Эвернотт

В пасмурном небе над Чёрным озером кружит чёрный лебедь. Он не похож на обычного патронуса — его серебристо-дымчатое тело мерцает тревожным, почти угольным светом, будто впитало в себя всю хмарь шотландского нагорья. Перья переливаются на грани тьмы и магии то вспыхнут холодным сиянием, то снова утонут в серости, сливаясь с низкими облаками. Он взлетает вверх резко, будто пытается пробить небеса, а затем опускается почти к самой воде, касаясь её кончиками крыльев. Тёмная муть озера принимает его, отражая размытый силуэт, и красные лапы яркие, как капли крови на снегу, скрываются под гладью, оставляя лишь расходящиеся круги. — Ты чего здесь стоишь? Все уже почти ушли. Кетрин кутается в шарф, шерсть грубая, но хотя бы немного спасает от промозглого ветра, который дует с озера, и подходит ближе к краю воды. Берег здесь скользкий, поросший пожухлой травой, а воздух пахнет тиной, железом и приближающейся ночью. Декабрьское слабое солнце уже почти село, оставляя после себя только мутную полоску на горизонте, и сумерки тяжело ложатся на плечи, как чья-то холодная рука. Тео не поворачивается. Он стоит на самом краю так близко к воде, что его ботинки почти касаются черноты, и сжимает палочку. Холодными, трясущимися пальцами. Ту самую, потрёпанную за все годы учёбы, с потускневшей рукоятью и едва заметной трещиной у основания. Он смотрит куда-то вдаль, в самую червоточину озера, туда, где вода сливается с небом и где нет ничего только тьма и тишина. Вылитый призрак. Патронус Кетрин — лебедь бесшумно облетает его, касаясь призрачными крыльями плеч, и растворяется где-то над головой, оставляя после себя лишь холодное сияние, которое тут же гаснет. — Не получается. Я уже сотню раз пробовал, — рычит Теодор, сжимая палочку так, что она угрожающе поскрипывает. Его голос чужой, надломленный разрывает тишину берега, и несколько коростелей взлетают с камышей в панике. — Я не могу вернуться. Он кивает на группу однокурсников, которые уже собрались у тропинки, ведущей к замку. Тео был лучшим. Лучшим всегда и во всём. Он никогда не восхвалялся этим (ну, только перед Драко), но внутри себя он знал: он особенный. У Нотта получалось буквально любое заклинание. Он поразительно запоминал рецепты зелий, отчего ходил в любимчиках Снейпа — да, у Снейпа, оказывается, могут быть любимчики, и Кет узнала об этом именно благодаря Тео. Он знал, умел, талантил и был одарён. Но когда у него что-то не получалось это превращалось в кошмар. В конец. В самую глубокую яму. Такие дни случались крайне редко. Кет могла пересчитать по пальцам то, что у Тео выходило плохо. Всего три вещи. Один из них патронус. Патронус был для Тео недосягаемым. Вечно из его палочки вырывались чёрные изуродованные ленты магии — они бились в воздухе, как раненые птицы, шипели и исчезали, не оставляя после себя ничего, кроме горького запаха гари. Ничего похожего на защиту. Лишь тёмные, безобразные сгустки материи, которые, казалось, смеялись над ним. Парень нервничал. Потому что это не могло быть так. Нет. Теодор Нотт — и не овладел всеми заклинаниями школьной программы? Кто он такой вообще после этого? Тео смотрит на растворившегося в воздухе лебедя — элегантного, светлого, настоящего, — а потом переводит взгляд на Кет. С такой обидой, что у неё что-то сжимается внутри. — Эй, — Кет делает осторожный шаг вперёд. Под ногами хрустит замёрзшая трава. — Ты же думаешь о хорошем, верно? Патронус получается только из положительных чувств и счастливых воспоминаний. — Я в курсе, Кетрин. — Тео выплевает, чеканя каждое слово, и запускает руку в волосы — резко, почти больно. — Я в курсе. Он замолкает. Ветер свистит над водой, принося с собой мелкие брызги. Они оседают на его мантии, на его лице и на кожаных ботинках. Тео выглядит потерянным и это пугает. — О чём ты думаешь, когда пытаешься его вызвать? — спрашивает она тихо. Так тихо, что ветер почти крадёт её слова. Тео не отвечает. Только сжимает палочку ещё сильнее, так что костяшки его пальцев белеют в сумерках. А потом, спустя долгую, тягучую минуту, он выдыхает: — О тебе. О жизни в Эверли Холл. — Что именно? Тео молчит так долго, что Кет уже думает, что не ответит. Ветер выдувает последнее тепло из их мантий, где-то на другом берегу ухает почтовая сова, и тишина становится густой, почти осязаемой. — О том, как впервые тебя увидел. Отец говорил с твоим. Я сидел в гостиной на ковре, а ты спустилась по лестнице и ничего не сказала. Вытащила из-за рта карамельную конфету и протянула мне. Он переводит дыхание, и его голос становится тише, почти неслышным за шумом воды. Пальцы дрожат, и он прячет палочку в карман, будто стыдится своей честности. Его голос срывается, и Тео замолкает, глядя куда-то в черноту озера. — Но это всё слишком старое, Кет, время, которого нет. — он усмехается горько, и в этой усмешке вся его боль. — А патронусу нужно что-то настоящее. Что-то, что я могу чувствовать сейчас. А сейчас… сейчас я чувствую только… Нотт поворачивается к ней лицом, и в его глазах смертельный холод и жестокий расчет. — Сейчас не до хороших воспоминаний, — отрезает Тео, и его голос снова становится ровным, леденящим. Маска возвращается на место — щелчок, и вот он снова Нотт, наследник древнего рода, у которого всё под контролем. — Я не могу вызвать патронуса, потому что нет счастья. Нет чувств. — Он произносит эти слова спокойно, с пугающей отстранённостью. — Только ужас. Леденящий ужас. Но это отрезвляет. Это закаляет. Без патронуса я не хуже. Защищусь другим. Он пинает листья — сухие, мёртвые, они разлетаются в стороны, как потревоженные призраки. Делает шаг к Кет. Другой. Не спрашивая разрешения, засовывает руку в её карман резко, собственнически. Пальцы его ледяные, они касаются её кисти через тонкую ткань, пытаясь согреться. Они возвращаются обратно к группе. Блейз довольно машет издалека —его белоснежная улыбка видна даже в сумерках. Тео придерживает Кет за плечи, укрывая от ветра своей мантией. Девушка наклоняет голову, чтобы видеть его