ЧФК2004

‎Звук рассекающегося наточенным железом льда бьет по ушам в опустошенном зале. Чемпионат мира на носу, начиная с января шли усиленные тренировки. Попытки прыгнуть четверной Аксель не увенчались успехом, а показать высший класс на квалификационном выступлении и светиться на таблице лидеров хотелось неимоверно. Этот прыжок снился ему по ночам: он просыпался в холодном поту, чувствуя, как воздух свистит в ушах во время вращения, но стоило коснуться подушки — и лед уходил из-под ног, превращая сон в падение в бездну. ‎ ‎Мэттью хоть и начал активно светиться в мире русского фигурного катания всего-то пару лет назад, уже заклеймив себя у комментаторов на телеканалах как «выдающийся новичок» или «лучший представитель Грузии за последние 10 лет». Последнее звучало словно язвительная насмешка. Грузия была далека от фигурного катания, а фигуристов можно было сосчитать по пальцам. Ни одной бронзы на олимпийских играх, ни одного призерного места на чемпионате мира — он тащил на своих плечах невидимый груз целой страны, которая даже не знала, как его зовут. Когда он получил место в российской сборной, это назвали «подарком судьбы», но Мэттью знал цену этому подарку: унизительное, как ему казалось, клеймо «по решению совета» жгло грудь сильнее, чем морозный воздух катка. Он был здесь не потому, что выгрыз это право зубами, а потому, что кому-то наверху показалось занятным поэкспериментировать с грузинским паспортом. ‎ ‎Ноги снова закрутились в уже вбитом в голову маршруте, готовясь для прыжка. Лед под коньками пел свою привычную, скрипучую песню, и Мэттью, закрыв глаза на долю секунды, представил идеальную дугу вылета. Но ни четверного, ни нормального приземления не случилось. Что-то пошло не так еще на заходе — то ли скорость оказалась предательски мала, то ли мысль о проклятом «совете» перебила мышечную память. Мэттью оступился, совершив позорный тройной, умудрившись упасть лицом на лед. Удар получился глухим и обидным. Неожиданный хруст — то ли льда под щекой, то ли чего-то внутри — заставил резко, на скользящих по льду руках подняться. В голове гудело. С лица унизительно капала кровь, оставляя на сияющей глади площадки мелкие рубиновые крапинки. Запястье противно ныло. ‎ ‎— Мэттью! — встревоженный голос тренера полоснул по тишине, заставив Багратиони резко повернуть голову в сторону трибун. На фоне темных кресел одиноко маячила знакомая фигура. ‎ ‎— Заканчиваем, возвращайся! — крикнул тренер, и в этом «возвращайся» послышалось не только требование, но и усталость. Усталость от его бесконечных падений. ‎ ‎Мэттью вытер рукавом свитера лицо, размазывая кровавую слюну по подбородку. Вкус железа и соли заполнил рот. Он медленно, с подчеркнутым безразличием, будто ничего не случилось, покатился к бортику, оставляя за собой неровный, рваный след. Лед под коньками скрипел жалобно, словно раненый зверь. Он знал, что через десять минут этот участок зальют машины, и он снова станет девственно-чистым. Вот только след на его лице и в репутации так просто не залить. Чемпионат мира все ближе, а четверной Аксель все так же далек, как та самая бронза для Грузии. И от этой мысли кровь из разбитой губы казалась не такой уж большой платой за минутную слабость. ‎ ‎— Горе луковое, ну как так-то? Тебя там прокляли на четверные, или как? — приговаривает тренер, накидывая на уставшие плечи куртку. Голос Жени — в мыслях Мэттью всегда только Женя, хоть на людях и приходится тянуть официальное «Евгений Борисович», иначе тренер обижается, шутит, что состарили его раньше времени — этот голос приятно успокаивал, заставляя позабыть о прошлом падении. Почти позабыть. Кровь на губе уже запеклась темной коркой, и Мэттью то и дело слизывал ее, чувствуя солоноватый металлический привкус. ‎ ‎— Не прокляли, — буркнул Мэттью, пряча