое, почти оранжевое.       — Ешь, — сказал он, протягивая Джисону. — Сладкое. Поднимет настроение.       — Я не знаю, как его чистить.       — Я покажу.       Минхо взял фрукт, ловко надрезал кожуру ногтем, снял её полосками, как апельсин.       Осталась сочная, жёлтая мякоть, сок которой капал на пальцы.       — Открывай рот.       — Что?       — Я сказал — открывай рот.       Джисон открыл.       Минхо поднёс манго к его губам. Джисон откусил. Сладкий, приторный, немного терпкий вкус взорвался на языке — такой яркий, что заболели зубы.       — Вкусно? — спросил Минхо.       — Да, — выдохнул Джисон. — Очень.       Он не знал, говорит ли о манго. Сок стекал по подбородку. Минхо вытер его большим пальцем — легко, почти небрежно — и облизал.       Джисон перестал дышать.       — Сладкий, — сказал Минхо. — Как ты.       И отвернулся.       А Джисон сидел, прижимая к груди огрызок манго, и чувствовал, как где-то глубоко внутри распускается цветок. Ярко-жёлтый. Терпкий. Опасный.       Боже, — подумал он. — Кажется, я влюбился.       А грузовик всё ехал — через холмы, через рисовые поля, через маленькие городки, где дети выбегали на дорогу помахать проезжающим.       Ветер свистел в ушах.       И мир был огромным, горячим и прекрасным.