профиль. Густые сведённые брови, обкусанные губы с запёкшейся кровью и безжалостные глаза. Такие она видела только у одного человека — у старшего Нотта. Та же сталь, тот же холод, то же выражение, будто перед тобой не живой человек, а расчётливая машина, готовая на всё. Кет дрогнула или от холода, или от смешанных чувств, смотря на незнакомую физиономию. Девушка знала: патронусы получаются у хороших людей. Но кто такие хорошие? Те, кто дают милостыню и уважают природу? Те, кто не желают зла другим? Те, кто улыбаются, когда внутри пустота? А не получаются патронусы только у тех, чья душа покрылась липкой грязью грехов, злых помыслов и низших моральных качеств. У тех, кто совершил нечто непоправимое. Кого сама магия не желает защищать. Но это же не про Тео? Верно? Кет смотрит в его профиль и не узнаёт мальчика, который когда-то боялся грозы. Эверли видит мужчину, который готов шагнуть во тьму и улыбнуться при этом. Потому что она начинает подозревать, что патронус у него не получается не из-за недостатка счастья. А из-за того, что его душа уже не та, что прежде. Но потом она замечает, как Тео начинает припираться с Драко — та самая привычная, ленивая усмешка, острый взгляд исподлобья, колкие фразы, которые попадают точно в цель и заставляют Малфоя краснеть от злости. Как он подкалывает Забини, отпуская шутку про его любвеобильность и вечную охоту за юбками — Блейз закатывает глаза, смеётся. Как он улыбается ей при всём этом. Это точно не про него — Ладно, готова? — Кет наклоняется к сестре, поправляет ей волосы, проводит ладонями по плечам, смахивая невидимые пылинки. — Ты прекрасна. Комната Ванессы в полном беспорядке — платья на спинках стульев, туфли разбросаны по полу, тени и помады покрывают туалетный столик сплошным разноцветным пятном. Кетрин настояла, чтобы они собирались вместе. Ну а Несса не могла возразить — старшей сестре перечить бесполезно, да и не хотелось, если честно. Вместе как-то спокойнее. Кетрин делилась полезными советами. Ванесса переминается с ноги на ногу, пытается поправить декольте — то поднимает, то снова опускает, никак не может найти то самое «правильно». Она чувствует себя неуместно в таком открытом наряде. Холодок скользит по открытой спине, заставляя поёживаться, а туфли жмут — это не сапоги для квиддича, в которых можно носиться по полю часами и ничего не чувствовать. Тонкие ремешки впиваются в кожу, каблуки кажутся шаткими, будто каждую секунду можно подвернуть лодыжку. — Всё отлично, — Кетрин ласково улыбается, видя её сомнения. — Ты красивая. И не бойся. Эверли не боятся. Кетрин улыбается, выпрямляется в полный рост и придерживает шаль на плечах. В замке всё так же прохладно — вечные сквозняки Слизерина, которые не щадят никого, — но это не мешает девушкам наряжаться в образы, где одежда едва ли прикрывает тело. Красота требует жертв, особенно когда ты наследница древнего рода и каждый твой выход — событие, которое обсуждают. Сёстры идут под руку в гостиную. Шаги их звонко отдаются в каменных коридорах, где эхо подхватывает шелест длинных юбок и тихий стук каблуков. — Ты уверена, что мне стоило его надевать? — шепчет Ванесса, касаясь спины. — Я выгляжу… как… — Выглядишь как девушка, — перебивает Кет и подмигивает. — Взрослая. Красивая. Такая, на которую оглядываются. И уважают. Для Ванессы всё в новинку. Ей совсем скоро исполнится шестнадцать — и это тот самый возраст, когда к ней начинает прицениваться общество. Когда перестают смотреть как на ребёнка, как на младшую Эверли. Смотрят на девушку, которая тоже становится фигурой на доске взрослого мира. — Это как игра, — продолжает Кет, чувствуя, как сестра напрягается под её рукой. — Словно квиддич. У тебя есть стратегия, цель и соперники. Старшая похлопывает её по руке, ободряюще, по-сестрински. Ванесса кивает и делает глубокий вдох. В этот момент кто-то открывает дверь в гостиную — и сквозняк скользит по её оголённому позвоночнику, забирается под тёмную ткань платья, заставляя кожу покрыться мурашками. — Надеюсь, я не подхвачу простуду. — Чтобы их не подхватить, нужно пить согревающие напитки, леди, — раздаётся из угла весёлый голос. Из тени выскальзывает Блейз Забини. Он в чёрном смокинге, с идеально уложенными афрокосичками, на губах — прежняя широкая усмешка. Парень блестит серебряной флягой с гербом его дома перед лицами девушек, как фокусник, достающий кролика из шляпы. Кет усмехается и закатывает глаза. Гостиная Слизерина наполнена суетой. Кавалеры ждут дам, переминаясь с ноги на ногу и оттягивая тугие воротнички рубашек. Девушки фоткаются на память — кто-то с подругами, кто-то с зеркалом, кто-то украдкой, пока никто не видит. Шум, смех и радостные выкрики, писк слизеринок и хохот парней — всё это сливается в единый, живой, почти осязаемый гул, который наполняет подземелья теплом, хоть камины и не горят. Драко нервничает — ходит из стороны в сторону, натыкаясь на кресла и извиняясь сквозь зубы. Сегодня он планирует сказать отцу о своих планах на Паркинсон. Блондин то и дело оттягивает галстук, пытаясь вздохнуть полной грудью, но удаётся плохо. Пенси наблюдает за ним из-за спинки дивана с едва заметной улыбкой. Тео лениво сидит на подлокотнике кресла, крутит отцовские часы на запястье — белое золото, с гравировкой на крышке. Он уже готов. Чёрный смокинг сидит на нём идеально, тёмные кудри уложены небрежно-элегантно, на губах застыло то самое выражение — ни тоски, ни веселья. Просто ожидание. Когда Кет входит в гостиную под руку с сестрой, он поднимает голову. Их взгляды встречаются на секунду и он не улыбается. Просто смотрит. Потом отводит глаза и поправляет манжету. Пенси первая увидела их. — Вау! Наконец-то. Милая, ты прекрасна.