распухшее запястье в рукав толстовки, которую Женя ловко на него натянул, словно мамаша нашкодившего детсадовца. — Просто... не пошло. ‎ ‎— Не пошло, — хмыкнул Евгений, убирая с лица Мэттью мокрую прядь волос, прилипшую ко лбу. Жест получился на удивление отеческим, отчего Мэттью дернулся, но не отстранился. — Ты посмотри на себя. Краше в гроб кладут. В квалификации с таким лицом если выйдешь — судьи испугаются и десятки накидают за мужество. Стратегия, конечно, оригинальная, но я бы предпочел, чтоб ты их чистым катанием брал, а не боевыми шрамами. ‎ ‎Багратиони криво усмехнулся разбитыми губами, тут же поморщившись от боли. Женя всегда умел разрядить обстановку своей грубоватой, прямой манерой. За два года работы с ним Мэттью привык к этим подколкам, научился слышать за ними не насмешку, а заботу. Странную, но заботу. В Грузии такого не было. Там либо молчаливое поощрение, либо гробовое разочарование. ‎ ‎— Дай воды, пожалуйста. — попросил Мэттью, присаживаясь на лавку. Тело гудело от усталости, а в висках пульсировала тупая боль — то ли от удара, то ли от бесконечных мыслей о четверном. ‎ ‎Женя протянул бутылку, наблюдая, как фигурист жадно, по-собачьи, глотает прохладную жидкость. ‎ ‎— Аккуратней, не захлебнись. Горло не лед, все успеешь. — Он присел рядом, тяжело опершись локтями о колени. Тишина в зале стала почти осязаемой, только где-то далеко гудела холодильная установка. — Давай рассуждать здраво. До чемпионата две недели. Четыре оборота ты собираешь через раз, а сегодня вообще... цирк на льду устроил. Может, ну его? Вкатываем тройной, делаем его идеально, чтоб все эти... — он кивнул куда-то в сторону пустых трибун, — ...чтоб поняли, что ты не только смазливым личиком и артистизмом отличаешься, но и отличными прыжками. ‎ ‎Мэттью резко повернул голову, встречаясь с тренером взглядом. В глазах метнулась упрямая, колючая искра. Та самая, что когда-то заставила его бросить все и уехать в Россию, вцепиться зубами в этот шанс. ‎ ‎— Нет, — голос прозвучал хрипло, но твердо. — Я не для того полгода спину рвал, чтоб сейчас сдаться. Тройной я и с закрытыми глазами прыгну. Мне нужен четверной. Без него я там... — он запнулся, подбирая слово. Хотелось ляпнуть на грузинском, но тренер вряд ли бы понял. Все же, его знание грузинского несовершенно точно так же, как и знания русского у Мэттью. — ...пустое место. ‎ ‎Женя тяжело вздохнул, потер переносицу. На его лице читалась внутренняя борьба — между желанием уберечь ученика от травм и пониманием этого дикого, неудержимого стремления. ‎ ‎— Упрямый ты, Багратиони, как осел кавказский. — Ворчание вышло беззлобным. — Ладно. Упрямство твое, оно, может, и вывезет. Но давай договоримся: завтра никакого льда, идем к врачу, смотрим руку и губу твою чтоб зашили, если надо. Чтоб на квалификации не кровью истекать, сойдёт? ‎ ‎Мэттью молча кивнул, чувствуя, как внутри отпускает тот ледяной комок, что сжимался там с самого падения. С Женей было надежно. С ним казалось, что даже падение — это просто часть пути, а не его конец. ‎ ‎— И вот еще что, — тренер уже поднялся, собирая сумку. — Хватит себя есть поедом, светиться на таблице лидеров ты будешь. Не сегодня, так завтра. Ты талантливый, я это вижу, и не только я. Так что утри сопли, и пошли! Пальцы, говорят, хорошо холодное заживляет. ‎ ‎Мэттью усмехнулся уже свободнее, поднимаясь с лавки. Лед под ногами сменился резиновым покрытием, а потом и бетоном коридоров. Позади остался холодный, равнодушный зал и его позорное падение. ‎ ‎*** ‎ ‎— Стоять! ‎ ‎Приказным тоном сморозил Дмитрий, смотря на своего "подчиненного" с высоты тренерской скамьи. Голос прошил ледовую тишину, как электрод, воткнутый в воду — сразу искры, сразу напряжение. Руки сложены на груди, брови сведены к переносице, и даже отутюженный спортивный