Эвернотт

В женской спальне Слизерина — полумрак, только зеленая лампа на столе оставляет на каменном полу мерцающие блики. Тяжёлые темные шторы на балдахинах кроватей едва колышутся от невидимого сквозняка. В воздухе пахнет морской солью, старым пергаментом и едва уловимо сушёной лавандой. Кетрин Эверли лежит на боку, утопая в ворохе тёмных простыней. Одеяло сползло до талии, обнажая бледную спину с россыпью родинок, похожих на маленькое ночное небо. Волосы разметались по подушке — тёмные, с медным отливом в этом странном подводном свете. Её веки ещё тяжелы, дыхание сонное, но внутренний голос уже требует проснуться. Теодор Нотт устроился за её письменным столом; улыбаясь, он щекочет бледную щеку чёрным пером. В комнате разносится сухой скрежет металла об пергамент. Рядом, на столе, остались наполовину полная чернильница и уже холодная чашка кофе. Кетрин открывает глаза — сначала один, потом второй. Она потягивается, рассматривает комнату. Взглядом находит его фигуру в полумраке. — Тео? — Голос низкий, с хрипотцой только что проснувшегося человека. Она потягивается, как кошка, и тут же скрывает наготу одеялом, прячась от холода. Облизывает сухие губы и тянется к стакану с водой. — Там ничего нет, — разрезает тишину парень. Кет убирает руки, снова укладывается на подушки с протяжным стоном не смазанной двери. Пару секунд осматривает разбросанные вещи на полу, вспоминая, что было вчера. Потом переводит глаза на него. — Что ты читаешь в такую рань? Она садится, придерживая одеяло у груди, и трет лицо ладонью. Взгляд скользит по тонкому позвоночнику и линиям мышц под бледной кожей парня. Тео откинулся на спинку стула, в одних чёрных брюках, босиком. Утренний холод, кажется, его вообще не трогает. Длинные пальцы сжимают перо, но он не пишет — он перечитывает что-то с едва заметной усмешкой, холодной и довольной. Нотт склонился над столом с каким-то пыльным томиком. — Доброе. Тео поворачивается, оглядывает её небыстрым взглядом и возвращается к пожелтевшим строкам. Уголки губ дёргаются в ленивую, чуть самодовольную улыбку. — Ничего интересного. Просто маленькая страховка. Он отворачивается и продолжает что-то писать. Кет закатывает глаза, понимая, что он уже не вернётся в постель, и встаёт. Собирает свою одежду по комнате. Вчера все случилось слишком быстро и сумбурно. Вчера Слизерин одержал победу над Гриффиндором, была вечеринка. А потом… Ее внимание привлекает гематома на ребрах Нотта. — Я не видела этого вчера. Откуда? — Этот кретин Уизли влетел вчера на игре. — бурчит под нос и поднимает голову на нее. — В его рыжей голове нет ни черта мозгов. Его, наверное, кормят стероидами для парнокопытного скота, — рыкнул Тео и потянулся за рубашкой, лежащей рядом, чтобы прикрыться. Кет пожала плечами. Жалеть она его точно не собиралась. Этот идиот совсем не заслужил жалости из-за своей вчерашней выходки. Девушка распахивает плотные темные шторы, которые кажется никогда не стирались. Чихает от пыли. Это вообще проходит по нормам жилищных условий? Отец и весь Слизерин отдаёт каждый семестр баснословные галлеоны и где улучшения? В сырости и пыли. Ещё бы чёрной плесени, чтобы уж точно здесь сгнить. Почему Гриффиндор просыпается в тепле и сухости? А у Кетрин единственный источник тепла — Нотт, иногда посещающий её покои. Кетрин покачала головой и больно потянулась, придерживая спину. — Помнишь, как на прошлом занятии по зельям Снейп спросил у Драко про разницу между настойкой живой смерти и её модифицированной версией? — Он откладывает перо и скрещивает руки на груди. — Так вот. Завтра будет повторение. А у нашего дорогого наследника Малфоев — пробел в конспекте. В его тоне нет злорадства — только спокойная, почти ленивая уверенность. Тео обожает выводить Драко. Порой кажется, что он живёт только ради того, чтобы соревноваться с ним. Но только он это скрывает под огромным слоем напыщенности. И чаще отрицает. Драко — лучший друг, и Теодор не упускает лишней возможности побесить его. — Я подумал… — Он делает паузу, будто взвешивая слова, и усмехается — Что тебе не помешает наблюдать это со стороны. В качестве утреннего развлечения. Парень чуть насвистывает и поправляет спутанные кудри. Поворачивается к ней, улыбается как довольный кот, съевший канарейку. — Пожалуй, я воздержусь. — девушка морщится. — У меня тренировка. Знаешь, девочки не ждут. Эверли может поклясться, что видела эти сцены сотни раз. Как из ушей Драко, словно паровоза, вылетает дым. А Теодор расплывается в такой улыбке словно сейчас его бледные скулы порвутся. Девушка открывает шкаф, прикрывшись дверцей, одевает белье. Тео явно ожидал такого ответа, его лицо не изменилось. Он расслабленно кивнул и, вспонил, что ему тоже пора покидать женское общежитие, стал одеваться. — Ты хорошо справляешься с ролью тренера. Я наблюдал вчера за игрой. И я впечатлён. — Нотт в своей манере улыбнулся, ловкими движениями подцепляя галстук со спинки кровати. — Ага, спасибо. — Кет выходит из импровизированной ширмы в юбке и накинутой рубашке, которую поправляет перед зеркалом. — Будем обсуждать то, что ты вчера вытворял? — И что же я такого сделал? — Нахальная улыбка Нотта красуется на его лице, как корона на короле. Чуть поднятые уголки и вскинутые брови… можно было понять младшекурсниц. Кет прищурилась. — Ты не можешь просто увести меня от моих друзей, потому что тебе так вздумалось. Он ждал меня, наверное, весь вечер… — она запинается, подбирая слова. — А ты по своему желанию… по эгоистичному повёл себя. — Прости, что помешал перешептыватся с этим… — Тео замолкает, демонстративно хмуря лоб, будто пытается вспомнить что-то невероятно сложное. — Как его зовут? Оливер? Оскар? О… Отстой какой-то, честное слово. Я почти запомнил. Кет стукнула его в плечо — больно, со всей дури, так, что он даже поморщился, хотя виду не подал. — Оливер, — рычит она. — Его зовут Оливер. И он хотя бы не таскает меня по замку, как украденную метлу, без причин. — Кажется у нас было правило сначала мы — потом все остальные, так? — подмечает Тео, прищуриваясь. Кет закатывает глаза, губы сводятся в трубочку и она кивает. Это правда. — Так. Кет помнила это обещание данное ими лет десять назад в домике на дереве. И парень охотно им пользовался. Тео за её спиной доводит свой внешний вид до совершенства. Тонкие пальцы скользят по тёмной коже ремня, которая затягивается на бёдрах. Он улыбается себе в зеркале, смотрит на Кетрин, которая застёгивает серёжки с камнями. Раньше из-за частых полётов ей было неудобно носить их, но сейчас… Сейчас она могла надеть хоть всю сокровищницу матери и не боятся потерять в воздухе. Чужие руки задерживаются на талии. Идеальные тонкие пальцы парня с парой серебряных колец благоговейно скользят по женской фигуре. Холодят кожу, заставляя табун мурашек бежать по горячему телу. Он аккуратно оглаживает каждый сантиметр: грудь, ребра, живот, бедра. Спускается к ягодицам и краю юбки. Тео трется носом об ее острое плечо и об шоколадные волосы. — Эти магловские журналы плохо влияют на тебя. — шепечет на ухо и отдергивает ее юбку ниже к коленям, возвращая ей достойный вид наследницы. — Тео! — Кет еле успевает схватить ткань, чтобы не остаться в одних трусах. Нотт прячет лицо в ее затылке, но кожей она чувствует, как он улыбается. — Я