Шёлк и тень трона

Вонь пота, дорожной пыли и старого сырого дерева въелась в кожу так глубоко, что Изуку уже перестал её замечать. Телега тяжело подпрыгивала на неровной каменной дороге, колеса жалобно скрипели при каждом повороте, а железные цепи на запястьях тихо звенели в такт лошадиному шагу. Сквозь щели в деревянных стенках внутрь пробивался узкий солнечный свет, разрезая полумрак бледными полосами. Было душно. Слишком душно. Воздух казался густым, горячим, наполненным чужим страхом. Рядом кто-то плакал — совсем тихо, почти беззвучно, будто боялся даже собственного дыхания. Кто-то шептал молитвы дрожащими губами. Кто-то сидел неподвижно, пустым взглядом уставившись в пол телеги, словно уже смирился со своей судьбой. Изуку не делал ни того, ни другого. Он просто сидел в углу, подтянув колени к груди, и крепко сжимал тонкий сверток ткани — единственное, что ему позволили оставить. Платок матери. Когда-то ярко-зеленый, мягкий, пахнущий травами и жасмином. Теперь — выцветший, почти серый от времени и пыли. Пальцы дрожали. Изуку осторожно провел большим пальцем по знакомой ткани, словно боялся, что даже это воспоминание однажды исчезнет. Он не помнил, когда в последний раз нормально спал. После смерти матери всё смешалось в один бесконечный, мутный кошмар: чужие голоса, крики, долги, грязные комнаты, запах дешевого сакэ от отчима, тяжелые взгляды, грубые руки. А потом — рынок. Шумный и жестокий. Там людей оценивали так же, как лошадей или шелка. Слово «омега» звучало хуже проклятия. Особенно красивый и молодой омега. Изуку крепче сжал платок. Не думать. Если не думать — не так страшно. Телега резко качнулась на повороте, и кто-то тихо вскрикнул. — Эй, зеленый, — раздалось рядом. Изуку вздрогнул и поднял взгляд. Напротив сидела омега постарше — лет двадцати, не больше. Светлые волосы были растрепаны, на скуле темнел старый синяк, но взгляд оставался удивительно живым. Насмешливым даже. Он сидел расслабленно, будто происходящее касалось его меньше остальных. — Ты сдохнуть решил? — тихо спросил он, приподняв бровь. — Если будешь таким бледным, тебя выбросят раньше, чем продадут. Несколько человек нервно усмехнулись. Изуку моргнул, будто не сразу понял, что обращаются к нему. — Я… в порядке. — Врешь плохо. На этот раз усмешка прозвучала мягче. Странно, но этот короткий разговор вдруг немного вернул ощущение реальности. Будто мир снова стал настоящим, а не страшным сном. Изуку сглотнул и осторожно спросил: — Куда нас везут?.. — Ты серьезно не знаешь?—светловолосый омега удивленно присвистнул. Изуку медленно покачал головой. Несколько секунд тот просто смотрел на него, а потом коротко хмыкнул. — Во дворец, — ответил он уже тише. — В гарем султана. Мир будто качнулся сильнее телеги. Во дворец. Сердце пропустило удар. Где-то глубоко внутри, под страхом, усталостью и отчаянием, всплыло давно забытое воспоминание. Теплый солнечный сад. Запах гранатовых деревьев. Фонтаны, сверкающие под светом. Громкий мальчишеский смех. "— Не реви, Деку!" Изуку резко зажмурился. Это было слишком давно. Другая жизнь. Другой он. Тогда его мать ещё смеялась. Тогда всё было хорошо. Телега внезапно остановилась. Лошади громко фыркнули. Снаружи раздались голоса стражников и звон оружия. — Приехали! Быстрее! Дверцы распахнулись. Яркий солнечный свет ударил в глаза так резко, что Изуку невольно прикрыл лицо рукой. А потом увидел дворец. И дыхание замерло. Белый камень сиял под солнцем почти ослепительно, золотые купола уходили высоко в небо, тонкие башни прорезали облака. Вода в фонтанах сверкала серебром, а над высокими стенами медленно колыхались алые знамена с гербом династии Бакуго. Ветер приносил