костюм, кажется, сидит на нем строже обычного. ‎ ‎— Ужасно, просто ужасно. Ты с такой программой на золото надеешься? Да тебя любой хлюпик перегонит! — Дмитрий ткнул пальцем в сторону пустого бортика, будто там уже стоял тот самый гипотетический хлюпик и скалился в предвкушении легкой победы. ‎ ‎Иван, только что откатавший прогон короткой, замер у центра круга. Некоторое время он стоял спиной к тренеру, тяжело дыша, и плечи его ходили ходуном. Когда фигурист резко развернулся, бледное лицо с обострившимися скулами выражало такую степень усталого презрения, что даже видавший виды Дмитрий слегка опешил. ‎ ‎— Настолько любой хлюпик, что пока до моего уровня ещё никто не поднялся, и я стабильно забираю золото и серебро? Неплохо, знаешь ли. — Голос Ивана звучал хрипло после прогона, но в нем прорезалась та опасная, вибрирующая нота, что обычно предвещает скандал. — Это на меня уже не сработает, придумай что пообиднее! ‎ ‎Он резко затормозил у бортика, выбив коньком фонтан ледяной крошки, которая веером осыпала первые ряды кресел. Бледные, непропорционально длинные на вид из-за худобы руки начали болтаться, словно тряпочки в такт дыханию фигуриста. Казалось, эта худоба — не от недостатка питания, а от той внутренней топки, которая сжигала его изнутри каждую тренировку, каждое выступление. Глаза, обведенные синевой, смотрели на тренера с вызовом, но где-то в глубине плескалась та самая мальчишеская обида, которую он так отчаянно пытался спрятать за бравадой. ‎ ‎Дмитрий молчал с минуту, сверля его взглядом. Ледовый дворец затаил дыхание. Где-то наверху работники сервис-центра возились с освещением, но звук этот казался далеким, нереальным. ‎ ‎— Обиднее? — переспросил наконец Дмитрий, и голос его вдруг потерял менторские нотки, став тихим и вкрадчивым. Он медленно поднялся со скамьи, подошел к самому бортику, почти вплотную к Ивану. — Хочешь обиднее? Пожалуйста. Дорожка шагов это не демонстрация техники, это попытка убежать от собственных ошибок. Вращения инерцией, а не мышечным усилием. И этот твой коронный взгляд в конце, мол, "я великий" работает, только пока ты падаешь реже других и пробиваешься своими сухими выступлениями в вышку, когда перед тобой выступили хуже, но куда эмоциональнее. ‎ ‎Иван дернулся, будто от пощечины. Тряпичные руки перестали болтаться, сжались в кулаки. Белые костяшки проступили сквозь тонкую, белоснежную кожу. ‎ ‎— А четверной, который ты мне обещал три месяца назад? — продолжил Дмитрий, не повышая голоса, но каждое слово вбивалось в тишину, как гвоздь в крышку гроба. — Где он? Ты прыгаешь тройной, как желторотик из юниоров. С таким настроем тебя не хлюпик перегонит, тебя вообще снимут с соревнований за профнепригодность. Думаешь, я ору просто так? Мне плевать, сколько ты золота набрал в прошлом сезоне. Прошлый сезон кончился, сегодня ты никто, если не подтвердишь завтра. ‎ ‎Повисла пауза. Иван стоял, вцепившись в бортик, и смотрел куда-то в сторону, на льдоуборочную машину, замершую в углу. Губы его шевелились, будто он пережевывал каждое слово тренера и не находил, чем ответить. ‎ ‎Дмитрий криво усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Он знал: Ивана нельзя жалеть. Его можно только злить. Иначе этот тощий, бешеный талант просто сгорит в собственном самолюбии, так и не выйдя на лед. ‎ ‎— Завтра чтоб в ресурсе, — бросил тренер, отворачиваясь и направляясь к выходу со льда. ‎ ‎Иван не ответил. Он просто стоял, вцепившись в бортик, и смотрел, как удаляется прямая спина тренера. В груди кипело: обида, злость, желание доказать — все смешалось в гремучую смесь. Он перевел взгляд на свои руки. Действительно трясутся. Черт бы побрал этого полулысого с его правдой-маткой. ‎ ‎Медленно, старательно игнорируя дрожь в мышцах, фигурист оттолкнулся и поехал к выходу. ‎