Тихое место для дождя

Дождь шёл уже шестые сутки. Хёнджин перестал считать часы после того, как сгорел третий счётчик Гейгера — не от радиации, а от влаги. Техника в этом мире умирала быстрее людей. Люди — быстрее, чем хотелось бы. Он сидел на корточках под обломком бетонной плиты, которая когда-то была частью вентиляционной шахты гидропонного комплекса. Его дыхательная маска запотела изнутри. Фильтры тянули на последнем издыхании — ещё часа три, потом придётся открывать запасной комплект. А у него остался только один. И три ампулы. Хёнджин вынул их из нагрудного кармана защитного жилета. Положил на ладонь. Маленькие стеклянные цилиндры, в каждом — по два миллилитра прозрачной жидкости. Смерть в концентрированном виде. Растворяет мицелий за сорок секунд. Безболезненно для носителя. Так обещал тот дохлый фармацевт из третьего купола, который потом сам же и заразился, потому что не надел перчатки. Нейроспора не прощает ошибок. Хёнджин убрал ампулы обратно. Одна для Феликса. Вторая — запасная, для Феликса, если он не умрёт с первого раза. Третья — для себя. Он гладил пальцами выжженное на внутренней стороне запястья имя. 이현진. Кислота. Боль. Четыре недели назад, в заброшенной лаборатории, когда Феликс ещё спал и ещё дышал нормально — без этого страшного хрипа на выдохе. Хёнджин тогда думал, что татуировка поможет. Что если гриб не сможет переписать чужой белок, то Феликс всегда будет помнить, кто он. Кого он любил. Глупо. Феликс и так помнил. Это и было самым страшным. Хёнджин поднялся. Дождь тут же застучал по его капюшону, по пластинам самодельных доспехов, по стволу дробовика, который он держал в правой руке. Левая сжимала шокер — бесполезная игрушка против того, во что превратился Феликс, но Хёнджин не мог прийти с пустыми руками. Это было бы похоже на капитуляцию. Он пошёл вглубь комплекса. Третий уровень заражения. Феликс где-то здесь, в старых гидропонных туннелях, где до сих пор работают лампы дневного света — они гудят на ультразвуке, привлекая насекомых, а насекомые привлекают заражённых. Хёнджин выключил фонарик. В темноте его глаза уже привыкли — четыре месяца после краха цивилизации меняют зрение. Но не настолько, чтобы увидеть то, что движется в конце коридора. Он увидел это спиной. По холодку, который пробежал от копчика до затылка. По тому, как вдруг перестал шуметь дождь — или это только показалось? — Хёнджин-а. Голос был двойным. Нижняя нота — тягучая, резонирующая, как будто говорили не голосовые связки, а сами стены. Но верхняя — чистая, высокая, почти детская. Феликсова. Настоящая. Та, что когда-то шептала «спокойной ночи» в общежитии, когда они оба ещё не знали, что апокалипсис — это не сюжет для дорамы. Хёнджин медленно повернулся. Феликс стоял в пятнадцати метрах. Прямо под лампой, которая мигала с частотой эпилептического припадка. Он был… неправильным. Хёнджин видел заражённых и раньше. Видел, как у них слезает кожа. Как глаза становятся мутными, а потом — жёлтыми, с вертикальными зрачками. Как пальцы срастаются, образуя подобие когтей. Как спина горбится, а позвоночник выдаётся наружу, потому что гриб растёт быстрее костей. Но Феликс был другим. Он не сгорбился. Он стоял прямо — даже прямее, чем раньше, как будто внутри его позвоночника вырос новый стержень. Кожа на лице — всё ещё его, гладкая, с веснушками, но под ней… под ней что-то двигалось. Медленные волны, как подкожные черви. На самом деле — нити мицелия, которые уже