передаю кольцо сегодня Блейзу, и буду здесь только через неделю. Уверена, что не нужно какая-то помощь? Эссе? Книги отнести в библиотеку или наоборот? — Я могу справиться сама. Ты просто хочешь побыть здесь подольше? Эверли толкает его локтем и подходит к умывальнику, чтобы почистить зубы. — Мы не виноваты, что на ваше общежитие наложено заклинание. И я не могу просто прийти к тебе, когда мне захочется. — он запинается, — И не смогу помочь донести книги. — Это сделано в целях безопасности. Не каждый парень хочет просто помочь донести книги до комнаты. Теодор усмехнулся, переводя глаза с нее на не заправленную постель. — Представь, у нас даже расписание имеется. — Теодор подливает масло в огонь, лениво отталкивается от стола, кидает в свою сумку пыльный том со стола. — Это отвратительно. Кет осуждающей глянула, вытирая губы белоснежным полотенцем. Тео подмигнул и прокрутил на пальце какой-то перстень, который ходит по рукам каждого парня из Слизерина. Единственный артефакт какого-то казановы из прошлого, передающийся мужской частью Слизерина из рук в руки, как наверное одна из самых важнейших вещей, благодаря которой парни попадают в женские спальни. — Твоя овсянка, наверное, уже остыла. Идём? Он протягивает ей руку. Ладонью вверх. Ждёт. Эверли поднимает черную плотную мантию со змеей на гербе и накидывает на себя. — Идём. Тео усмехается ей в спину — коротко, без тепла. Его рука по привычке ложится на её поясницу. И, не смущаясь, они выходят вдвоём из комнаты. Никто даже не обратил внимания на них, пока они поднимались по ступеням в гостиную. Драко что-то шептал на ухо Пенси и накручивал её тёмные волосы на палец. Блейз лениво сидел в кресле, закинув ноги на стол, мешая какой-то девчонке делать уроки. Поздоровавшись, они все поплелись сонные и помятые в столовую. Пенси и Кет шли сзади — парни всегда идут быстрее. Но девочки не спешат. Паркинсон довольно щебечет о том, что с блондином они снова помирились. — Он был вчера так добр со мной. Правда всю ночь жаловался на ушибы в ребрах. — Они их хорошо отделали. Победа Слизерину далась с трудом, Гриффиндор просто так не готов был отдать пресмыкающимся звания лучших, но все равно кубок блестел в руке Драко. Теперь он будет ходить с ним, как ребенок с новой игрушкой, еще неделю. Драко, Тео и Блейз идут по коридору. Их мантии летят, подолы хлещут по каменным плитам, и со стороны кажется, будто они идут не в Большой зал, а на подиум. И, не зная лично каждого, Кет бы сказала, что они выглядят, как настоящие устрашающие наследники древних родов. Безупречные линии профилей, расслабленная уверенность в каждом жесте. Но Эверли знала их как облупленных. Видела их в самых разных ситуациях: с похмелья, с температурой, после драки, когда губы разбиты, а мантии в пыли. Поэтому от их показушной ходьбы — словно они не студенты, а чёртовы секс-символы, сбежавшие с обложки «Ведьмополитена», — её тошнило. Каждый шаг с таким расчётом, каждый взмах мантии — будто за ними следят сотни глаз. А за ними и правда следили. Хотя она ничем не отличалась от них. За ее шагом тоже следили. Она тоже была в серебряной пятёрке. Тоже наследница древнего рода. Тоже купалась во внимании, ловила на себе взгляды, слышала шёпот за спиной. Только вот после её позорного падения с метлы количество этих взглядов уменьшилось. Будто с высотой падала не только она, но и её статус. Будто с травмой кто-то невидимый вычеркнул её из списка «достойных». Кетрин не переживала, что её имя стало реже вылетать в мужских раздевалках, её раздражало, что с ней обходились как с прокажённой, больной и никуда не годной. Только поэтому она вызвалась подменить Роланду и взять под крыло команду пятикурсниц. Теперь она могла раскрыть себя только через этих несносных девочек. Глаза по привычке скользнули в открытые арки, где в воздухе уже кто-то тренировался, пока погода не испорчена. Шрам на лопатках заныл — старый, уродливый, извивающийся под тканью рубашки. Заныло всё тело от холодного колючего ветра, подувшего с уличных каменных арок. Солнца не видать ещё пару дней, а то и недель. Первый месяц зимы закончился. Впереди ещё более жестокие холода и попытки согреться в своих мавзолеях. Кет прячет руки в карманы, нащупывает старинную зажигалку и несколько карамельных леденцов — естественно, она перепутала мантии. Это была Тео. Ветер дунул сильнее, раскидывая её прямые волосы в разные стороны. Рядом, к боку, прибилась Паркинсон, которая тоже пыталась спрятаться от ветра за подругой. — У вас все в порядке? — спрашивает Пенси, смотря в спину Теодора. — А что может быть не так? — Нет, нет. Я просто. Кто-то ловит её за локоть — мягко, но настойчиво. Юноша с русыми волосами и синим галстуком Когтеврана улыбается ей, и в его глазах — искренняя теплота, которой так не хватает в слизеринской гостиной. — Привет. Куда ты вчера пропала? Оливер Олфорд. Чистокровный, из семьи обычных магов — не древний род, без титулов и фамильных проклятий, но приличные люди. Хороший нападающий в квиддиче. Отличный вариант… будь она не наследницей Эверли. Будь на неё не возложены обязательства перед именем, перед отцом, перед Темным Лордом… Кетрин останавливается. Пенси странно осматривает её — быстрый, цепкий взгляд, который подмечает каждую деталь. Она всем видом выражает недовольство и ускальзывает, чтобы прибиться к боку Драко впереди. Кет знает: Пенси будет спрашивать. Позже. С пристрастием. — Оливер, доброе утро, — Кет слегка замялась, поправляя лямку сумки на плече. Её взгляд на секунду метнулся вперёд, туда, где темноволосая макушка Теодора возвышалась над остальными. — Мне стало плохо, немного перебрала. — она прикусила губу, будто сожалея, что вообще начала этот разговор. — Тео пришлось помочь. Как ему сказать, что она ушла от этого милого парня к лучшему другу, чтобы потрахаться? — А… Нотт. — Оливер качнул головой, заламывая пальцы — нервная привычка, которую Кет замечала уже в третий раз. — Да, понятно. И всегда Тео появляется в её словах. Как причина, как следствие, как отговорка. Он как червь, как паразит — сидит внутри, точит изнутри, а она даже не замечает, как снова и снова произносит его имя. Со стороны это выглядит глупо: постоянно упоминать Нотта, вплетать его в каждую третью фразу, злиться на него. Видимо, поэтому у неё уже больше двух лет нет нормального парня. И дело не в том, что она никому не нравится. Просто каждый, кто подходит слишком близко, быстро понимает: место в её голове уже занято. И ей это не нравилось. