Дожди в Маниле

      Минхо не был суеверным.       Он верил в вещи, которые можно потрогать — мотор своего мотоцикла, мозоли на ладонях от работы, тепло руки матери, когда она гладила его по голове и говорила «anak» (сын).       В остальное — в богов, в знаки, в судьбу — он верил слабо. Жизнь слишком часто била его по лицу, чтобы надеяться на высший промысел.       Но сейчас, когда он смотрел на экран своего дешёвого телефона и видел, что Джисон не отвечает уже третий час, внутри разрасталось что-то тяжёлое и липкое. Pakiramdam. Так по-тагальски называется это чувство — предчувствие, которое садится на плечи, как чёрная птица, и сжимает когтями кожу.       — Minghao, ты чего такой хмурый? — спросила его младшая сестра Лилибет, заглядывая через плечо. Ей было двенадцать, и она вечно совала нос в его дела. — Опять этот кореец?       — Не твоё дело, nene.       — Nene! Мне уже не пять лет! — она надула губы, но Минхо не обратил внимания.       Он смотрел на карту. От его деревни до аэропорта Мактан — пять часов на байке, если гнать без остановок. Но Джисон говорил, что поедет на автобусе. Говорил, что доберётся до порта, сядет на паром, а там Минхо встретит его на пирсе.       Но Джисон перестал отвечать.       Минхо набрал номер.       Бип-бип-бип. Длинные гудки.       — Putang ina, — выдохнул он тихо, когда сбросилось в десятый раз.       — Язык! — крикнула мама из кухни.       Минхо зажмурился. Мысли метались, как рыбы в пересохшей луже. Если Джисон перестал выходить на связь, значит, случилось что-то из ряда вон. Потому что этот парень писал ему каждые два часа, как обещал. Даже когда у него села батарея, он нашёл способ — написал из кафе, где зарядил телефон на двадцать минут.       А потом — тишина.       — Я поехал, — сказал Минхо, вставая с продавленного дивана. Мама выглянула из кухни. Ей было сорок два, но выглядела она на пятьдесят пять — жизнь в бедности, три родов и муж, который сбежал, когда Лилибет только родилась, состарили её раньше времени. Но глаза у неё были молодые — тёмные, блестящие, видящие всё.       — Куда? Уже темнеет.       — Друг попал в беду. Он в Себу. Один.       Мама помолчала. Потом вытерла руки о передник и подошла к нему.       — Тот кореец? С которым ты говоришь по ночам?       Минхо не удивился. Мама знала всё. Она просто делала вид, что не знает, потому что верила — у сына должно быть что-то своё. Тайное. Личное.       — Да. Он прилетел. Перепутал аэропорты. Теперь потерялся.       — Глупый, наверное.       — Очень, — Минхо усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Но он хороший. И он один. И я обещал его встретить.       Мама снова помолчала. Потом сунула руку в карман передника и вытащила смятые купюры — несколько сотен песо. Протянула Минхо.       — Возьми.       — Мама, я не могу...       — Возьми, говорю. — Она сунула деньги ему в ладонь. — Купишь ему что-нибудь поесть. Наверное, он голодный. И осторожно на дороге, anak. Молиться буду.       Глаза защипало. Минхо не плакал с двенадцати лет, когда отец ушёл и сказал «теперь ты тут главный мужчина, сынок». Но сейчас был близок к этому.       — Спасибо, Inay.       — Возвращайтесь оба. — Она погладила его по щеке шершавой, пропахшей луком рукой. — И скажи своему корейцу, что на Филиппинах гостей любят.       Минхо кивнул. Схватил шлем, ключи от мотоцикла и выбежал под начинающийся дождь.