— темноволосая девушка схватила младшую Эверли за руки и покрутила её на месте, заставив подол платья взметнуться в воздухе. — Кетрин, ты хорошо постаралась, — Девушка с идеальным каре подмигивает подруге. — Теперь не оборванка с метлой, а светская леди! Паркинсон удовлетворено улыбнулась хитрой улыбкой, которая чуть задевала уголки губ. Ванесса смутилась до корней волос. Всё было слишком не так. Всё в новинку. Единственное, что она носила раньше, — школьная и спортивная форма. Платья были максимально детскими — с закрытой спиной, длиной ниже колена, без намёка на взрослую жизнь. А сейчас… сейчас все смотрят на неё так же, как на Кет. Ждут от неё чего-то. Оценивают. Примеряют. Ей не нравилась такая «взрослая» жизнь. Когда каждый следит за твоим шагом. Драко лишь дежурно оглядел их, скользнув взглядом по платью, причёске, туфлям, и кивнул — коротко, свысока, словно одобряя их появление и разрешая им находиться рядом с ним сегодня. Пенси незаметно ткнула его локтем в бок, но Малфой даже не поморщился. Он был сегодня не здесь — мыслями он уже был в разговоре, котором так и не решился начать по переписке. — Ты хороша, — Тео оглядел Ванессу с ног до головы внимательно, как старший брат, проверяющий внешний вид для вечеринки. Его глаз блеснул, будто увидев что-то знакомое — какое-то движение, взгляд, жест, который напомнил ему старшую сестру. Он молча вытянул ей локоть, приглашая. Ванесса потупила взгляд, чувствуя, как щёки заливает румянец. Она посмотрела сначала на сестру, получив от неё короткий ободряющий кивок, осторожно ухватилась за предплечье Нотта. Пальцы её дрожали, и Тео это заметил, но ничего не сказал. Теодор пару секунд привыкал к Ванессе — к её росту, к её походке, к тому, как она держится. Потом аккуратно поправил её волосы, убирая прядь с плеча, и повёл к выходу, никого не дожидаясь. В его движениях чувствовалась какая-то отрешённость — он выполнял обещание, данное Кет, и ничего больше. Ни жеста, ни слова, которое можно было бы истолковать иначе. Драко кинул взгляд на настенные часы — стрелки показывали без десяти восемь — и, взяв под руку свою девушку, надеясь про себя, что скоро невесту, повёл её к выходу. Пенси шла рядом, сияющая, но настороженная: она чувствовала его напряжение каждой клеточкой. Их шаги звучали в унисон — привычно, отрепетированно годами. — Вот мы и остались вдвоём, Кети. Блейз улыбнулся, показывая белоснежные зубы, его улыбка в полумраке подземелий казалась почти неестественно яркой. — Пойдём, милая, я провожу тебя. Где твой кавалер? — Думаю, ждёт в зале, — Кет прижалась к нему чуть ближе для тепла. Забини был как растопленный шоколад — сладкий, тягучий, теплый. Возможно, от алкоголя в крови. А возможно, просто Блейз умел быть таким ненавязчиво-уютным, когда это было нужно. — Где твоя пара? — спрашивает она невзначай, придерживая подол платья, пока они поднимаются из слизеринского подвала. Каменные ступени скользкие, сырые, и каждый шаг требует осторожности. — Я должен встретить её у лестницы, — Блейз улыбнулся, и в его глазах загорелся озорной огонёк. Он явно предвкушал веселье. — Она сказала, что будет в розовом. Представляешь, Кет? — парень рассмеялся. — Но она не учла только то, что розовый мой любимый цвет. Он подмигнул и за километры от него можно почуять энтузиазм и дорогущий одеколон. Они выходят в основной коридор, и Слизеринцы парами, словно змеи, выползают из своей обители тёмного, сырого подвала. Они выделяются на фоне остальных. Их одежды — тёмные, сдержанные, благородные: чёрный, изумрудный, серебряный. Никаких кричащих красок, никакой вычурности. В отличие от Гриффиндора — на тех будто вылили ведро с краской и посыпали разноцветной присыпкой для тортов. Подходя почти к лестнице, Забини остановился, выпутался из руки Кет — аккуратно, но решительно. Дёрнул пиджак вниз, расправляя складки. Пшикнул в рот из маленького флакончика — освежитель дыхания, мятный. Выпрямился в полный рост. — Ну как? — Он посмотрел на Кет, выжидая вердикта, как актёр перед выходом на сцену. — Очень хорошо, — Кет кивнула, и её голос прозвучал мягко, почти по-матерински. Она оглядела его — безупречный смокинг, блеск в глазах, ни одной лишней детали. — Иди, Забини. Покори ее. Блейз развернулся и пошёл уверенно, плавно, с той ленивой грацией. Как надлежит наследнику древнего рода. Как будто весь этот коридор принадлежал ему. — Только без шалостей! — крикнула Кет ему в спину, не в силах сдержать улыбку. Парень отсалютовал ей, даже не оборачиваясь, просто вскинул два пальца, прощаясь. — Конечно, ма-ма! И завернул за угол прямо к лестнице, ведущей в бальный зал. Его фигура растворилась в золотистом свете, который лился оттуда, из Большого зала, где уже играла зазывательная музыка. Кет осталась одна. Ну, не совсем, рядом ещё шло множество других пар и компаний, но она чувствовала себя отстранённой, будто наблюдала за всем этим сквозь мутное стекло. Студенты торопились, смеялись, поправляли платья и галстуки, кто то даже бежал, боясь опоздать к началу. Кет отошла к стене, чтобы её не сбили рьяно желающие попасть на мероприятие, и прислонилась лопатками к холодному камню. Спина привычно заныла, напоминая о себе, но она не обратила внимания. Поправила идеальный пучок, хотя волосы и так лежали безупречно. Просто нужно было занять руки. Не хотелось ей идти туда, где будут взгляды. Не те, которые хотят затащить в постель или содрать кожу от зависти, а те, которые будут смотреть как на союзника или как на врага. Прицениваться, насколько хороши Эверли. Оценивать каждое движение, каждый вздох, каждую улыбку. Возможно, поэтому Ванесса сейчас там, с Тео. Она как бы не осознано сделала этот выбор. Нотт — лучший кандидат, который покажет всю силу и власть над остальными. Он был идеальным щитом для младшей сестры. Холодным, надёжным, непроницаемым. Так они казались не пробиваемой стеной для врагов. Лучший союз. Кетрин не любила прибедняться, но так было лучше. Несса взрослеет. Она здорова. Она может быть важнее старшей Эверли, главнее. Будет больше цениться в обществе, а наличие Нотта рядом только утвердит статус как несгибаемого могущественного рода. Кет повторяла это себе как мантру, но внутри всё равно что то сжималось. В глазах проскользнул холодный блеск серых глаз Теодора, который не сказал ей ни слова. Парень не особо