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, а потом выпалил: — Я подумал, что тебе что-то не понравилось вчера. С травкой был перебор? Я просто… ну, ты ушла так резко, даже не попрощалась. Я переживал. Ну почему он такой хороший? Кетрин в душе рыкнула от бессилия. В его голосе — искренняя тревога. Не наигранная, не показушная. Оливер из тех, кто переживает по-настоящему. И это пугает Кет больше, чем любая ложь. — Нет, всё было хорошо. Правда, — она выдавила улыбку — ту, которую отрепетировала за годы в Слизерине. Тёплую, но ничего не значащую. — Я сожалею, что оставила тебя. Оливер сконфуженно кивнул, ссутулив плечи. — Ты можешь загладить вину, прийдя сегодня в библиотеку. Кет сразу выдохнула, Олфорд не злиться. — Приду. — она подмигнула на прощание и ускорила шаг. Оливер проводил ее взглядом,. таким взглядом смотрят вслед чему-то красивому, но недосягаемому. Например, на снитч, который только что пролетел мимо. Быстрым шагом направилась вперёд, чувствуя на спине его взгляд и ноющую боль старого шрама, которая никогда не проходила до конца. Большой зал встречал их привычным утром — тысячами парящих свечей, золотыми тарелками и гомоном, который с каждым годом становился всё роднее. Столы факультетов наполнены шумом и стуком посуды. За столом Слизерина они заняли свои места почти машинально: Драко во главе, как всегда, Пенси справа от него, вплотную, почти касаясь плечом. Блейз расположился рядом с Тео, с видом человека, который ещё не решил, проснулся ли он окончательно. Кет вошла позже и присела рядом с подругой. Многие были с похмелья. Вчера все змеи отмечали победу над Гриффиндором. Точнее, даже сказать — победу Драко над Поттером. Вчера блондин чувствовал себя чуть ли не создателем квиддича. Золотой кубок стоял на столе, поблёскивая с достоинством. — Знаете, я вот думал… — Блейз откинулся на спинку стула, лениво вращая в пальцах вилку. — Драко вечно задирает Грейнджер, и я думал, у него на неё стоит… Паркинсон недовольно хмыкнула и сложила руки на груди, осматривая парня. Блейз поиграл бровями, довольно складывая руки на груди. — Но теперь я уверен, что наш белый король хочет присунуть этому красавчику со шрамом. Блейз улыбнулся во все зубы. — Завались, Забини. Тебе нельзя думать. Это вредно для твоего единственного полушария. Рыкнул Малфой, переливая в выигранный вчера кубок кофе. Это выглядело очень нелепо, но никто ничего не сказал, потому что все привыкли. — Нет, я уверен. Чел, ты думал о нём вчера весь вечер. Глаза горели. Думал о его шраме… такому сексуальному. — Давайте не будем говорить об ориентации Малфоя с утра пораньше, — лениво протянула Кет, даже не поднимая взгляда от чашки. — Оу, Кет, болит голова? — Тео рассмеялся, наливая себе кофе. — Перебор вчера был? Не помнишь, как добиралась до спальни? Эверли сузила глаза, передразнила его интонацию и небрежно повела плечом. — Моя голова в порядке, Нотт. Не бери пример с Забини — тебе тоже не идёт мыслительный процесс с утра. Парни переглянулись. Блейз присвистнул, откидываясь на спинку стула с такой грацией, будто позировал для портрета. — Разлад в королевстве Эвернотт? Он поиграл бровями, намекая ровно на то, о чём все думали. Взгляд Забини скользнул в сторону Тео — коротко, едва заметно, но Кет уловила эту тень Дымящиеся тарелки с яичницей, беконом, тостами и тыквенным соком возникали на столе, но никто из них не торопился набрасываться на еду. — Отвалите оба, — огрызнулась Кет, потирая висок кончиками пальцев. — Вы тоже вчера отличились. Да, Блейз? — Это Гойл кинул экстази в пунш, а не я, — Блейз поднял обе ладони в притворной невиновности, но глаза его смеялись. — У меня есть хоть капля самоуважения. Я предпочитаю травиться более изысканными способами. — А если бы это выпили младшекурсницы? — голос Кет стал ниже, жёстче. Она повернулась к нему всем корпусом, прожигая взглядом. Девушка тоже была жертвой идиотский шалости, но об этом она никогда не скажет. — О, ну только не включай курицу-наседку, Эверли, — включился в разговор Малфой, отставляя пустую чашку с таким важным видом. — Мы не в детском саду. Если кто-то не знает меры — это его проблемы. — Она права, — Пенси отодвинулась от парня, и её лицо, обычно бесстрастное в светских спорах, напряглось. Она дёрнула бровью. — Вы должны были хотя бы сообщить об этом. Я уверена, вы были в курсе, что туда что-то подмешали. Блейз и Тео переглянулись. Коротко. Многозначительно. — Клянусь, я даже не хочу слушать о том, почему это может быть нормально, весело и прикольно. Это неправильно, вы больше не должны так поступать — Кет подняла руку, затыкая Забини, который уже открыл рот для очередной остроты. Её жест был резким, как удар хлыстом. — Можно ставить ограничения по возрасту на вечеринки. — лениво отозвался Теодор. — Без малолеток не интересно. Они такое вытворяют. Пятнадцать — самый рассвет, — Блейз откинулся на спинку стула, поигрывая вилкой, и его самодовольная улыбка растянулась до ушей. — Ванессе пятнадцать, — Кет оглядела наглое, бессовестное лицо Забини долгим, ледяным взглядом. Парень замер, будто осознание пришло только сейчас. Его вилка застыла в воздухе. Рот, только что готовый выдать очередную колкость, закрылся с тихим щелчком. Он проследил за взглядом Кет, на другом конце стола нашёл маленькую копию старшей Эверли — Ванессу, которая что-то увлечённо обсуждала с подругой, не подозревая, что стала предметом разговора. Блейз сглотнул и вообще опустил голову, уткнувшись в тарелку с такой поспешностью, словно там лежало сокровище, которое могло его спасти. — Я… понял, — пробормотал он себе под нос и больше не издал ни звука. Даже Драко, который обычно не упускал случая подколоть друга, на этот раз благоразумно промолчал и демонстративно уставился в газету, которую держал в дрожащих руках. Пенси лишь тихо хмыкнула, но ничего не сказала. Это один из минусов дружбы с парнями — и более того с наследниками древних родов, которые думают, что им позволено всё. Их приходится иногда опускать на землю и возвращать с небес, где они парят в своих золотых клетках. Кет поднесла кубок к губам, сделала глоток — медленный, равнодушный, словно ничего не произошло. Сок был тёплым и приторно-сладким, совершенно не тем, чего хотелось её пересохшему горлу. Драко первым нарушил молчание спустя минут пять. Он отодвинул пустую чашку и оглядел остальных с выражением на лице, которое бывало у него только тогда, когда он копил новости — и не мог больше терпеть. — Я получил письмо от отца. — Он сделал паузу, давая вес своим словам, хотя за столом никто и не думал перебивать. — В Хогвартс прибывают гости. Из Колдовстворца. Пенси оторвала взгляд от своей тарелки, тёмные глаза округлились. Блейз приподнял бровь, но не изменил позы — его правая рука всё так же лениво крутила вилку. Теодор замер на долю секунды, а потом медленно опустил кружку. Лёгкий стук дерева о дерево показался почти оглушительным в повисшей тишине. — Колдовстворец? — переспросила Пенси, и в её голосе смешались любопытство и высокомерие. — И что тем нужно у нас? — Турнир, — ответил Драко, и его губы изогнулись в улыбке, которая не обещала ничего хорошего. — Отец говорит, что Министерство и директора готовили это ещё с прошлого года. Мы одержали победу не просто над Гриффиндором, а выбили себе место в соревнованиях между школами. Северославянские маги наконец-то соизволили принять приглашение. — Северославнские, — протянул Блейз, и в его голосе зазвучала ленивая заинтересованность. — Слышал, у них свои порядки. И понятия о чистоте крови… довольно своеобразные. — Именно, — Драко кивнул, довольный, что его слушают. — Поэтому нам стоит показать им, с кем имеют дело. Чтобы эти… гости не возомнили о себе слишком много. Он бросил многозначительный взгляд в сторону Тео, и в этом взгляде читался вызов. Кет поймала этот обмен взглядами и усмехнулась про себя. Наследники Слизерина оставались мальчишками, даже когда речь шла о международной дипломатии. — Когда они прибудут? — спросила она, беря в руки тост. — На днях, — ответил Драко, и в его серых глазах вспыхнул