***

      «Хонда» завелась с пол-оборота. Минхо любил этот мотоцикл — старую, потрёпанную, с краской, которая облезла на боках, с зеркалом заднего вида, которое держалось на изоленте. Он купил её три года назад на деньги, накопленные с трёх работ. Она была его свободой. Его гордостью. Единственной вещью, которая принадлежала только ему.       Дождь хлестал по лицу, но Минхо не снижал скорость. В голове крутилась одна и та же мысль: только бы с ним ничего не случилось.       Дорога до Себу-Сити занимала обычно три часа. Минхо сделал за два. На заправке он спросил у парня, который заправлял его мотоцикл, не видел ли тот корейца — одного, растерянного, в дорогой одежде.       Парень помотал головой.       На рынке, где Минхо покупал воду, продавщица сказала, что слышала — в деревне к северу от аэропорта какие-то мальчишки приставали к иностранцу. Но точно не знает.       Минхо гнал дальше. Теперь он знал маршрут. Если Джисон сел не на тот автобус, он мог выйти где-то в районе Сантандера. А там до его деревни — пара часов.       Дождь усилился. Минхо промок до нитки, но не чувствовал холода. Адреналин кипел в крови.       Он объехал грузовик, чудом не вписавшись в «Тойоту» с прицепом. Водитель посигналил и что-то крикнул. Минхо даже не обернулся.       Телефон завибрировал в кармане. Он не мог ответить — руки были заняты рулём. Но в груди кольнула надежда — вдруг Джисон?       На светофоре он резко затормозил, выхватил телефон.       Сообщение от незнакомого номера.       «Это Джисон. Мой телефон разрядился, я одолжил у местной старушки. Я в деревне между Сантандером и... не знаю. На обочине у пальмы. Под дождём. Кажется, у меня тепловой удар. Минхо, я так напуган.»       Сердце ухнуло в пятки.       Минхо набрал ответ дрожащими пальцами.       «Сиди на месте. Не двигайся. Включи фонарик на телефоне, если есть. Я рядом.»       Зелёный свет. Сзади засигналили. Минхо сунул телефон в карман и вдавил газ в пол.