запах цветов, воды и дорогих благовоний. Так красиво, что становилось больно. Когда-то эти стены казались ему сказкой. Теперь — клеткой. — Выходите! — рявкнул стражник. Цепи звякнули. Омег начали выводить по одному. Некоторые тут же опускали головы. Кто-то плакал. Кто-то пытался выглядеть красивее, будто это могло спасти. Изуку ступил на белый камень босыми ногами и вздрогнул. Горячо. Солнце обжигало кожу, а сердце билось так сильно, что начинало тошнить. Их провели через внутренний двор. Мраморные колонны тянулись вверх, словно бесконечные. Вода тихо журчала в фонтанах. Шелковые занавеси колыхались от ветра. Служанки отворачивались. Стража смотрела равнодушно. Евнухи — внимательно и цепко. Как на товар. Изуку опустил взгляд. Унижение липло к коже сильнее дорожной грязи. — Этот ничего, — бросил один из евнухов, остановившись напротив него. — Лицо красивое. Глаза необычные. Изуку инстинктивно отступил на шаг. Тот усмехнулся. — Пугливый, —евнух усмехнулся. — Оставь его, — холодно сказал другой. — Сначала их осмотрят. Изуку сглотнул. Хотелось домой. Хотелось проснуться, снова услышать голос матери. Но дома больше не было. И матери тоже. Он медленно вдохнул, стараясь удержать дрожь внутри. Только не плакать. Только не здесь. — Как его зовут?—вопрос прозвучал лениво, почти скучающе. Но вокруг мгновенно стало тихо. Даже воздух будто замер. Евнух рядом с Изуку резко выпрямился. — Мидория Изуку, госпожа. Изуку поднял голову. Женщина стояла в тени мраморной арки, и солнечный свет мягко золотил края её одежды. Роскошные ткани цвета темного золота стекали тяжелыми складками, драгоценности мерцали на шее и запястьях, а алые глаза смотрели так остро и внимательно, что становилось трудно дышать. Даже спустя годы он узнал бы её сразу. Мицуки Бакуго. Сердце болезненно сжалось. Когда-то она казалась ему самой красивой женщиной во дворце. Она смотрела на него долго. Будто пыталась вспомнить что-то давно потерянное. А потом её глаза едва заметно расширились. Тишина стала почти звенящей. — …Изуку? — произнесла она неожиданно мягко. У него перехватило дыхание. Он медленно опустился на колени, опуская голову. — Да, госпожа. Несколько секунд ничего не происходило. Только тихо шумела вода в фонтанах. А потом Мицуки выдохнула: — Поднимите его. Евнухи переглянулись. — Госпожа?.. — Я сказала - поднимите, — теперь в её голосе появилась сталь. Такая, от которой хотелось немедленно подчиниться. Изуку осторожно подняли на ноги. Мицуки подошла ближе. Слишком близко. От неё пахло дорогими благовониями, гранатом и чем-то теплым, почти домашним. Она смотрела ему в лицо так, будто видела призрак прошлого. — Ты похож на мать, — тихо сказала она. У Изуку защипало глаза. Он не хотел плакать. Правда не хотел. Но впервые за всё это время кто-то произнес это с такой теплотой, что внутри болезненно дрогнуло что-то давно сломанное. Мицуки медленно коснулась его щеки. И вдруг едва заметно нахмурилась. — Ох… — Госпожа?.. Она не ответила. Только странно усмехнулась. Будто поняла что-то, чего не понимал больше никто. — Похоже, — протянула она, — дворец скоро станет очень шумным местом. Изуку непонимающе моргнул. Но Мицуки уже отвернулась. — Этого омегу поселить отдельно, — приказала она. — И проследите, чтобы его нормально кормили. — Но госпожа, новые наложники… — Это был не вопрос. — Да, госпожа,—евнух мгновенно склонился. Мицуки пошла дальше, и шелк её одежд тихо зашуршал по белому камню. Но прежде чем исчезнуть за аркой, она бросила через плечо: — И не говорите пока султану. Изуку замер. Султану. Где-то глубоко внутри медленно поднялось странное, тяжелое чувство тревоги.Словно сама судьба уже смотрела прямо на него.