азарт охотника, почуявшего добычу. — У нас мало времени. Так что, джентльмены, я хочу видеть ваши задницы на поле сегодня до самого вечера. — Серьезно, я уверен у него странные наклонности. — прошептал на ухо Эверли Забвини. Подмигнул ей и закивал наиграно на каждое слово блондина. Кетрин покачала головой. Малфой сжал пальцами край стола, словно уже видел себя в центре внимания — лучший ученик Слизерина, наследник древнего рода, лицо Британской магии. Пенси восторженно коснулась его руки тонкими пальцами. Блейз довольно берёт из рук Тео перстень. Вертит его на пальце, любуется, как будто перед ним не старый потускневший металл, а корона самого Салазара. — Мне жаль огорчать парни… — он картинно вздыхает, прижимая руку к груди. — Но меня ждёт вон та куколка с Когтеврана. Он указал на темноволосую девушку с недовольным взглядом, которая хмуро оглядела его через весь стол. — Я ей нравлюсь… — заулыбался Забини, совершенно не смущаясь её реакции. — Это точно, — подтвердил Теодор, расплываясь в улыбке, и поднял чашку в шутливом тосте. Кетрин и Пенси переглянулись, понимая, что его не исправить. Драко единственный сморщился, словно проглотил лимон. — Если ты предпочитаешь не чистокровных, ты хотя бы молчал, — брезгливо смахнул с себя пыль Малфой, хотя на его идеальной мантии не было ни пылинки. Блейз поднялся, поправил форму и бросил через плечо с ленивой усмешкой: — Тогда ты многого упускаешь, брат. Вот Кети, меня понимает, да? — Блейз, ты сегодня нарываешься? — рыкнула Эверли. — Почему Когтевран? — вскинул Драко, будто не представляя, что существует что-то кроме Слизерина и Гриффиндора. Его глаза бегали по синему столу, пытаясь разузнать могут ли они являются для него соперниками. — Пуффендуй — грёбаные укуреши-хиппи, — перебил его Блейз, лениво жуя тост. — С ними даже разговаривать бесполезно. Они начнут рассказывать о гармонии с природой и кармических долгах. А вот Когтевран… Хотя Забини не договорил. Потому что Пенси, которая до этого молча крутила в пальцах вилку, вдруг подняла глаза и скучающим тоном бросила: — Они, вообще-то, тебе траву и продают. Блейз медленно перевёл взгляд на Пенси, и его лицо расплылось в широкой, почти искренней улыбке — той, которая появлялась только когда он был действительно впечатлён. — Очень хорошо, Пенси. Очень, — протянул он с намёком на уважение в голосе. — Ты только что закрыла этот спор быстрее, чем Малфой закрывает тему своего отца. Драко недовольно фыркнул, но возражать не стал. Похмелье, кажется, не брало Блейза никогда — он сидел свежий, как утренняя роза, с идеально ровной причёской и блеском в глазах, который раздражал всех остальных. Кет же просто покачала головой и отодвинула пустой кубок. Блейз похлопал Нотта по плечу, отсалютовал двумя пальцами остальным и, покачивая бёдрами, направился к куколке. Когтевранка демонстративно отвернулась, но Блейза это, кажется, только раззадорило. Кетрин ушла следом, потому что Тео полностью очухался и начал пререкаться с Драко. Как только старшая Эверли поднялась с места, младшая последовала за ней, а следом потянулись ещё несколько девочек. Они обступили Кетрин, расспрашивая про вчерашнюю игру, взахлёб делились впечатлениями, перебивая друг друга. Ванесса Эверли шла рядом, но не вступала в разговор. Ванесса будто резко повзрослела, когда Кет ушла из спорта. Даже не так. Повзрослела, когда увидела, как Кетрин лежала почти под стать трупу в лазарете, как мать сдерживала скупую слезу, а отец разочарованно вздохнул. Тогда оборвалось всё. Не только карьера Кетрин. Тогда лицо сестры потеряло детскую наивность, а возможно, Кетрин просто упустила момент её взросления, прячась в поместье Эверли и скрывая свою слабость и боль. Ванесса осознала, что её сестра — хрупкая, обычная волшебница. Не всемогущая. Не устрашающая наследница Эверли. Смертная. Та, кто тоже может упасть, сломаться и не встать. А ведь раньше Кетрин казалась ей богиней. Ванесса восхищалась сестрой, её талантом в воздухе, тем, как она рассекала небо, будто родилась с метлой в руках. Восхищалась её рвением, жаждой победы, той славой, что окутывала Кетрин золотым дымом. Восхищалась даже тем, как легко та ловила на себе восхищённые взгляды — будто так и надо, будто по-другому и быть не могло. Но в лазарете, глядя на бледное, почти прозрачное лицо сестры, Ванесса вдруг поняла: вся эта сила, вся эта магия — не броня. Кетрин — не каменная. Она тоже боится. И, возможно, именно тогда, когда кумир рухнул с пьедестала, Ванесса впервые увидела не легенду, а живого человека. И разлюбила. Изменилась. Словно взяла всю тяжесть рода на себя. Фамильная внешность Эверли: волосы цвета тёмного шоколада, глаза — чёрного озера, и только в солнечный день в них можно разглядеть глубокую синеву. Бледная кожа под стать британским аристократам и россыпь родинок на теле, которые она старательно замазывала косметикой. Стыдилась ли она своей сестры, того что похожа на нее? Возможно. К четырём часам погода окончательно ухудшилась. Ветер стал жестче, злее — он уже не просто дул, а рвал одежду, забирался под мантию, обжигал ледяными пальцами лицо и шею. В воздухе кружилась противная взвесь — мелкий, колючий снег вперемешку с ледяным дождём. Ещё минуту и это месиво начнёт хлестать по-настоящему. Кетрин распустила девочек, пока не начался ливень. Сегодня площадка была заполнена другими — всё-таки воскресенье, свободное время. Как и обещал Драко, старшая мужская команда была в сборе и отрабатывала в воздухе, будто не замечая, как ветер швыряет их из стороны в сторону. Один раз Кет переглянулась с Тео. Он хмуро осмотрел её — с головы до ног, не торопясь — и снова уставился в небо. Кет не придала этому значения. Ветер выл где-то на самой высокой ноте, пробирался под мантию, леденил спину, заставлял мышцы сжиматься в бессознательной попытке сохранить тепло. Воздух стал влажным, тяжёлым — он больше не обволакивал, а бил по лицу мелкими ледяными иглами. Кетрин широкими шагами направилась обратно в замок, не имея больше терпения. Ванесса догоняет сестру, волоча метлу, как рыцарь поверженное знамя, по длинному каменному коридору, где эхо разносит каждый шаг. Кетрин сбавляет шаг, подстраиваясь под неё, но не предлагает помочь — Ванесса не из тех, кто принимает помощь. Особенно от Кет. — Смотрела вчера, как Джини играла? — Кет бросает взгляд на сестру, в её голосе появляется та особая нотка — тренерская, въедливая, но тёплая. — Вот тебе нужно стремиться к этому. Она хоть и Уизли, — Кет тяжело признавать. — но на поле как птица. Каждое движение выверено, каждое решение — за секунду до того, как оно становится очевидным. У неё не скорость, у неё интеллект. Она читает игру как раскрытую книгу, пока остальные только учат буквы. Кет делает паузу и останавливается, поворачиваясь к сестре. — Ты быстрее. Ты резче. Но ты не думаешь. Ты несешься, как метеор, а Джини всегда знает, куда приземлится мяч до того, как его ударили. Запомни это. Скорость без головы — просто эффектное падение… Кет замялась на последних словах. Несса могла поклясться, что увидела в них блеск тех глаз, которые смотрели на нее с больничной койки. Падение Кетрин не было эффектным, скорее будто упало все сразу: ее мечты, будущее, статус. Ванесса лениво кивает, она еле тащится по коридору, веки