***

      Джисон не знал, сколько времени прошло.       Мир расплывался — не только от слёз и дождя, но ещё от странной, пульсирующей слабости, которая разливалась по телу, как горячий свинец. Голова гудела, перед глазами плыли чёрные точки. Каждый вдох давался с трудом — воздух был слишком влажным, слишком густым, слишком неправильным.       Он сидел под пальмой, пытаясь укрыться от ливня, но дождь всё равно доставал его — стекал по лицу, затекал за шиворот, собирался лужами в кроссовках. Одежда превратилась в мокрую тряпку, которая липла к телу и мешала дышать.       Старушка, у которой он одолжил телефон, дала ему какой-то тряпичный мешок, чтобы накрыть голову. Тряпка пахла рыбой и керосином, но Джисон был благодарен даже за это.       Он пытался не закрывать глаза. Ему казалось, что если он закроет глаза, то больше не откроет. Что это странное тепло в груди — это не жар от болезни, а что-то другое. Что-то, что говорит ему «отдохни, тебе просто нужно отдохнуть».       Но где-то глубоко, там, где ещё теплилась искра сознания, он знал — нельзя. Нельзя засыпать. Минхо едет. Минхо будет здесь.       Минхо, — подумал он, и это имя отозвалось в груди теплом, которое не имело ничего общего с болезнью. — Пожалуйста. Пожалуйста, только найди меня.       Дождь стихал. А потом снова усиливался. Мир пульсировал в ритме, который Джисон не мог различить — то ли сердце, то ли капли по листве.       Он уже начал терять сознание, когда услышал звук.       Сначала далёкий — как жужжание мухи на другом конце комнаты. Потом ближе.       Громче.       Мотоцикл.       Джисон поднял голову. Фонарик в телефоне — последние проценты батареи — горел слабо, но достаточно, чтобы его заметили.       Теперь звук был совсем близко. Джисон попытался встать — ноги подкосились, и он рухнул обратно в грязь, ободрав ладони о корни пальмы.       — PUTANG INA MO SINO DIYAN?! — крикнул кто-то из темноты. Голос был хриплым, злым, перепуганным.       А потом фары ударили в лицо. Джисон зажмурился, поднял руку, чтобы прикрыть глаза. Силуэт на мотоцикле был мокрым, взъерошенным, почти диким.       Мотоцикл заглох с резким скрежетом. Кто-то спрыгнул с него и побежал — не к Джисону, а вокруг, как будто проверяя, нет ли ловушки.       — Gago, ты один?!       — Мин... Минхо? — голос Джисона сорвался. Он звучал как у маленького, потерянного ребёнка. — Это... это ты?       Человек замер.       Фары мотоцикла светили вбок, и теперь Джисон мог разглядеть — тёмные волосы, прилипшие ко лбу от дождя. Широкие плечи. Руки в мазуте, сжимающие телефон, на котором всё ещё открыта карта.       Глаза.       Тёмные. Глубокие. Напуганные. Минхо смотрел на него так, как будто видел призрака.       — Джисон? — его голос дрожал. Не от холода. — Si God, это правда ты?       — Я... — Джисон попытался улыбнуться, но из этого вышло только жалкое подобие гримасы. — Я же говорил... что я географический кретин... ты не поверил...       Минхо сделал шаг. Потом второй. Потом упал на колени прямо в грязь, рядом с Джисоном, и схватил его за плечи.       Руки были горячими. Сильными. Настоящими.       — Ты дурак, — выдохнул Минхо. — Ты самый большой дурак на свете. Ты прилетел на другой остров, сел не на тот автобус, потерял деньги, чуть не ограбил себя сам...       — ...меня пытались ограбить, — прошептал Джисон. — Трое парней. Я убежал. Через кусты.       Минхо замер.       — Кто? Где? — голос стал низким, опасным. — Я их...       — Убежали же. — Джисон почувствовал, как голова падает на чьё-то плечо.       Майка пахла бензином и дождём. И почему-то это был самый прекрасный запах в мире. — Я просто... очень устал... Минхо... можно я...       — Не смей! — Минхо тряхнул его за плечи. — Не смей засыпать здесь, понял?!       — Но ты приехал...       — Да, я приехал. И сейчас я отвезу тебя в нормальное место. Ты будешь пить воду, есть лугав и спать в сухой постели. А не на обочине под пальмой, как бездомный кот.       — Я и есть бездомный кот, — пробормотал Джисон, чувствуя, как Минхо поднимает его с земли. — Я сбежал из дома. У меня нет дома.       Минхо замер. На секунду. Потом вздохнул — тяжело, как будто нёс на себе весь мир.       — Тогда мы построим тебе новый, — сказал он тихо. — Но сначала — еда и сон. Договорились?       Джисон не ответил. Он уже почти не соображал. Но когда Минхо усадил его на мотоцикл — впереди, между рук, чтобы не упал — и старый мотор зарычал, выплёвывая в ночь облачка сизого дыма, Джисону показалось, что он летит.       Летит сквозь дождь и темноту, прижимаясь спиной к чужой груди, чувствуя, как чужие руки сжимают руль по бокам от его тела, как чужое дыхание шевелит его мокрые волосы.       Он закрыл глаза.       Впервые за этот долгий, страшный день — не от слабости. А потому что ему было спокойно.       Тепло мотора вибрировало сквозь сиденье. Дождь уже не казался ледяным. А руки Минхо на руле были твёрдыми и надёжными, как гранит.       — Держись, — крикнул Минхо, перекрикивая ветер и дождь. Джисон обхватил его руки — неловко, неумело, но крепко.       — Держусь, — прошептал он.       И впервые за много лет, впервые с тех пор, как научился быть взрослым, ответственным, идеальным наследником, который не имеет права на слабость — он позволил себе просто быть спасённым.