рад возиться с Нессой. Возможно, он бы сейчас кружился в танце с загорелой мулаткой из Когтеврана и улыбался бы по-настоящему. Но он выполняет просьбу. Только потому, что девушка попросила. Кет знала это. И от этого знания становилось только хуже. Кет резко выдохнула, и ей до боли захотелось закурить. От этой мысли стало ещё тошнее. Кетрин, которая раньше презирала подобные слабости, теперь оказывается подвержена жалким человеческим низостям, зависимости от никотина. Она поправила платье, одёрнула ткань, хотя та и так лежала идеально. Сдержанный наряд, без вырезов, не короткий. Словно она пришла на траур. Траур по её былой жизни, по той Кетрин, которая когда то летала выше всех и не боялась ничего. Кет стукнула чёрным каблуком по каменной плитке. Каблук ниже, чем у других девушек, потому что иначе спина откажет после первого же танца. Ещё одно напоминание о том, что её тело больше не принадлежит ей полностью. Оно диктует свои правила. Платье натянулось на бёдрах, жемчуг блеснул в ушах холодным, почти смертным светом, а атласные перчатки неприятно наэлектризовались, волоски на руках встали дыбом. Не будь все заняты собой, сказали бы, что Кет уходит в монашки. Что она прячет тело, которое когда то сводило с ума половину факультета. У самого входа, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял Оливер. Он закусил губу, поглядывал на наручные часы, поправлял то один, то другой манжет, и вообще выглядел так, будто собрался на экзамен, а не на бал. В руках у него была бутоньерка — маленькая, изящная, завёрнутая в тонкую бумажную ленту. На нём был тёмно-синий костюм с галстуком в полоску, и он уже давно пытался зачесать свои пшеничные волосы, но те предательски лезли на лоб, делая его похожим на взъерошенного болтрушайка. — Кетрин? Он словно из мёртвых воскрес. На его щеках появился румянец, а на губах расцвела такая искренняя улыбка, что у Кет на секунду защемило сердце. От не приятных чувств. Ей не нравилось, что люди к ней могли так быстро привязаться. — Ты… ты чудесно выглядишь. — Он улыбнулся ещё раз, заглядывая в её голубые глаза с таким восхищением, будто поймал снитч. — Я… я правда очень рад, что ты согласилась. — Привет, спасибо. Олфорд немного помялся, потоптался, потом вытянул руки, но не посмел коснуться без разрешения. Получив от Кет короткий кивок, он осторожно бережно взял её за кисть. С опаской. — Наверное, лучше снять перчатки, — сказал он виновато. Кет замялась на секунду, потом стянула атласные перчатки, пальцы непривычно оголились, и она убрала тонкую ткань в клатч. Оливер аккуратно сжал её запястье, прикрепляя цветы. Они были белыми, с едва заметным синим отливом, и Кет почему-то подумала — словно метка. Не та, что жжётся под кожей у Пожирателей, а другая. Метка внимания и заботы. Оливер всё ещё аккуратно относился к Кет. Точнее, он просто не знал, как говорить с такой, как она. С Эверли. Для него она была не просто девушкой с соседнего факультета, а кем-то недосягаемым, почти королевской крови. — Красиво, спасибо, — дежурно сказала Кет и, взяв его за локоть, повела внутрь зала. Обычный Большой зал превратился в настоящее ледяное искусство. Стены покрылись искрящимися узорами, на огромных витражах замерли застывшие феи и драконы, выточенные из чистого льда. Статуи в полный рост застыли в танце, их прозрачные тела ловили свет тысяч свечей, и казалось, что они вот-вот оживут. Пепельно-голубые ленты, словно куполом, накрывали площадку, мерцая и переливаясь, а в воздухе витал запах мороза и цветов — живых, настоящих, которые каким-то чудом цвели посреди декабря. — Что хочешь сделать сперва? — Оливер наклонился к ней и подмигнул, и в этом жесте вдруг проявилась та лёгкость, которой ему так не хватало у входа. — Выпьем. Из губ парня вылетел сдавленный смешок. Он бросил короткий взгляд в сторону слизеринцев, которые уже заняли свои места, и, словно набравшись смелости, повёл Кет к длинному столу с напитками, по-прежнему бережно держа её под локоть. Они лавировали между парами, обходили девушек в пышных юбках и парней в строгих смокингах, и Кет поймала себя на мысли, что здесь, в этом сиянии и музыке, можно на время забыть. О метке. О войне. О неизвестном будущем. — Пунш? Или… — спросил Оливер разглядывая ассортимент. — Только пунш. — Да. Она взяла бокал, поднесла к губам, и пузырьки пощекотали нос. Оливер улыбнулся, сделал глоток из своего и вдруг сказал: — Знаешь, я боялся, что ты не придёшь. Думал, ты передумаешь. — Передумала бы — сказала, — ответила Кет коротко, но тепло. Оливер кивнул, и на его лице расцвело такое облегчение, что Кет почти почувствовала себя виноватой. Почти. Драко с Пенси стояли в углу рядом со старшим Малфоем, который пришёл увидеть, куда ушли его галлеоны. Блейз обхаживал красивую русую девушку в лиловом платье с длинными косами, что-то шептал ей на ухо и довольно улыбался. Слизеринцы слишком отличались от всей массы учеников. В своих чёрных одеждах они уже походили на юных Пожирателей смерти. Они словно плесень на сладкой выпечке чёрными точками покрыли весь зал, притягивая взгляды и заставляя остальные факультеты инстинктивно жаться к стенам. Прохладный пунш скользнул по горлу, оставляя после себя лёгкую терпкость и желание выпить ещё. Оливер поздоровался со своими однокурсниками, которые удивлённо оглядели Кет — не скрывая любопытства и даже какой-то робкой зависти. Олфорд лишь сильнее прижал её к своему боку, но не в попытке показать, что сегодня наследница Эверли соизволила пойти с ним, а пытаясь помочь согреться девушке. Сквозняки в Большом зале гуляли знатные. — Слышала, что прибудут ученики из Колдовстворца? — спросил он, наклоняясь к её уху, чтобы перекричать музыку. — Ага. Драко готовит команду дни и ночи. — Кет улыбнулась, глядя на него. Ей нравился Оливер. Он был простым, неловким в каком-то смысле, но в этой неловкости чувствовалась искренность, которую так редко встретишь в их кругах. — Да их и так порвёте, не зачем стараться, — лениво отмахнулся парень. Он подвинул её