слипаются, но ответ выдает почти на автомате: — Видела. Я всё записываю. — Она трет глаза свободной рукой и вдруг меняет тему, голос становится серьёзнее, потому что видит, как сестра прихрамывает. — Кет… а когда ты последний раз была у того целителя, которого нам советовали? Тот, из Святого Мунго. Специалист по травмам позвоночника и… — она запинается на секунду, — и конечностей. Кет напрягается, но продолжает идти, не сбавляя шага. — Я в порядке. Сейчас нужно переживать за тебя. Сосредоточься на игре, а не на моих старых болячках. — Это серьезно, Кет. — Голос Ванессы становится тише, но твёрже. Она догоняет сестру и заглядывает ей в лицо — снизу вверх, но с таким упрямством, что становится понятно: она Эверли. — Ты могла лишиться ног. Целители сказали — ещё немного, и переломы и повреждённые нервы… они говорили о кресле. Ты помнишь? — Я помню. — Кет рычит почти по-звериному, резко оборачиваясь. Девушка не любит, когда ее учат, особенно, те кто младше. На мгновение её голубые глаза вспыхивают тем холодным огнём, который Ванесса видела только раз или два в жизни, в самые тяжёлые дни после травмы. — Я знаю, что они говорили. И я знаю, что я всё ещё здесь. Она замолкает, делает глубокий вдох и берёт себя в руки. Её голос становится тише, почти шёпотом: — Я схожу. Обещаю. На каникулах. Кет кладёт руку на плечо Ванессы и слегка сжимает. — Ты — будущее этой команды. Не я. Ванесса смотрит на неё несколько секунд, не мигая, потом вздыхает и кивает. Естественно. Иногда Несса думает о том, что через нее Кет воплощает все еще не остывшую любовь к квиддичу. Медленно, неуверенно, но кивает. Кет что-то вспоминает и вытаскивает из сумки журнал. — Тут платья разные. Я заказала, придут на этих выходных в лавку «Мадам Кроуз». Сходим вместе? — Я не думаю, что пойду на бал. — Почему? Это твой первый бал в Хогвартсе. Не детские утренники со стишками и творческими номерами. Она усмехается, вспоминая, как присутствовала на таких мероприятиях с маленькой сестрой. — Генри больше не говорит со мной. Говорит, что Слизерин выиграл нечестно. — Ванесса закусывает губу. — а одной идти не хочу. Кет слушает, сдерживается изо всех сил, чтобы не пойти прямо сейчас и не высказать какому-то пятикурснику всё, что она думает об одной из лучших побед Слизерина, и уж точно о его мудацком поступке — слиться буквально за неделю до бала. Кет задумчиво рассматривает высокие каменные арки, за которыми темнеет сырой коридор старого крыла. Девушка прокручивает в голове список имен. Она пробегается по своим знакомым в голове — с кем бы Несса могла пойти. С кем бы Эверли было не стыдно появиться. Кто из адекватных парней ещё свободен, кто не идиот, кто не испортит сестре вечер. — Тео, — наконец выносит вердикт Кет. — Тео пойдёт с тобой. — Она улыбается, будто всё очевидно и просто. Пусть возвращает долг. — Что? — На лице девушки появляется гримаса полного отвращения. — Ты с ума сошла? Это… это пойти как со старшим братом! — Ванесса округляет глаза, и на её лице отражается неподдельный ужас. — Полный отстой. Они проходят ещё несколько шагов в тишине. Эхо разносит их шаги по пустому коридору. А потом Ванесса вдруг останавливается. — Кет, — её голос звучит неуверенно, почти шёпотом. — Ты разве идёшь на зимний бал не с Тео? Кет поворачивается. Ванесса, спустя пару метров раздавшегося между ними расстояния, удивлённо заглядывает в глаза сестры. — Нет, — Кетрин мягко улыбается, потому что Несса выглядит очень сконфуженно, почти виновато. — С чего бы мне идти с ним? Младшая Эверли замирает, пытаясь переварить услышанное и даже возможно принять. — Нет, всё равно, — Ванесса быстро отводит взгляд и дёргает плечом, стараясь вернуть себе обычную подростковую браваду. — Это твоя игрушка, не моя. — Как обидно… — раздаётся прямо над ухом наигранный шёпот. Ванесса дергается от испуга, её метла со стуком ударяется о стену, и девушка тихо выдыхает ругательство, прижимая свободную руку к груди. — Как призрак, — рычит Ванесса, прожигая его взглядом, и делает шаг ближе к Кетрин — почти незаметно, но чувствует, как сестра ищет защиту у неё за спиной. Или хотя бы иллюзию защиты. Тео выскальзывает из тени так бесшумно, будто и правда был частью этой темноты. Каменная кладка старого крыла приняла его как родного — он появляется из ниоткуда, из сумрака, из щели между двумя арками, где секунду назад не было ни души. Его лицо в полумраке кажется вырезанным из мрамора — бледное, острое, с лёгкой усмешкой, от которой Ванесса становится бледнее. Парень пожимает плечами, его лицо остаётся невозмутимым — ни тени обиды, ни желания оправдываться. Он просто протягивает руку, чтобы взять сумку и метлу младшей Эверли. Девушка кривится, как будто увидела слизня в тыквенном соке. — Отвали, — фыркает она и ускоряет шаг, подхватывая свои вещи подальше от его длинных пальцев. — Да ладно, — Кет вставляет равнодушно — Дай ему понести сумку. У него руки не отвалятся. — Игрушка, значит? — Тео переводит взгляд с младшей Эверли на старшую, и его серые глаза поблёскивают в темноте. — Это что-то новое. Тео хмыкает и подстраивается под шаг девушек. — И как давно ты подслушиваешь? — С момента… как ты заговорила о жалкой попытке отмазаться от бала. — Он переводит взгляд на старшую Эверли, и в его серых глазах пляшут насмешливые искры. — И с того момента, когда твоя сестричка подкинула гениальную идею. — Ты пойдёшь, Тео. — С чего ты решила? Может, я иду с другой. — С кем? — Кет закатила глаза и усмехнулась таким тоном, будто не к нему очередь строится. — Вы оба пойдёте вместе. Не обсуждается. Ванесса открывает рот, закрывает, снова открывает. На её лице сменяются эмоции с космической скоростью: шок, возмущение, паника, снова шок. Она хмурится окончательно — так, что на лбу прорезается глубокая складка, — бормочет какое-то ругательство, кажется, состоящее из трёх этажей и непечатного слова в придачу, и убегает вперёд по коридору, оставляя их вдвоём. Её шаги гулко отдаются в каменных сводах, пока не затихают где-то за поворотом. Тео провожает её взглядом, потом медленно поворачивается к Кет. — Она меня ненавидит. — Могу понять — Кет пожимает плечами и идёт дальше, не глядя на него. — Но к балу привыкнет. Ты будешь милым. — Я всегда милый, — обиженно тянет Тео, догоняя её. — Ты всегда невыносимый. Но ради сестры я готова терпеть. Тео усмехается и качает головой, но спорить не решается. Во-первых, бесполезно. Во-вторых, если Кет Эверли сказала «не обсуждается», это действительно не обсуждается. Даже если ты Теодор Нотт и привык получать всё, что хочешь. — Надеюсь, платье у неё будет хотя бы не розовое, — вздыхает он, закатывая глаза. — А тебе какая разница? — Мне с ней танцевать. Я не хочу, чтобы меня видели с розовым фламинго. Кет смеётся — коротко, но искренне. — Скажи ей это — и она специально наденет розовое. И бантик в волосы вплетёт. Тео бледнеет. — Ты злая, Эверли. — Только когда надо, Нотт. Только когда надо. — Достаточно, чтобы чувствовать себя польщённым, — он пожимает плечами и забирает ее сумку к себе на плечо. Мужские холодные руки смыкаются на её предплечье — легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы она почувствовала холод с его пальцев. — С кем ты пойдёшь? С тем когтевранцем? — спрашивает он тихо, без намёка на осуждение. В его голосе нет привычной насмешки — только холодная, выверенная ровность, от которой становится не по себе больше, чем от крика. — Да. Теодор промолчал. Слишком долго для обычного разговора. Слишком тяжело. Тишина повисла между ними, как лезвие ножа, — острая, опасная, готовая упасть в любую секунду. Они миновали ещё один пролёт коридора, прежде чем он заговорил снова. — Сейчас не то время, когда можно выбирать, потому что нравится, — наконец произнёс он и оглядел её — внимательно, изучающе, как будто видел впервые. — Ты вообще понимаешь, что скажут там, когда наследница Эверли придёт со среднестатистическим парнем из Когтеврана? Он вообще чистокровный?