заменили собой часть мышц. Глаза. Жёлтые. Но не мутные. Ясные, живые — слишком живые. Вертикальные зрачки сузились в щёлки, когда Феликс посмотрел на дробовик. — Опять? — он улыбнулся. Хёнджин чуть не выронил оружие. Улыбка была той самой. Солнечной, широкой, с ямочками на щеках. Но уголки губ тянулись чуть выше, чем надо. А клыки — их стало больше. И они были острее. — Ты помнишь, что такое дробовик? — спросил Хёнджин. Голос не дрожал. Он тренировался. — Конечно. — Феликс сделал шаг вперёд. Босой — он давно уже не носил обувь. Пальцы ног выглядели странно, но походка была лёгкой, почти танцующей. — Ты заряжаешь его патронами двенадцатого калибра. У тебя осталось шесть штук. Ты проверил их сегодня утром, когда чистил ствол. Ты думал о том, чтобы использовать картечь, но потом выбрал дробь, потому что дробь больше шансов попасть в движущуюся цель. Я прав? Хёнджин молчал. — Я прав, — повторил Феликс и остановился в десяти метрах. Достаточно близко, чтобы Хёнджин разглядел, как под его правой ключицей пульсирует чёрное пятно — гнездо мицелия, которое дышало в такт с дождём. — Я всё про тебя помню, Хёнджин-а. Каждую мелочь. Как ты чихаешь три раза подряд. Как ты ненавидишь запах варёной моркови. Как ты плачешь, когда никто не видит — не всхлипывая, а просто беззвучно, и слёзы текут по твоим скулам, а ты даже не вытираешь их, потому что тебе кажется, что так ты сохраняешь достоинство. Хёнджин поднял дробовик к плечу. Прицелился в центр груди. — Заткнись. — Помню, как мы впервые поцеловались. — Феликс улыбнулся шире. На его щеке лопнул крошечный сосудик — там, где кожа стала тоньше, и сквозь неё проступила серая сетка. — Это было в гримёрке. Ты сказал, что я плохо накрасился, и потянулся поправить. А я просто повернул голову. Ты не отшатнулся. — Я сказал заткнись. — Тогда застрели меня. — Феликс развёл руками. Широкий жест — как в дораме, когда герой говорит «я не боюсь смерти». Только герои дорам не выглядят как живой труп. — Давай. Ты же пришёл для этого. В третий раз. Хёнджин нажал на спуск. Выстрел разорвал тишину гидропонного комплекса. Дробь вылетела из ствола, и в ту же секунду Феликс двинулся. Не так, как человек. Человек не может уклониться от дроби на дистанции в десять метров. Человек даже не увидит, как она летит. Но Феликс просто качнулся влево — плавно, будто его тело не подчинялось инерции — и все двадцать четыре дробинки прошли мимо, выбив фонтан бетонной крошки из стены за его спиной. Хёнджин выстрелил второй раз. Феликс шагнул вперёд — не уклоняясь, а навстречу. Дробь ударила его в левое плечо. Кровавые брызги. Хёнджин успел обрадоваться, но радость умерла через секунду, когда он увидел, что Феликс даже не поморщился. — Ой, — сказал Феликс, глядя на дыру в своём плече. Оттуда торчали не кости — там была серая масса, которая шевелилась, закрывая рану. — А больно. Но это быстро пройдёт. Хочешь посмотреть? Он запустил пальцы правой руки в рану и вытащил оттуда комок мицелия, похожий на мокрую вату. Бросил его на пол. Комок зашевелился сам по себе. Хёнджин выстрелил третий раз. В голову. Феликс просто закрыл лицо ладонью. Дробь разорвала ему пальцы, но он даже не отдёрнул руку. Когда он убрал ладонь, на лице не было ни царапины. Только несколько капель крови на веснушках. — Три выстрела, — констатировал Феликс. — У тебя осталось три патрона. И шокер, который на меня не действует. И три ампулы с ядом. Одна для меня, вторая для меня на всякий