ближе к себе — не навязчиво, но уверенно, и заправил выбившуюся прядь волос за ухо, задержав пальцы на секунду дольше, чем требовалось. — Думаю, я самый счастливый сегодня. — Почему? — Ведь ты пошла со мной. Кетрин рассмеялась коротко, неискренне. Оливер не убрал руку с её лица, а скользнул пальцем к её длинной шее, почти невесомо, будто боялся спугнуть. — Ужасный подкат. Долго готовился? — Кет прыснула, наклоняя голову в бок и позволяя Олфорду прикоснуться. От его пальцев по коже разбегались мурашки. — Правда? Для наследницы Эверли я должен был постараться, — он будто стыдливо спрятался в её шее, а потом блеснул снизу вверх улыбкой — мальчишеской, ни чуть не виноватой. — Не называй меня так, — Кет отмахнулась, но в голосе не было жёсткости. Только усталая просьба. — Не сейчас. Она не хотела быть наследницей сейчас. Не хотела быть Эверли. Не хотела чувствовать на себе взгляды, которые оценивали её выгодность, пригодность, нужность. Сейчас, с этим парнем, который смотрел на неё как на чудо, а не как на контракт, она хотела быть просто Кет. Оливер кивнул, ничего не спрашивая, и просто обнял её чуть крепче. — Ладно, Кетрин. Хотите ли вы подарить мне танец? — Оливер чуть склонил голову к плечу, изображая галантного кавалера из прошлого века. — Только я очень плохо танцую. Не было особого времени научиться. Кет взяла его ладонь. — Я тоже всё забыла, но попробуем. Мужская рука скользнула по её талии в чёрном платье — осторожно, почти робко, будто он прикасался к хрупкому льду. Оливер смеялся, смотрел под ноги, чтобы не наступить, и его лёгкость, его искреннее смущение заставляло её улыбаться в ответ. — Так? — Он прокрутил её, и подол платья взметнулся в воздухе, открывая щиколотки. — Почти, — усмехнулась Кет. Прохладный ветерок скользнул по её оголённым плечам — кто-то открыл дверь с другой стороны зала, и морозный воздух ворвался внутрь, закружился среди танцующих, напоминая о зиме за стенами. Кет поёжилась, но Оливер притянул её ближе, согревая дыханием. А потом они пересеклись с Тео и Ванессой. Танец на мгновение замедлился, будто кто-то поставил пластинку на паузу. Тео двигался машинально — правильные шаги, прямая спина, ни одной ошибки. Его серые глаза скользнули по Кет, задержались на руке Оливера на её талии, и уголок его губ дёрнулся — улыбка, или даже усмешка. Ванесса странно улыбнулась сестре — натянуто, скованно, явно показывая, что она не в своей тарелке. Её пальцы лежали на плече Тео, как чужие, а взгляд бегал по залу, ища пути к отступлению. — Это просто ужасно, — простонала младшая Эверли в плечо своему кавалеру. Её голос звучал глухо, почти жалобно, и она чувствовала, как щёки заливает краской стыда. — Ты раньше занималась танцами, — Нотт сделал выпад, чёткий и отработанный, и снова вернулся к спутнице. — Занималась, но Кет решила, что квиддич важнее, — буркнула Несса, отступила чуть назад и едва не наступила на чёрную лакированную туфлю парня. Тео с лёгкостью увернулся, даже не взглянув вниз. — Устала? Необязательно танцевать, если не хочешь. — Что, правда? — Она искренне спросила, и на её лице даже появилась робкая надежда. Глаза расширились, брови взлетели вверх. Несса выглядела так, будто он только что предложил ей идею спасение всего мира. Ее мира точно. Тео ухмыльнулся той самой ленивой, немного уставшей ухмылкой, которую Несса тоже знала хорошо, и не говоря ни слова, увёл её с танцпола. Он лавировал между парами с присущей ему грацией, но девушка спотыкалась на каждом шагу, цепляясь каблуками за подол. — Хочешь чего-нибудь? — Да, попить бы, — выдохнула Ванесса, хватаясь за его локоть, как утопающий за спасательный круг. Тео кивнул и повёл её к дальнему столу, где было поменьше народу. Здесь, у стены, можно было перевести дух, прислониться спиной к прохладному камню и хотя бы на минуту перестать притворяться, что тебе весело. Тео уходит сквозь толпу к напиткам. На столике, словно вышибалы, стоят Крэбб и Гойл — два огромных, туповатых силуэта, загораживающих проход своими широченными плечами. Тео недовольно оглядывает их. Он никогда не любил тупоголовых качков, которыми помыкал Малфой. Эти парни смотрели на всех своими пустыми лицами, будто они короли вечеринки, а на самом деле Малфой поставил их сторожить, чтобы никто ничего не подмешал в напитки. Но от этих двоих толку было ровно ноль. Тео был уверен, что они и сами кинули бы туда пару таблеток, если бы знали, как это делать, не отравив себя в первую очередь. Тео попытался быстрее разлить пунш, сделать своё дело и уйти, но не смог отделаться от их глупых замечаний. Гойл, как всегда, жевал что-то, чавкая и чавкая, а Крэбб скалился, показывая темные редкими зубы. Колоться зельями для увеличения мышц было плохой идеей. — Эй, Нотт, — Крэбб шагнул вперёд, перекрывая путь. — Ты теперь сразу двоих Эверли трахаешь? Девочки не подрались, когда ты выбирал, с кем пойти? Гойл заржал низко, тупо, привлекая внимание соседних столов. Тео замер на секунду, его пальцы сжали графин с пуншем. Парень медленно повернулся к тупоголовому. Голос был ровным, почти ласковым, отчего становилось только тревожнее. — Вы, парни, хотите испортить себе вечер? Он сделал паузу, оглядывая их обоих с лёгкой брезгливостью. Крэбб нахмурился — не до конца понял, что именно ему сказали, но почувствовал, что ничего хорошего. Гойл открыл рот, чтобы ответить, но Тео уже отвернулся. Налил себе пунша спокойно, будто ничего не произошло. — Вас, — бросил он через плечо, доливая напиток, — не должно волновать, в каких я отношениях с девушками Эверли. Это точно не то место, куда стоит совать ваши грязные носы. Крэбб и Гойл переглянулись. Блеск серых глаз и натянутая улыбка наследника Нотта заставили их замереть и чуть отшатнуться назад, будто Тео мог заколдовать их прямо сейчас, на глазах у всех. Но он никогда ничего не делал в открытую. Нотты мстят в тишине, когда никто не ожидает нож в спину. Тео Был змеем под половицами, проскальзывал в самые тёмные, потайные щели души своей жертвы. Просто оставлял паузу, и