Сейчас время, когда нужно объединяться, показывать силу, а не ворковать с симпатичным блондинчиком, который в лучшем случае сможет предложить тебе скидку на зелья в папиной лавке и стать твоим врагом через полгода. Кетрин замирает. Её пальцы, сжимавшие край мантии, медленно разжимаются. Она смотрит на него — в этот тёмный, узкий коридор старого крыла, в его безупречный профиль, подсвеченный одинокой свечой где-то далеко. И понимает, что он прав. Она всегда это знала. Просто позволяла себе маленькую иллюзию. Тонкую, почти прозрачную, как паутина. О том, что может быть просто девушкой, которая идёт на бал с мальчиком, который ей нравится. Но Кетрин Эверли не может быть просто девушкой. — И с кем же мне идти, по-твоему? — голос звучит глухо, почти безразлично, но внутри всё сжимается в тугой узел. Тео не отвечает. Только смотрит — пристально, тяжело, так, что хочется отвести взгляд. Но она не отводит. Она — Эверли. Она не отступает первой. — Я думал, ты умнее, — наконец говорит он, и в его голосе звучит не злость. Разочарование. — Но, видимо, травма ударила не только по позвоночнику. В ушах загудело, а мир Кет рухнул от его слов. Это было предательством. Это не то, над чем стоило шутить, и Тео это знал — знал лучше, чем кто-либо другой. И всё равно сказал. Он расстроен? Обижен на неё? Возможно. Но не ему говорить ей это. Не ему бросать такие слова в лицо, будто они ничего не значат. Будто между ними ничего не было. Будто она — просто очередная однодневка, которой можно вертеть. — Пошёл ты, Нотт, — тихо говорит она и вырывается, чтобы уйти. Парень хватает её за локоть — сильно, так, что вырваться невозможно. Разворачивает к себе. И Кет видит его лицо — не маску холодного наследника, не надменную усмешку, не ленивую скуку. Она видит Тео. Настоящего. Того, которого она знала ребёнком. Того, кто боялся грозы и ревновал её к метле. — Я не то хотел сказать, — голос хриплый, чужой. — Ты же знаешь. Она молчит. Смотрит на него и в её глазах столько льда, что можно замёрзнуть насмерть. — Знаю? — переспрашивает тихо. — Что я знаю, Тео? Что ты можешь ударить туда, где больнее всего, просто потому что у тебя плохое настроение? Это я знаю. А больше — ничего. Он сглатывает. Его пальцы на её локте дрожат — неуловимо, но она чувствует. Нотт дёргает её за руку и ведёт за собой. Кетрин вырывается — чисто из принципа, что она не безвольная кукла и будет следовать, но все равно идёт за ним на автомате. Ноги сами несут её следом, потому что тело помнит то, что разум пытается забыть. Даже если он растоптал её одним словом. Они идут по коридору рядом — не касаясь, но так близко, что любой, кто знает их историю, понял бы всё без слов. Мимо снуют студенты, возвращающиеся из Хогсмида: кто-то тащит пакеты со сладостями, кто-то счастливо смеётся, прижимаясь к своим спутникам. Воздух пахнет шоколадом, корицей и холодом — тем особенным британским холодом, который пробирает до костей, даже если на улице не ниже нуля. С ними здороваются. Теодор кивает коротко, вежливо, ни на секунду не замедляя шага. Его лицо идеальная маска радушного наследника древнего рода, который всегда рад поприветствовать «низших», но никогда не снизойдёт до улыбки. Кет дарит слабую улыбку ту самую, которая не достигает глаз, но никого не обижает. Дежурную. Привычную. Но мысли далеко от этого. Они всё ещё там — в том коридоре, где его слова разбились о неё, как проклятие. Они сворачивают в старое крыло. Астрономическая башня встретила их холодом. Небо за окнами было бледно-серым, в разводах облаков, похожих на грязную вату, скрывающие звезды. Тео поднялся быстрее — широкие шаги, две ступеньки за раз. Он уже стоял у подоконника, облокотившись на каменный край, и смотрел куда-то вдаль, не оборачиваясь. Его волосы после дождя ещё не высохли — тёмные кудряшки вились на затылке, на шее. Она остановилась в трёх шагах, не подходя ближе. Ветер трепал её волосы, сбивая причёску в лохматый беспорядок. Она не поправляла — не было сил. Кет останавливается у разбитого окна, рассматривает месяц за окном. Тео прислоняется плечом к косяку напротив, смотрит на неё в полумраке. Затем достаёт из сумки портсигар — старый, потёртый, с выгравированной змеёй на крышке, фамильная вещь, которую его отец когда-то подарил матери. Вытаскивает самокрутку. Одну на двоих. Как всегда. Он прикуривает с одного щелчка пальцев — красивое пламя, короткое, как вспышка гнева. Делает глубокую затяжку, закрывая глаза. Дым медленно тянется вверх, смешиваясь с холодным воздухом и запахом сырости. — Раньше ты не курила, — протягивает ей самокрутку, и его голос звучит ровно, без осуждения. Просто констатация факта. Кет дрожащими пальцами принимает её. Втягивается — глубоко, жаднее, чем следовало бы. Горло обжигает, лёгкие наполняются горьким дымом. Она не кашляет. Уже привыкла. — Раньше я летала, — говорит она, выпуская дым тонкой струйкой в потрескавшийся потолок. — И что-то значила. Раньше у неё были надежды, мечты, планы. Она должна была летать выше всех, быстрее всех. Стать лучшей. Доказать, что имя Эверли — это не просто золото и древняя кровь, а талант, упорство, воля. Но оказалось, что какой бы твоя кровь ни была чистой, сколько бы галеонов ни лежало в сейфах твоего отца — все волшебники равны. Даже здесь магия бессильна. Даже здесь, в мире, где можно починить сломанную кость одним взмахом палочки, никто не смог вернуть ей лёгкость полёта. Никто не смог заставить её снова чувствовать ветер в лицо, а не этот мерзкий, ноющий страх в груди каждый раз, когда она смотрит вверх. — Я испугался, — выдыхает он. Словно признание в убийстве. Словно эти слова стоят ему жизни. — Услышал сегодня в раздевалке, что ты идёшь с ним, и… я не умею по-другому. Ты же знаешь, я не умею. Я всегда бью первым. — Даже если бьёшь меня? Тео замирает. В его серых глазах — паника, которую он не может скрыть. — Я не бил тебя, Кет. Я… — он замолкает, потому что нет оправданий. Нет слов, которые сделают это правильным. — Прости. Он опускает голову, рука с сигаретой падает вдоль тела, и он выглядит так, будто только что проиграл что-то важное. — Ты права, — говорит тихо, не поднимая глаз. — Не мне говорить тебе такие вещи. Не мне учить, с кем тебе быть. Просто… — он делает паузу, собираясь с мыслями. — Будь осторожна. Ведь он не тот, кто сможет тебя защитить. — А ты сможешь? — Кет поднимает бровь, и в её голосе слышится горечь. Кетрин замолкает. Слова застревают где-то в горле, как ком, который нельзя проглотить. Она встаёт напротив него — так близко, что между ними помещается только дым. Оглядывает его будто серебренное лицо — эти скулы, этот