***

      Минхо вёл мотоцикл медленнее, чем обычно.       Не потому, что боялся дождя или темноты. А потому, что человек, прижавшийся к его спине, почти не подавал признаков жизни. Только изредка вздрагивал, когда мотоцикл подпрыгивал на кочке, и сжимал пальцы на его руках чуть сильнее.       — Эй, — позвал Минхо, не оборачиваясь. — Ты там жив вообще?       — Ммм... — ответ смахивал на мычание умирающего животного.       — Не смей умирать на моём байке. Я его только что мыл.       — Ты... серьёзно сейчас... о мойке... — голос Джисона был тихим, но в нём прорезалась искра возмущения. Живая искра.       Минхо улыбнулся в темноту.       — Серьёзно. Эта «Хонда» — моя первая любовь. Ты на втором месте.       — Спасибо... и на том... Они проехали мимо банановой плантации, потом мимо рисового поля, потом через маленькую деревню, где собаки залаяли им вслед, а чьи-то дети выбежали посмотреть на ночной мотоцикл.       Минхо повернул на просёлочную дорогу — грунтовку, размытую дождём, с ямами, в которых собиралась вода. Байк зарычал, вгрызаясь колёсами в грязь.       — Скоро, — сказал Минхо. — Терпи.       — Я терплю, — прошептал Джисон. И сжал его руки чуть крепче.

***

      Когда они остановились у калитки, Джисон почти спал.       Минхо заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно — чувствовал, как сзади кто-то дышит в его спину, сбивчиво и горячо. Потом аккуратно снял руки Джисона со своих и повернулся.       В темноте, подсвеченный только тусклой лампочкой над крыльцом, парень перед ним выглядел... разбитым. Грязным. Похудевшим, хотя они не виделись никогда в реале, и как он выглядел до этого — Минхо знал только по фотографиям. Волосы спутаны, на лбу — ссадина, на щеке — грязь. Губы потрескались.       Но глаза, когда Джисон открыл их и посмотрел на Минхо впервые вживую — эти глаза были самыми красивыми из всего, что Минхо видел в своей жизни.       — Привет, — сказал Джисон. Голос сорванный, тихий, смешной. — Ты... ты выглядишь иначе, чем на фото.       Минхо хмыкнул.       — Лучше или хуже?       — Просто... иначе. — Джисон протянул руку и коснулся его плеча. Пальцы дрожали. — Ты настоящий.       — А ты думал, я призрак?       — Я думал... — Джисон моргнул, и по его грязной щеке скатилась слеза. Или капля дождя. Минхо не понял. — Я думал, что умру там. Под пальмой.       — Не дождёшься.       Минхо спрыгнул с мотоцикла. Подхватил Джисона под локоть — тот был лёгким.       Слишком лёгким для парня его роста.       — Идём. Мама приготовила lugaw. Рисовая каша. Полегче для желудка.       — Я не голоден.       — А я и не спрашиваю. Он провёл его по скрипучим деревянным ступенькам к дому — маленькому, покрашенному когда-то в голубой цвет, но краска давно облезла, и дом казался пёстрым, как лоскутное одеяло. Над дверью висела пластиковая табличка: «Pamilya Lee». Семья Ли.       Минхо открыл дверь. Внутри было тепло. Тесно. Пахло луком, рисом и чем-то сладким — возможно, кокосовым молоком. На стенах висели фотографии — две девочки в школьной форме, женщина с младенцем на руках, мужчина в рабочей одежде, которого, судя по новизне снимка, не хватало.       — Nay, — позвал Минхо. — Он здесь.       Из кухни вышла женщина. Невысокая, полноватая, с тёмными волосами, собранными в пучок. Она вытирала руки о полотенце и улыбалась — тепло, широко, с морщинками в уголках глаз.       — Anak, — она посмотрела на Джисона. Тот стоял на пороге, мокрый, грязный, и дрожал. — Бедный ребёнок. Весь промок. Pasok ka, входи, входи скорее.       Джисон не понимал слов, но понял всё по её глазам. Они были похожи на глаза Минхо — такие же глубокие, тёплые, надёжные.       — Мама, он не говорит по-тагальски, — сказал Минхо. — И по-английски — плохо. Только корейский.       — О, — женщина поджала губы. Потом повернулась к Джисону, положила руку на сердце и медленно, тщательно выговаривая каждое слово, сказала по-английски: — Добро... пожаловать. Ты... мой дом. Твой дом.       Джисон смотрел на неё. На её руки — шершавые, в трещинах, работоспособные. На её лицо — уставшее, но такое родное, хотя он видел его впервые.       И заплакал.       Не скрываясь. Не стесняясь. Громко, по-детски, с всхлипами и дрожью в плечах.       Потому что впервые за девятнадцать лет его жизни кто-то, кто не был обязан его любить, назвал свой дом его домом.       Минхо обнял его первым. А потом подошла мама. А потом откуда-то из комнаты выбежали две младшие сестры — Лилибет и Анжелина — и повисли на ногах, ничего не понимая, но чувствуя, что случилось что-то важное.       И они стояли так все вместе — посреди маленького дома, пахнущего едой и любовью, — пока дождь за окном стихал, уступая место звёздам.