собеседник сам понимал, что неприятностей не избежать. Тео взял бокалы и отошёл, не сказав больше ни слова. Парни остались стоять с дурацкими лицами, чувствуя себя так, будто только что прошли по лезвию ножа. — Держи, — он протянул ей бокал с чем-то золотистым и шипучим. — Этот еще чист. — Спасибо, — Несса взяла бокал, сделала глоток и поморщилась. — Слишком сладко. — Я знаю, — Тео пожал плечами и отпил из своего бокала, тоже морщась. Они стояли молча. Музыка играла где-то далеко, смех и голоса сливались в однородный гул, а в углу зала Малфой-старший уже разглядывал гостей с видом человека, который приценивается к скоту на ярмарке. — Ты так и не сказал мне, зачем согласился, — вдруг спросила Несса, не глядя на него. — Идти со мной. Ты мог отказаться. Тео долго молчал. Пил из бокала, смотрел куда-то в сторону танцпола, туда, где в сиянии люстр кружилась пара — девушка в чёрном платье и парень в синем костюме, который всё ещё наступал ей на ноги. — Потому что теперь нам стоит привыкать друг к другу, — наконец ответил он, и в голосе его не было ни тепла, ни раздражения. Только сухая констатация факта, от которой становилось не по себе. Ванесса погрустнела. Словно между ними было что-то, что пока никто не должен узнать. Что-то тяжёлое, липкое, что не произносилось вслух, но висело в воздухе, давя на открытые плечи и мешая дышать. Она вздохнула, отставила бокал, и её пальцы дрожали. — Я никогда не буду, как Кет. Будто сразу попыталась вразумить Нотта. Младшая нашла в толпе сестру — та танцевала с Оливером, улыбалась, кивала, и всё в ней казалось таким лёгким, таким правильным. Несса смотрела и чувствовала, как внутри разрастается пустота. — Она так держится. Так уверенно. Как в своей тарелке. — Тебе не обязательно быть как Кетрин. Ты не её тень. — голос Тео прозвучал ровно, но в нём проскользнуло что-то похожее на усталую нежность. — И могу заметить, полонез получается у тебя лучше. Он приподнял бровь и улыбнулся, попытался ободрить, хотя улыбка вышла кривоватой, наскоро слепленной. Но для Ванессы и этого было достаточно, чтобы на секунду почувствовать себя не такой потерянной. — Кет будет в ужасе, — покачала головой Несса. Она не уточнила — от чего именно. От того, что её младшая сестра танцует лучше? Или от того, что происходит между ними, о чём никто не говорит вслух? — Она будет в ужасе, — повторила Ванесса, и в голосе её прозвучала горечь. Тео помрачнел. Сделал глоток из бокала, помолчал, глядя куда-то в сторону — туда, где среди льда и музыки кружилась Кетрин в чёрном платье. Её блеск от вишневой улыбки долетел до них сквозь гул зала. — Будет, — сказал он тихо, почти себе под нос, словно приговор. — Чего вы кислые такие? — Блейз возник из толпы, как яркое пятно в этом море чёрного и серебра. На его щеке и белоснежной рубашке виднелись следы помады — розоватые, сбитые поцелуи. Он был счастливым, будто вся политика, все эти мрачные разговоры о союзах и войне обходили его стороной. Блейз жил здесь и сейчас, и это вызывало у Тео почти зависть. Он тащил за собой Колина Криви — тот испуганно сжимал камеру, прижимая её к груди, и явно пребывал в полном недоумении от того, как оказался в лапах у слизеринцев. Глаза его были круглыми, как у совёнка, который случайно выпал из гнезда. — Давай, дружок, сфоткай меня с ними, — Блейз встал рядом, широко улыбаясь, и раскинул руки, будто хотел обнять весь мир. — Чтобы все знали, какой я красивый в этом смокинге. Матушка будет в восторге. Ванесса неловко поправила декольте — дёрнула ткань вверх, хотя это всё равно не помогало, — и встала между парнями, стараясь держать спину прямой. Тео промолчал, но тоже выпрямился, сложил руки на груди и посмотрел в объектив с тем самым выражением, которое присуще только ему. Колин сделал несколько снимков, щёлкая камерой с такой скоростью, будто боялся, что они передумают. А потом попытался дать дёру — резко развернулся, чтобы нырнуть в толпу, но Блейз успел схватить его за шиворот и притянуть обратно. — Стоять, герой. Мы не закончили. — Но я… я уже сфоткал, — пискнул Колин. — А я сказал — найдём ещё Кет. И её воронёнка. — Забини наклонился к уху парня и прообормотал это с такой интонацией, будто речь шла о величайшем приключении. — Давай, дружок, не отставай. Колин обречённо вздохнул и поплёлся за ним, сжимая камеру так, будто она была его единственным спасением. Блейз же, сияя, повёл его в другую сторону — туда, где среди ледяных статуй и сияющих люстр мелькал чёрный бархат от платья Кетрин. — Вот это будет кадр, — бормотал Забини, почёсывая след помады на щеке. — Потом продам «Ежедневному пророку» и уйду на покой. Ванесса и Тео остались стоять у стола, провожая их взглядами. Несса вдруг хихикнула — неловко, нервно, но впервые за вечер искренне. — Он безумный. — Он бессмертный, — поправил Тео, допивая серебристое сладкое месиво одним глотком. — Это хуже. Вечер подходил к кульминации. Большой зал, ещё час назад напоминавший ледяной дворец с чопорными статуями и мерцающими свечами, теперь превратился в нечто живое, дышащее, почти безумное. Музыка сменилась — классические вальсы уступили место энергичным, зажигательным ритмам, от которых сами собой начинали двигаться бёдра, а пальцы отбивать такт по краю бокала. Играла какая-то заказная группа — волшебники с инструментами, которые светились в такт нотам, и их музыка разливалась по залу, как горячий огневиски. Атмосфера накалилась до предела, когда один из одуревших пуффендуйцев, видимо, укуренный в хлам, попытался облизать ледяную грудь статуи какой-то древней волшебницы. Это было настолько нелепо, настолько глупо и смешно, что парень мгновенно стал местной легендой. Теперь вокруг него толпились студенты, фотографировали, хлопали по плечу, а он стоял красный, как помидор, но с таким гордым видом, будто только что победил дракона. Смех разносился по всему залу, даже профессора, стоявшие в стороне, прятали улыбки за бокалами. Наконец-то все расслабились. Даже хмурые лица слизеринцев обрели румянец. Они