холодный разрез глаз, эти губы, которые умеют молчать лучше, чем кто-либо говорит. Кет проводит рукой по его скуле, палец с тонким ногтем слегка царапает родинку под его глазом — ту самую, которая похожа на застывшую слезу. Тео не отстраняется. Наоборот, трётся щекой о её ладонь, как большой, уставший зверь, а потом его губы обхватывают кожу — там, где бьётся пульс на запястье. Из ее сухих, потрескавшихся губ вылетает тонкая струйка дыма — нежного, аккуратного, почти живого. Он обволакивает сначала их обоих, повисает в воздухе прозрачной вуалью. Парень не морщится, не смахивает — даёт дыму осесть на своих ресницах, на губах, на бледной коже лица, а потом ветер подхватывает его и уносит в разбитое окно, растворяя в хмуром британском небе. — Я буду стараться, пока дышу. Мой поступок ужасен, я не имел права так говорить. — опускает голову на ее грудь. — И знай: я не считаю тебя другой. И моё мнение о тебе никогда не менялось. — Но ты сказал. — Сказал. И мне нет прощения. Кет съёживается. Ночью становится только холоднее. А в груди — тошно. Так мерзко и тяжко, словно кривокрыл прибил тебя к земле и не даёт вздохнуть. Так, будто что-то происходит. Будто мир замер в ожидании — и ей не нравится это предчувствие. Теодор молчит. Ему не нужны слова — они только ранят, а он и так нанёс достаточно. Его рука скользит по её плечам под мантию. Нотт касается её спины поверх тонкой рубашки — осторожно, будто она может разбиться. Он помнит. Он всегда помнит. Его пальцы движутся к лопаткам, туда, где под тканью, под бледной кожей, скрывается шрам. Уродливый, извивающийся словно змей — память о падении, о метле, о том дне, когда её мир раскололся на «до» и «после». А он ничего не смог сделать. Просто стоял и смотрел, как та, кто в детстве казалась ему несокрушимой, падает на землю камнем. Слишком быстро. Слишком тяжело. Из её груди вылетел жалкий, испуганный хрип — и этот звук до сих пор живёт где-то под рёбрами, не давая спать по ночам. Его пальцы замирают там, чувствуя через ткань неровные края старой раны. Тео не говорит ни слова, но Кет чувствует — он винит. Возможно, он винит себя в этом. Только что он мог сделать? Тео протягивает руку и мягко забирает у неё сигарету. Делает одну затяжку и возвращает обратно. Простой жест. Слишком простой. Слишком родной. — Расскажешь, куда ты ушел? — спросила она, и её голос в пустой башне прозвучал громче, чем она ожидала. Эхо подхватило вопрос, унесло куда-то вверх, к потрескавшемуся потолку. — Ты исчез с темных искусств, а ты никогда так не делал. — Ты вся дрожишь, — заметил он тихо, будто мимоходом. — Это ветер, — отрезала она. — Не меняй тему. — Я не хочу говорить, — сказал он, наконец встречаясь с ней взглядом. В его серых глазах плясали блики серого неба, и выражение было почти спокойным. — Впереди экзамены, зимний бал и рождество. Не о чем говорить. — Ты всегда делился со мной. Это из-за отца? Он писал? Кетрин совсем теряет надежду. Тео больше не узнаваем. Это не он, не её Тео, который делился с ней всем: страхами, мечтами, глупыми детскими секретами, которые теперь вызывают только горькую усмешку. Тео изменился. Он менялся всегда, но раньше это было естественно, как смена времён года. Сначала он был напуганным лохматым совёнком в её доме, который боялся темноты и грозы. Потом оперился и мог поставить на место самого Драко одним лишь взглядом. Затем осознал все свои возможности. Он — Нотт. Древний род. И Теодор больше не был только её. И никогда не был, наверное. Просто ей так казалось или хотелось. Девушка знала каждую его мысль, предугадывала каждый шаг, чувствовала настроение по тому, как он дышит. А сейчас перед ней стоит парень — почти мужчина, — которого она не узнаёт. Те же глаза, та же родинка под ресницами, тот же изгиб губ. Но что под всем этим? Под вечными шутками, под холодной дерзостью, под маской, которую он надевает с утра пораньше вместе с идеально завязанным галстуком? Эти разговоры Теодору не нравились. Не нравилось говорить об отце. Не потому что он его презирал — нет, презирать Нотта-старшего было невозможно для того, кто вырос в тени его имени. И не потому что стыдился. А потому что Кет не поняла бы. Кетрин правда не понимала этого странного, вывернутого наизнанку обожания. Не понимала уважения Тео к человеку, который отдал маленького мальчика в чужую семью и продолжил заниматься своими делами, пока ребёнок — его сын, его кровь, его наследник — учился заново доверять миру. Кет никогда бы не простила этого. Никогда. Но Тео — простил. Или не считал, что здесь есть что прощать. Для него отец всегда был тем, кто строил будущее. Тем, кто жертвовал настоящим ради того, что будет через годы. И маленький Тео — просто часть этой жертвы. Не первая, не последняя. Эверли стали домом Тео. Не просто вторым домом — настоящим. Тем, где пахло выпечкой по утрам, где можно было зайти на кухню без стука, где Несса рисовала на его конспектах цветочки, пока он делал домашнее задание. Первое время все присматривались друг к другу. Лорд Эверли — мужчина с тяжёлым взглядом и ещё более тяжёлым прошлым не сразу принял чужого мальчика в своё гнездо. Да Теодор был сыном его лучшего друга, но привязанность просто так не приходит. Сердце лорда Эверли растаяло через неделю, когда Тео обыграл его пять раз подряд в шахматы, а потом — будто между делом — объяснил какую-то политическую позицию с такой ясностью, что лорд Эверли, мечтавший всегда о сыне, отложил шахматную доску и сказал всего одну фразу: «Оставайся, Нотт». Теперь Теодор был полноправным членом семьи. Обзавёлся комнатой в родовом поместье Эверли. Навсегда. Там до сих пор стоит его старая метла в углу и висит мантия. И всё равно — когда Нотт-старший присылал сову, Тео бросал всё. Читал письмо с непроницаемым лицом. Кивал. И делал все, что велено. Потому что некоторые нити не рвутся. Даже если ты прирос душой к чужому роду. Даже если тебя называют почти сыном. Кровь, имя, долг — это не сбросить, как старую мантию. Тео втягивается, задерживает дым в легких, прикрывает серые глаза. Прислушивается, как через разбитые окна и трещины в стенах проскальзывает ветер, слышит, как ее волосы колышатся и как она переминается с ноги на ногу от холода. Каждый раз он слышит от отца, что всё меняется. Что Темный лорд возвращается. Что им нужны верные люди. Что скоро — может быть, через месяц, через полгода — им придётся выбирать сторону всерьёз. И от этого будет зависеть их жизни. А предательства никогда не простят. — Малфои разослали пригласительные на зимний ужин. Эверли тоже ждут. — Ты читаешь мою почту? — устало выдыхает Кет, потому что он, как паразит под её кожей — он позволяет себе все, никогда не смущаясь или спрашивая разрешения. — Твоя птичка очень меня любит. В его голосе — ни тени вины. Сова и правда всегда позволяла ему брать её письма. Предательница. — Ты знаешь гораздо больше, чем говоришь. Тео хмурится, соскочить с темы не получается. На секунду его маска сползает — и Кет видит там не усталость. Тревогу. Настоящую, глухую тревогу, которую он не показывает даже ей. — Знаю, Кет, — он кивает, слишком быстро отводя взгляд. Он опускает руки с ее плеч на талию, притягивает ближе, чтобы она стала между его ног. Его голос становится тише — почти шёпот, которого не услышат даже