***

      Джисон сидел на продавленном диване, завёрнутый в одеяло, которое пахло солнцем и чем-то цветочным, и чувствовал себя персонажем фильма, который случайно переключил на чужой язык и теперь не может найти пульт.       Вокруг него кипела жизнь.       Мама Минхо — её звали Алисия, но все звали «Алайн» — командовала на кухне, что-то шипело на сковороде, и запах жареного лука смешивался с ароматом риса и кокосового молока. Две младшие сестры — Лилибет (12 лет, с косичками и неубиваемой уверенностью, что она главная в доме) и Анжелина (9 лет, тихая, с огромными глазами, как у лани) — сидели на полу и откровенно пялились на него, перешёптываясь на тагальском.       — Ang pogi niya, — прошептала Анжелина, думая, что он не слышит.       — Shh! Baka maintindihan ka! — зашипела Лилибет, хотя сама улыбалась во весь рот.       Джисон не понимал ни слова, но догадался. Pogi — это, кажется, «красивый». Он выучил это слово по дороге, когда Минхо представлял его сестрам. Девочки покраснели, когда он кивнул и сказал «salamat» — «спасибо».       Минхо сидел рядом, на полу, прислонившись спиной к дивану, и чинил что-то в своём телефоне — кажется, разбирал корпус и вытирал воду, потому что он тоже промок до нитки, но даже не думал переодеваться, пока не убедился, что Джисон в порядке.       — Ты уверен, что тебе не нужно... ну, переодеться? — спросил Джисон, кивая на его мокрую майку. — Ты весь дрожишь.       — Я всегда дрожу, — отрезал Минхо. Потом вздохнул и добавил тише: — Просто... дай мне секунду. Всё переварить.       — Что именно?       — Всё. — Минхо поднял на него глаза. Вблизи, при тусклом свете лампочки, лицо его было другим, чем на фото. Острее. Реальнее. На скуле — царапина, на губе — шрам, похожий на старый порез. — Что ты здесь. Что ты на самом деле приехал. Что я держал тебя за плечи там, на обочине, и ты был... тёплым.       Джисон покраснел. Спасибо, темнота, что скрывала цвет его лица.       — Я чувствовал себя идиотом.       — Ты вёл себя как идиот. Но не был им. — Минхо убрал телефон в карман. — Есть разница.       С кухни донеслось: «Minghao! Pakainin mo na ang bisita mo!»       — Мама говорит, чтобы я тебя покормил, — перевёл Минхо, поднимаясь. — Идём. Еда готова.       Он протянул руку. Джисон посмотрел на неё — широкую ладонь, покрытую мозолями, с чёрточками от масла под ногтями. И подумал, что эта рука чинила байк. Таскала мешки в порту. Помогала сёстрам делать уроки. И сейчас протянула её ему.       Он взял.       Пальцы Минхо были твёрдыми и горячими. Джисон вдруг осознал, что вообще-то не выпускал его руки с того момента, как они пожали друг друга впервые. Может, это было слишком. Может, Минхо сейчас отдёрнет руку, засмеётся, скажет «ты чего, как маленький».       Но Минхо не отдёрнул. Просто сжал пальцы чуть крепче — и повёл к столу.