танцевали, смеялись, дурачились. Все же они были такими же подростками, как и остальные. Чёрные мантии и фамильные перстни не отменяли желания просто оторваться под хорошую музыку. Кетрин кружилась на танцполе, её чёрное платье плотно прилегало к бедрам. Руки Оливера крепко держали её то на талии, то на бёдрах, то задерживаясь там, где позволено не было, но Кет почему-то не возражала. Сегодня можно. Сегодня всё можно. Она вильнула под такт, вытянула руки вверх, закрыла глаза, и музыка сама вела её. Оливер улыбался ей широко, искренне, счастливо, и тоже двигался, пусть не всегда в ритм, но с такой отдачей, что это было заразительно. Они смеялись. Просто смеялись, запрокинув головы, и это было лучше любых слов. Рядом, в нескольких шагах, кружились Драко и Пенси. Их разговор со старшим Малфоем, судя по всему, вышел не в пользу младшего. Драко был напряжён, сжат, как пружина, и даже музыка не могла его расслабить. Но Пенси старалась изо всех сил. Держа лицо так, как умели только наследницы древних родов, она улыбалась, прыгала, выделывала смешные танцевальные движения. Драко смотрел на неё и слабо улыбался не потому, что ему было весело, а потому что она старалась для него. А потом, когда Пенси сделала особенно глупое па, блондин закатил глаза будто складывая все переживания на потом, в коробку «разберусь завтра», и резко обхватил свою девушку за талию, притянул к себе и закружил. Пенси пискнула от неожиданности, от радости, от того, что он улыбнулся по-настоящему. В зале пахло потом, духами, алкоголем и счастьем — тем самым, коротким, отчаянным, которое бывает только в восемнадцать, когда война ещё не началась, а завтра кажется бесконечным. Кет начала лавировать между толпами, её движения стали более резкими, усталыми. Каблуки скользили по каменному полу, и каждый шаг давался с трудом. Оливер, заметив это, ухватился за её запястье — бережно, но достаточно крепко, чтобы она не потеряла равновесие в этой круговерти тел, смеха и музыки. — Ты в порядке? — его голос прозвучал почти испуганно. Он оглядел спутницу: ее разгоряченный вид, красные щеки, распустившейся пучок. Такой он видел ее только с трибун на метле пару лет назад. — Туфли безумно давят. И спина уже как каменная, — Кет чуть ссутулилась, позволяя себе то, чего никогда не позволила бы трезвой — расслабить плечи. Алкоголь тёплой волной разливался по телу, делая границы дозволенного размытыми, почти невидимыми. — Ты знала, что я хорош в массаже? — Оливер подмигнул, в его голосе слышалась игривая нотка, и он осторожно обвил её талию рукой, забирая часть веса её тела на себя. Кет почувствовала, как напряжение в спине чуть отпустило — он держал её мягко, но уверенно, будто делал это всегда. — Хочешь уйти? — Кет почти кричала, чтобы перекрыть музыку. — Только если ты этого хочешь, Кет. — Угу, — девушка кивнула, и этого оказалось достаточно. Оливер не стал ждать ни секунды. Он плавно, но настойчиво повёл её к выходу, лавируя между танцующими парами, минуя столики с напитками и гулкие разговоры. Сделал всего несколько шагов — и вдруг скинул свой пиджак, накинув ей на плечи. Ткань ещё хранила тепло его тела, пахла деревом и чем-то свежим, совсем не похожим на затхлый воздух подземелий. Он кутал её бережно, запахивая края, будто она была ценным артефактом. Оливер вёл её медленно по коридору. Слишком медленно, словно всё ещё давая ей шанс уйти, сбежать, передумать. Он сам не мог поверить, что Эверли идёт с ним. Что она здесь. Что её пальцы касаются его локтя, а не принадлежат кому-то из её круга — из тех, у кого в жилах течёт такая же древняя кровь, как у неё самой. Кет сначала прижалась к его предплечью, доверчиво и устало, но потом замерла. Оливер остановился мгновенно, чувствуя, как напряжение возвращается в её плечи. — Оливер, я совсем забыла… — Кет подняла на него глаза, и в них читалось сожаление. — Мне надо проверить, как Несса. — С ней вроде Нотт, — ответил он и сразу пожалел. Потому что в его голосе прозвучало что-то похожее на обиду. Он подумал, что Кет передумала. Что сейчас она извинится и сбежит обратно в зал, к своим — к тем, кто говорит на её языке, кто носит фамильные перстни и смотрит на остальных свысока. — Она моя сестра, — Кет мягко, но твёрдо положила ладонь ему на грудь, останавливая его мысли. — Я проверю и вернусь, ладно? Олфорд посмотрел на неё долгим взглядом — изучающим, почти болезненным. Он ждал, что сейчас она вернёт пиджак, скажет «извини» и исчезнет в толпе. Но девушка только глубже закуталась в его одежду, словно это было самое естественное в мире, и, приподняв подол платья, осмотрела своего кавалера с ног до головы — будто проверяла, не передумал ли он. — Я буду ждать у входа, — сказал он, наконец. — Ты вряд ли ответишь на эти идиотские загадки у двери. — Мне кажется, многие сегодня останутся ночевать у входа, — Кет усмехнулась, кивнув в сторону, где пьяная пара из Когтеврана — девушка в золотистом платье и парень, который едва держался на ногах, — плелась к винтовой лестнице, то и дело натыкаясь на стены. Они ели шли и тем более на логические вопросы они с трудом ответят. Девушка подмигнула Олфорду, придерживая подол, чтобы шаг был больше. Бледные бедра моргнули под слабым свечением месяца, который все пытался пробиться через тучи. Парень остался стоять в пустом коридоре, глядя ей вслед и глупо улыбаясь. Смотрел на её удаляющуюся фигуру и не верил, что девушка вернётся. Эверли завернула за угол. Внутри всё ещё пульсировала музыка, заглушённая каменными стенами, но здесь, в полумраке коридора, она казалась далёкой, почти нереальной. Кет хотела вернуться обратно в зал, найти Нессу, предупредить, что уходит. Она знала, что сестра не маленькая. Знала, что Тео присмотрит. Но тогда она не была бы старшей Эверли. Сначала нужно убедиться, что Несса в порядке. Это было важнее танцев, важнее усталости, важнее Оливера, который ждал у выхода. Стук её каблуков и глухая пульсация музыки за каменными стенами нарушали тишину. Кет уже взялась за ручку двери, ведущей