каменные стены Слизерина. — Мой отец был на собрании две недели назад. Твой — тоже. Они обсуждали… подготовку. Лорд хочет, чтобы семьи подтвердили лояльность. Чем-то большим, чем просто слова. — Он сглатывает, и его кадык нервно дёргается. Что именно он даже не мог представить. Не убивать же… он очень надеялся. — Я не знаю деталей. Но знаю, что времени осталось мало. И что нас… — он делает паузу, подбирая слово, — готовят. Что после каникул мы будем другими. Что все наши желания разобьются об старый мрамор Малфой Мэнора. Повисает тишина. Кет чувствует, как по позвоночнику пробегает холод, от ветра, от его рук сжавших рубашку, от ужасного предвкушения и осознание что все не так, как они мечтали. — Отец не отвечает на мои письма. Сказал только, что все обсудим при встрече. Кетрин ненавидела, как Тео был наследником Нотт, но и успевал в Эверли хвостом вильнуть. Кет тоже наследница, она тоже должна и обязана присутствовать при всех обсуждениях. Ветер ударил сильнее, завыл в проломе стены где-то этажом ниже. Так же как и она билась в бессилии. Где-то хлопнула незапертая дверь — звук, как выстрел. Кет вздрогнула, но не отвела взгляда. Тео смотрел на неё долго, слишком долго. Она почти видела, как он взвешивает слова за этой непроницаемой маской — наследник древнего рода, слизеринец до мозга костей, человек, который никогда не показывает слабость там, где её могут увидеть другие. Нотт промолчал. Но его пальцы побелели, впиваясь бока сильнее — Тео… — Она протянула руки на его плечи, обвила и прижалась сильнее, глядя в никуда, в серое небо над Хогсмидом. — Раньше всё было проще, — сказал он тихо, почти шепотом, который ветер почти сразу уносил. — Когда мы были детьми. Когда мы просто играли в саду и не знали, что такое выбирать сторону… В его голосе не было страха. Только усталость. Такая глубокая, что Кет на секунду испугалась — не за него, а за то, что он мог скрывать внутри все эти недели, а то и месяцы. Она молча взяла сигарету обратно из его пальцев, затушила об камень и сжала его ладонь на себе — холодную, с выступающими разбитыми костяшками. — Если всё начнётся, обещай, что будешь осторожной. Не полезешь на рожон. В его глазах впервые виден страх. Не тот, который бывает из-за плохой отметки или выговора отца, — а страх перед самой смертью. Или перед тем, что может привести к ней. Перед миром, который решил, что их поколение должно расплачиваться за грехи отцов. Кет попыталась отойти, но не получилось, его руки были, как тиски. Парень дернул на себя — резко, вплотную, заглядывая в ее глаза так, что Кетрин пришлось поднять голову. Она была ниже ростом, но сейчас казалась выше. Гораздо выше. Он опустил глаза. Не выдержал. Отвёл взгляд в сторону, туда, где в разбитое окно задувал ветер, шевеля его тёмные кудри и принося с собой запах приближающейся грозы. Его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели, но он молчал. — Я не могу тебе этого обещать, — тихо сказала Кет. — Ты же знаешь. Преданность Эверли. Она говорила очевидное. То, что Тео знал всегда. То, от чего хотел её защитить — любой ценой. Даже ценой их отношений. — Этим будут пользоваться, — наконец произнёс Тео, и его голос звучал глухо, почти безжизненно. — И Лорд, и мой отец, и остальные. Все, кому не плевать, кто через год будет стоять у власти. Они возьмут вашу преданность и выжмут её до последней капли, пока от тебя ничего не останется. Он поднял глаза. В них не гнев. Не злость. Усталость. — Твой отец — грёбаный фанатик, — слова срываются с губ Кет раньше, чем она успевает их обдумать. Горькие, злые, наболевшие. — Вот его и выжмут. — Не говори так. Голос Тео звучит глухо, но в нём слышится сталь. Не просьба, а предупреждение. — Напомнить, где он был на твои дни рождения? — Кет не унимается, и её голос становится всё тише, но от этого только опаснее. — Он пропускал твои праздники из-за собраний Пожирателей. — Я воспитывался Эверли, — говорит он, чеканя каждое слово. — Я благодарен вашей семье за всё. Но я Нотт, Кетрин. Я — Нотт. По крови. По имени. По долгу. И это не изменить. — Нашей семье, — поправляет она тихо, и голос её дрожит — едва заметно, но он слышит. — Нашей. Девушка замолкает. Слова застревают в горле, потому что она знает — он прав. Сколько бы она ни злилась на его отца, сколько бы ни проклинала тот день, когда маленького мальчика привезли в их дом — Тео всегда будет Ноттом. И эта часть его не принадлежит ей. Никогда не принадлежала. — Ты мой. С первого дня и до сих пор. Так? — Я бы очень хотел быть только твоим… — Но ты не мой. Кет говорит это в его шею, устало кладя голову на плечо. Руки парня скользят под рубашку и обнимают крепче, будто он боится, что она растворится в воздухе, если не почувствует ее тела. Тео не дрогнул, а уголок его губ дёрнулся вниз. — Ты притворяешься, — шепчет она, и голос её срывается. — Ты врёшь мне постоянно. Ты не мой Тео. Слова вылетали резко, как пощёчины, и каждая попадала в цель. Кет не смотрит на него в упор, но чувствует, как дернулся его кадык. Затем Нотт отодвигает её от себя совсем немного, потому что не хочет терять тепло, и целует в лоб. Так трепетно и нежно, будто она сделана из самого дорогого хрусталя. Распахивает свою мантию и укутывает девушку, прижимая ближе, пряча от ветра, от всего мира, от всех, кто посмел бы на неё смотреть. А в ответ получает поцелуи в щеку и шею, а затем — укус прямо рядом с веной. Впереди зимний бал. Ужин у Малфоев, который скорее похож на первую проверку готовности перед началом. Рождество. Несколько недель в Эверли-Холл. Возможно, тогда она узнает больше. Узнает то, что он скрывает за маской ленивой усмешки и холодных серых глаз. Единственное, что она может предположить: начнут заключаться союзы. Браки между юными наследниками. Кетрин никогда не боялась этого, потому что отец однажды обмолвился: придёт время, и Эверли породнится с Нотт. Это было естественно. Кто если не он? Кто если не она? Девушка расслабленно выдохнула, зная: чей бы Тео ни был, в итоге он всегда будет рядом. У её ног. Иначе просто не могло быть. Эта мысль грела лучше любого огня, спасала от страха перед будущим, перед войной, перед всем, что надвигалось на них, как шторм на хрупкую лодку. Она трётся носом о его шею, вдыхает лесной парфюм, смешанный с дымом и холодным ветром. И на секунду закрывает глаза. Но где-то глубоко внутри грызёт тоска. Потому что даже если их союз предрешён — будет ли это тем, о чём она мечтала в детстве? Или просто сделкой, скреплённой подписями отцов? Будет ли он смотреть на неё так же, когда их имена свяжут официально? Она не знает. И боится узнать. — Я провожу тебя до гостиной. Пойдём. — Он берёт её сумку с подоконника и, придерживая трясущуюся наследницу за плечи бережно, спускает вниз по каменной лестнице. — Однажды башня обвалится, и мы умрём. Тео слабо улыбается — той усталой, надломленной улыбкой, которую она видит не впервые. — Наконец-то ты поняла, почему я вожу тебя сюда. — Его голос становится тише, почти шёпотом, когда он склоняется к её виску. — Смерть вместе — лучшее, что могли придумать боги для нас. От этих слов, сказанных прямо в её кожу горячим шёпотом на ледяном ветру, — или от холода по спине бегут мурашки. Теснее. Больше. Они обжигают, как ожог, и заставляют сердце биться где-то в горле.