***

      Стол был маленьким, деревянным, с потёртой клеёнкой в цветочек. На нём теснились тарелки — большие и маленькие, пластиковые и керамические, все разные, как будто их собирали по всему миру.       Алайн поставила перед Джисоном миску с дымящейся кашей. Белая, жидкая, с кусочками имбиря и зелёного лука.              — Лугав, — сказала она, показывая на миску. — Рисовая каша. Легко. Для живота.       — Спасибо, — Джисон взял ложку. — Salamat po.       Он добавил «po», потому что Минхо научил его — это вежливая частица, когда обращаешься к старшим. Алайн улыбнулась так, будто он подарил ей бриллиант.       — Умный ребёнок, — сказала она Минхо. — Красивый и умный. Ты хорошо выбираешь друзей.       — Nay, он не...       — Ешь, ешь, — отмахнулась Алайн, не дав сыну договорить.       Джисон попробовал кашу. И замер. Это было... странно. Солёная вода, рис, острый имбирь, который щипал язык. Ничего похожего на корейскую кухню, где всё острое и ферментированное. Но в этой простоте было что-то... уютное. Домашнее. Как будто сама Алайн вложила в эту кашу кусочек своего сердца.       — Хорошо? — спросила она, глядя на него с надеждой.       — Очень, — сказал Джисон. И это была правда.       Минхо сел напротив, подвинул к нему тарелку с рыбой — жареной, целой, с головой и хвостом, которая смотрела на Джисона единственным глазом.       — Это тилапия. Бери руками.       — Руками?!       — А ты умеешь есть рыбу палочками? — Минхо приподнял бровь. — У нас нет палочек.       Мы едим руками. Как нормальные люди.       Джисон посмотрел на рыбу. Потом на свои руки. Потом на Минхо, который уже оторвал кусок рыбы пальцами и отправлял в рот, совершенно не стесняясь.       — Я... я не знаю, как...       — Смотри и учись.       Джисон смотрел. Минхо отрывал кусочки мяса от хребта, макал их в соус — чёрный, сладковатый, похожий на смесь соевого и чего-то ещё — и ел, неспешно, с наслаждением. Его пальцы двигались уверенно, привычно. Как будто он делал это тысячи раз.       Джисон попробовал повторить. Пальцы скользили по чешуе. Рыба была горячей и хрупкой, и когда он попытался оторвать кусок, хребет хрустнул, и кусок мяса полетел на стол.       — Ой, — сказал он.       Лилибет захихикала. Анжелина прикрыла рот рукой. Даже Алайн улыбнулась, но мягко.       — Вот так, — сказал Минхо, показывая ещё раз, медленнее. — Держи за голову.       Отрывай снизу. Не бойся, она не кусается.       — Она мёртвая, — буркнул Джисон. — Конечно, не кусается.       — Ну, тогда в чём проблема? Проблема была в том, что Джисон никогда в жизни не ел рыбу руками. В доме чеболей рыбу подавали филированную, на фарфоровых тарелках, с серебряными приборами. Её резали на идеальные кусочки перед подачей, чтобы наследник не испачкал пальцы.       Сейчас его пальцы были в соусе и рыбьем жире. И почему-то это было самым правильным, что случилось с ним за последние годы. Он оторвал кусок — получилось криво, но получилось. Отправил в рот. Прожевал.       — Это... вкусно, — сказал он удивлённо.       — Конечно, вкусно. — Минхо откинулся на спинку стула, довольный. — Мама лучшая.       — Hoy, — Алайн шлёпнула его по затылку. — Не рассказывай. Ешь давай.       