случай, третья для тебя. Хёнджин замер. — Я угадал? — Феликс наклонил голову. Этот жест был настолько его, что у Хёнджина защемило сердце. — Ты всегда так носишь ампулы: в левом нагрудном кармане, запакованные в поролон, чтобы не разбились. Ты боишься, что они разобьются во время драки, и ты не сможешь убить меня. Или себя. — Откуда ты… — начал Хёнджин и замолчал. Потому что понял. Феликс не догадался. Феликс знал. Потому что гриб читал его воспоминания так же легко, как открытую книгу. Каждую мысль. Каждый страх. Каждый план побега, который Хёнджин прокручивал в голове последние две недели. — Ты не должен был это помнить, — прошептал Хёнджин. — Я же выжёг татуировку. Ты не должен был… — Татуировка? — Феликс посмотрел на своё запястье. Кожа там была чистая — ни имени, ни шрама. — Ах, это. Да, кислотный ожог четвёртой степени. Гриб не может его переписать. Но он не может и стереть воспоминания, Хёнджин-а. Ты ошибаешься. Он переписывает эмоции. Меняет реакцию. Но память — нет. Я помню абсолютно всё. В том числе и то, как ты выжигал своё имя у меня на руке. И как я проснулся, когда ты уже закончил. И как я сказал тебе «спасибо». Хёнджин выронил дробовик. Оружие с глухим стуком упало на бетон. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким беспомощным. Наверное, в тот день, когда всё началось. Когда первый заражённый вылез из вентиляции в их общежитии и откусил Чанбину полшеи. — Я люблю тебя, Хёнджин-а, — сказал Феликс. Его голос теперь звучал почти нормально — только с той странной двойной нотой, которая появлялась в конце фраз. — Гриб не может это изменить. Он может только перекрасить любовь в другой цвет. Сделать её… более собственнической. Более хищной. Но не убрать. — Ты не можешь меня любить, — прошептал Хёнджин. — Ты — гриб. Ты — это оно. — Я — это я, — ответил Феликс. — Просто теперь я больше, чем был раньше. Он шагнул вперёд. Хёнджин не двинулся с места. Шокер всё ещё был в левой руке, но он понимал — бесполезно. Феликс коснулся его лица. Ладонь была горячей — сорок два градуса, температура кипящего чая. Но Хёнджин не отдёрнулся. — Ты пахнешь дождём, — сказал Феликс. — И страхом. И ещё чем-то. Я не могу определить. Но мне нравится. Он наклонился и поцеловал Хёнджина. Губы Феликса были сухими и горячими. От них пахло землёй и металлом — и ещё чем-то сладковатым, как перезревшие фрукты. Хёнджин закрыл глаза. Ему показалось, что он целует извержение вулкана. Когда Феликс отстранился, на губах Хёнджина остался привкус крови. Не его. — Беги, — вдруг сказал Феликс. Его голос перестал быть двойным. Стал только его — высоким, чистым, почти детским. Глаза на секунду стали карими. Совсем на секунду. Потом снова жёлтыми. — Пожалуйста. Я не… я не хочу… Гриб хочет. Я нет. Я стараюсь, но он сильнее. Беги, Хёнджин. Я даю тебе… я не знаю, сколько. Десять минут. Беги. Пожалуйста. Хёнджин стоял, не двигаясь. Он смотрел в эти жёлтые глаза — и видел за ними того, кого потерял четыре недели назад. Того, кто пел ему колыбельные под дождём. Того, кто боялся пауков и обожал жареную курицу. Того, кто плакал на финальном концерте, потому что не хотел, чтобы это заканчивалось. — Я не побегу, — сказал Хёнджин. Феликс вскрикнул. Это был не человеческий крик — в нём смешались боль, ярость и что-то ещё, похожее на молитву. Он отшатнулся, прижимая ладони к вискам. — БЕГИ! — заорал Феликс. Из его глаз потекли чёрные слёзы — не кровь, а какой-то маслянистый