Они ели.       Джисон попробовал всё — adobo (курицу в соевом соусе и уксусе), sinigang (кислый суп с овощами), lechon kawali (хрустящую свинину). От некоторых блюд у него горело во рту, от других — слезились глаза от остроты. Но он ел. Потому что Алайн смотрела на него, и в её взгляде было столько надежды, что отказаться было невозможно.       — Ты слишком худой, — сказала она через переводчика Минхо. — Как бамбук. На Филиппинах мы едим много. Будь как кокос — толстый и крепкий.       — Nay, он не понимает метафор, — простонал Минхо.       — Переведи так, чтобы понял! Минхо посмотрел на Джисона. Устало, но с теплом в глазах.       — Мама говорит, что ты должен больше есть. Ради неё.       — Передай ей, что я попробую.       — Передай сам. Скажи "Salamat po sa pagkain".       — Salamat po sa... pakain?       — Pagkain, — поправил Минхо, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — Еда.       — Pagkain, — повторил Джисон, старательно выговаривая. — Salamat po sa pagkain.       Алайн захлопала в ладоши.       — О! Корейский мальчик говорит по-нашему! Mabuhay!       — Mabuhay? — переспросил Джисон.       — Да здравствует, — перевёл Минхо. — Типа «ура».       — А, у нас говорят "mansei".       — Mansei, — попробовал Минхо на вкус это слово. — Звучит как mansanas. Яблоко.       — Ты сейчас говоришь про яблоки?       — Нет, просто думаю вслух.       — Странный ты.       — А ты приехал за тридевять земель, чтобы есть рыбу руками в доме у незнакомца. Так кто из нас странный?       Они смотрели друг на друга. В тёплом свете лампочки, под шум дождя за окном, в компании семьи, которая приняла его как родного. И Джисону вдруг показалось, что он никогда не был так счастлив.       Даже когда в углу комнаты что-то зашуршало, и оттуда вылез геккон — огромный, зелёный, с выпуклыми глазами — и уставился прямо на Джисона, медленно моргая.       Джисон замер.       — Минхо, — сказал он очень спокойным голосом. — Что это?       — Геккон.       — Я вижу, что геккон. Почему он в доме?       — Потому что это его дом. Он жил здесь раньше нас.       — СТОЙТЕ!       Геккон моргнул. Джисон взвизгнул — против воли, высоко, по-девчачьи — и вскочил на стул, прижимая колени к груди.       — УБЕРИ ЕГО!       — Он не причинит вреда, — Минхо спокойно откусил кусок рыбы. — Он ест насекомых. Полезный.       — МНЕ НАПЛЕВАТЬ, ПОЛЕЗНЫЙ ОН ИЛИ НЕТ! ОН ЗЕЛЁНЫЙ! И БОЛЬШОЙ! И СМОТРИТ НА МЕНЯ!       Лилибет и Анжелина заливались смехом. Алайн качала головой, но улыбалась.       — Takot sa butiki, — сказала она. — Боится гекконов. Мило.       — Я НЕ БОЮСЬ, Я... Я ПРОСТО НЕ ОЖИДАЛ...       Геккон, которому надоел этот шум, неторопливо уполз обратно под шкаф. Джисон выдохнул. Слез со стула. Сел обратно, чувствуя себя полным идиотом.       — Теперь я знаю твою слабость, — сказал Минхо с лёгкой улыбкой. — Боишься маленьких ящериц.       — Они не маленькие! Этот был размером с мою ногу!       — Твоя нога маленькая, так что...       — ЗАТКНИСЬ.       Но он уже улыбался. И Минхо улыбался. И все вокруг смеялись, и дождь за окном стихал, и пахло домом.       Джисон впервые за долгое время почувствовал, что дышит полной грудью.

***

      Сёстры ушли спать. Алайн убрала со стола и тоже скрылась в своей комнате, пожелав «goodnight» с таким акцентом, что это прозвучало как «gudnayt».       Джисон и Минхо остались вдвоём. Они сидели на крыльце — маленьком, деревянном, с перилами, на которых сушились полотенца. Дождь кончился, и воздух стал чистым, прозрачным, с привкусом озона ижасмина.       — Звезды видны, — сказал Джисон, запрокинув голову. — В Сеуле их никогда не видно. Слишком много неона.       — Здесь всегда видно, — Минхо сидел рядом, локти на коленях, и смотрел в небо. — Когда нет дождя. А дождь здесь часто. Но звёзды всегда возвращаются.       — Как ты? — спросил Джисон тихо.       — Что — я?       — Как ты... живёшь здесь? — Джисон обвёл рукой пространство — маленький дом, бедную улицу, слышный где-то далеко лай собак. — Это так... иначе. Чем я привык.       Минхо пожал плечами.       — А что тут сложного? Я родился здесь. Моя мама здесь. Мои сёстры. Это мой дом. Другого не надо.       — Но ты работаешь на трёх работах. Твои руки... — Джисон посмотрел на пальцы Минхо, снова видя эти мозоли, эти потрескавшиеся ногти. — Тебе тяжело.       — Всем тяжело, — Минхо убрал руки в карманы. — Просто кто-то умеет жаловаться, а кто-то нет.       — Это ты про меня?       — Это я про всех. Но про тебя тоже. — Минхо повернулся к нему. — Ты знаешь, что весь вечер жаловался на всё? На еду, на жару, на гекконов.       — Я не жаловался, я... констатировал факты!       — Ты сказал «это слишком острое», «у нас в Корее так не делают», «почему у вас нет кондиционера», «гекконы отвратительные» и «я ненавижу есть руками».       — Я не говорил, что ненавижу.       — Сказал. Глазами.       Джисон замолчал. Потому что Минхо был прав. Он жаловался. Весь вечер. Привык, наверное. Привык, что всё должно быть идеально, привык, что мир вращается вокруг его комфорта.       — Прости, — сказал он. — Я не хотел...       — Ничего. — Минхо толкнул его плечом. — Ты первый день. Привыкнешь. А нет — так не привыкнешь. Но хотя бы попробуй. Ладно?       — Ладно.       Они снова замолчали. Ночь была тёплой, влажной, и где-то в траве стрекотали сверчки.       — Минхо, — позвал Джисон. — М?       — Спасибо, что не бросил меня там. На обочине.       Минхо долго молчал. Потом положил руку на затылок Джисона — широкую, тёплую, немного шершавую — и легонько сжал.       — Ты мой друг, — сказал он просто. — Я не бросаю друзей.       Сердце Джисона сделало кульбит. Где-то внутри, в районе солнечного сплетения, расцвёл маленький, горячий цветок.       Друг, — подумал он. — Друг. Только друг.       Но почему тогда это слово звучало как обещание чего-то большего?       — Идём спать, — сказал Минхо, вставая. — Завтра решим, что с тобой делать. Посольство, билет домой...       — Я не хочу домой, — перебил Джисон.       Минхо посмотрел на него. Тяжело. Внимательно.       — Рано или поздно придётся.       — Не придётся.       — Джисон...       — Я не вернусь, пока не увижу Манилу, — сказал Джисон, и в его голосе впервые за этот долгий день появилась твёрдость. — Я прилетел сюда не для того, чтобы сдаться через два дня. Мы поедем в Манилу. Вместе. Как планировали.       — У меня нет денег на такую поездку.       — У меня есть. Ну, были. Но я найду способ.       — Ты потерял все деньги, помнишь?       — Я найду, — упрямо повторил Джисон.       Минхо вздохнул. Посмотрел на небо. На звезды, которые смотрели на них с высоты миллионов световых лет.       — Ладно, — сказал он наконец. — Завтра поговорим. А сейчас — спать. Ты на диване. Я на полу.       — Я не позволю тебе спать на полу.       — Это мой дом, я решаю, где спать.       — Тогда я тоже на полу.       — Ты гость.       — Я упрямый.       — Я заметил.       Они смотрели друг на друга. Джисон чувствовал, как между ними искрит — не электричество, нет. Что-то другое. Что-то более древнее. Более опасное.       — Ладно, — сдался Минхо. — Спим на диване. Вместе. Но если ты будешь храпеть, я столкну тебя на пол.       — Я не храплю.       — Посмотрим.       Они вернулись в дом. Минхо принёс второе одеяло — тонкое, выцветшее, но чистое.       Расстелил на диване. Лёг первым, отвернувшись к стенке.       Джисон помедлил. Потом лёг рядом. Спина к спине. Чувствуя тепло другого тела сквозь ткань одежды.       — Минхо? — прошептал он в темноту.       — Мм?       — Ты правда рад, что я приехал? Тишина. Такая долгая, что Джисон уже пожалел, что спросил.       — Да, — сказал Минхо. Тихо. И добавил ещё тише, почти неслышно: — Только никому не говори.       Джисон улыбнулся в темноту. Закрыл глаза. И под мерный стук дождя, который снова начал накрапывать за окном, провалился в самый спокойный сон за последние годы.