экссудат, который шипел, падая на бетон. — ПОЖАЛУЙСТА, Я НЕ ХОЧУ ТЕБЯ УБИВАТЬ, ОН ЗАСТАВЛЯЕТ МЕНЯ, ОН ВСЕГДА ЗАСТАВЛЯЕТ, КАЖДУЮ СЕКУНДУ, КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА Я ВИЖУ ТЕБЯ, ОН КРИЧИТ УБЕЙ, А Я КРИЧУ НЕТ, НО ОН ГРОМЧЕ, ПОНИМАЕШЬ? ОН ВСЕГДА ГРОМЧЕ! Хёнджин вынул ампулу из кармана. — Вот, — он протянул её Феликсу. — Решение. Феликс посмотрел на ампулу. В его глазах на секунду промелькнуло что-то похожее на надежду. Но тут же исчезло. — Это убьёт гриб, — сказал Феликс. — И меня. — Да. — Ты пришёл меня убить. — Да. — В третий раз. — Да. Феликс рассмеялся. Смех был страшным — он звучал как треск льда на реке весной. — А если я не возьму? — спросил Феликс. — Если я откажусь? Если я скажу: нет, я хочу жить. Даже таким. Даже монстром. Хочу видеть дождь. Хочу чувствовать запах твоей кожи. Хочу целовать тебя, даже если мои поцелуи теперь оставляют ожоги. — Тогда я вколю её себе, — спокойно ответил Хёнджин. Феликс перестал смеяться. — Ты не сделаешь этого. — Сделаю. Я всегда держу слово. — Ты не можешь. Ты нужен живым. Ты — единственный, кто ищет лекарство. — Нет, — Хёнджин покачал головой. — Я — единственный, кто ищет тебя. Лекарство умерло вместе с третьим куполом. Я вру себе уже четыре месяца. На самом деле я просто не могу тебя отпустить. Я прихожу к тебе снова и снова, потому что без тебя у меня ничего не осталось. Ни дома. Ни группы. Ни музыки. Ни смысла. — У тебя есть смысл. Выжить. — Это не смысл. Это инстинкт. А смысл — это ты. Феликс опустился на колени. Бетон под ним треснул — слишком тяжело для человека его комплекции. Что-то в его теле изменилось. Стало плотнее. Тяжелее. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — прошептал Феликс. — Но и убить тебя я не могу. Гриб сходит с ума от этого противоречия. Он пытается переписать мои эмоции, но натыкается на блок. Твоё имя. Выжженное кислотой. Оно действует как… как… я не знаю. Как брандмауэр. — Так давай, — Хёнджин шагнул к нему. Встал на колени напротив. Их лица разделяли несколько сантиметров. — Давай, Феликс. Сделай выбор. Ты или я. Есть только два варианта. — Третий вариант, — сказал Феликс. Его глаза снова стали карими. Совсем. Без жёлтого. — Ты вкалываешь яд мне. И остаёшься жить. Дальше. Без меня. Это единственный правильный вариант. — Тогда почему ты плачешь? Феликс поднял руку к лицу. Пальцы были мокрыми. Чёрные слёзы текли по его щекам, оставляя серые дорожки на коже. — Потому что это неправильно, — ответил Феликс. — Но это единственный выход, который не сделает тебя убийцей самого себя. Хёнджин вынул шприц из ампулы. Прозрачная жидкость блеснула в свете мигающей лампы. — Я люблю тебя, — сказал Хёнджин. — Прости. Он вонзил иглу в шею Феликса. Феликс не сопротивлялся. Он просто закрыл глаза и улыбнулся — той самой солнечной улыбкой, ради которой Хёнджин когда-то согласился пойти на кастинг. — Спасибо, — прошептал Феликс. Через сорок секунд он перестал дышать. Через минуту его тело начало меняться. Гриб умер, и всё, что он построил внутри Феликса — лишние кости, хитиновые пластины, чужеродные органы — начало разлагаться. Это было страшное зрелище. Хёнджин смотрел, как Феликс превращается в нечто серое и текучее, как лицо оплывает, как веснушки тают под слоем гниющей материи. Он смотрел до конца. А когда всё кончилось, и на бетоне осталось только человеческое тело — худое, бледное, без признаков заражения — Хёнджин лёг рядом. Взял Феликса за руку. И закрыл глаза.