в зал, как вдруг заметила в тени на лестнице знакомый силуэт. — Тео? Где Ванесса? Кетрин подошла ближе, всматриваясь в его лицо. Тео сидел на холодной каменной ступени, откинувшись спиной к перилам. Он выглядел уставшим не так, как бывает после долгого дня, а глубже, словно нёс на плечах что-то невидимое, тяжёлое. На его лице не было эмоций только пустота и лёгкая пелена рассеянности. В руках он сжимал уже знакомую серебряную флягу, поблёскивавшую в тусклом свете настенных светильников. Нотт затуманенно поднял на неё глаза. Взгляд его был отстранённым, будто он смотрел сквозь неё, куда-то в другую реальность. — С подругами внутри, — ответил он ровно, без интонации. Кет кивнула и, не спрашивая разрешения, присела рядом на холодную ступеньку. Камень тут же принялся вытягивать тепло из её тела, но она не обратила внимания. Платье расправилось вокруг неё чёрной лужицей, а края пиджака Оливера коснулись ноги Тео. — Как вечер? — спросила она, глядя прямо перед собой. Тео не ответил сразу. Он кивнул в сторону откуда она пришла. — Вы так мило шли в обнимку, — сказал он, и в его голосе не было яда. Была только усталая констатация. — Даже не заметили меня. Девушка промолчала. Только поправила на плечах синий пиджак — машинально, будто искала защиту в чужой ткани. Пальцы её замерли на лацкане. — Что пьёшь? — спросила она, чтобы сменить тему. — Бурбон. Тео протянул ей флягу. Их пальцы на секунду соприкоснулись — его кожа была холодной, почти ледяной. Кет сделала маленький глоток, чувствуя, как напиток обжигает горло и растекается теплом где-то в груди, а потом вернула флягу обратно. Только теперь она заметила: его рубашка была расстёгнута на две верхние пуговицы, галстук болтался на шее, как мёртвая змея — безвольный, ненужный. Пиджак, очевидно, был на плечах у Ванессы. Тео остался в одной тонкой ткани, и холод пробирался под неё, но он, казалось, не замечал. Как всегда. — Ты замёрзнешь, — тихо сказала Кет. — Не впервой. Они сидели рядом, плечо к плечу, но между ними было расстояние, которое нельзя измерить в дюймах. Кет чувствовала его дыхание — ровное, спокойное, знакомое. — Несса в твоём платье. Ты была в нём два года назад на моём дне рождения, — подметил парень, допивая остатки алкоголя одним долгим глотком. Тео помнил это платье. Идеальный вырез на спине, почти до самых ягодичных ямочек, красивый тёмно-зелёный бархат, который переливался при свете свечей. Помнил, как снимал его с неё тогда — медленно, бережно, словно разворачивал подарок в красивой упаковке. — Несси ничего не понравилось из лавки, она захотела это платье, — Кет пожала плечами, стараясь говорить равнодушно. — Тем более я всё равно больше не смогу его носить. Она натянуто улыбнулась уголками губ вниз. — Моё мнение — шрам не мешает, — сказал он тихо, почти шепотом. — Он даже украшает. Но если тебе не нравится, набей на всю спину змея. Будет идеально. Все Пожиратели оценят. — Ты пьян, — Кет усмехнулась, качая головой. А Тео лишь по-родному привалился к её плечу, утыкаясь носом в ткань чужого пиджака. Пьян, но не настолько, чтобы забыть, как пахнет её кожа. И не настолько, чтобы перестать хотеть снимать с неё платья. — Прости, что втянула в это. Знаю, ты бы сейчас хотел веселиться. — Ты сбежала от ответственности и подставила сестру. Ты наследница, а не она. Ты не должна прятаться. А я уже давно не веселюсь, — ответил он, выпятил губы и пожал плечами с таким видом, будто речь шла о чём-то давно решённом и не требующем сожалений. Его пальцы с серебряными кольцами блеснули под огнём свечей, когда он потянулся к ней — осторожно, почти невесомо. Заправил выбившуюся прядь волос за её ухо, задержался на секунду дольше, чем следовало. Ему было не все равно. Совсем не все равно. Он словно чувствовал какую-то вину по отношению к ней, тяжёлую, липкую, которая не отпускала, и готов был делать всё, чтобы избавиться от этого противного чувства. Даже если для этого пришлось бы сжечь себя в зеленом огне. Кет сжала колени ближе, боясь глянуть на него. Боялась увидеть в его глазах то, что могло заставить остаться. — Ты вернёшься к нему? — спросил Тео, глядя куда-то в сторону. — Да, он ждёт меня. — Она набралась смелости и подняла глаза. Посмотрела прямо в его затуманенные, уставшие глаза. — Ты разочарован? — Никогда, — ответил он. Он коснулся её подбородка, провёл пальцем по нижней губе. Кет едва сдержала дрожь. Девушка молчала. И даже склонила голову ближе, сама не понимая, зачем. Просто тело помнило. Его костяшки скользнули по её коже, по шее с россыпью родинок, которые он знал наизусть. Тео заглянул ей в глаза. В них было сожаление, такое глубокое и вязкое, что на секунду она испугалась собственного отражения. Он наклонился ещё ближе, его нос коснулся её, и дыхание смешалось, стало общим, единым. Нотт ждал реакции. Любой. Толчка, пощёчины, слова. Но Кет замерла. Она не боялась. Они разделяли не только поцелуи, слишком многое осталось за спиной, чтобы бояться губ, которые знали каждый уголок её тела. Ей было интересно, насколько он готов зайти. Насколько хватит его осторожности. Нотт аккуратно коснулся губами её губ. Провёл языком по влажной линии, просясь внутрь, но не настаивая. Забрался ближе, и этот первый робкий контакт был похож на вопрос, на который не существует правильного ответа. Кет словно разочарованно выдохнула, а потом откликнулась. Стала отвечать, сначала неуверенно, а потом с той жадностью, которая ей присуще. Это были не те поцелуи, что случались с другими парнями. С Тео будто сами души перемешивались, тянули друг друга на себя, сливались в нечто пугающее и одновременно до боли родное. Для них поцелуй даже не был самим актом поцелуя. Это было их собственное таинство, обмен не просто слюной, а болью, которую никто больше не видел. Шрамами, о которых молчали. Страхами, которые не произносили вслух. Кет первой впустила язык глубже, провела по его белоснежным зубам, изучая, запоминая, хотя помнила и так. Их языки переплелись в медленном, почти ленивом танце, который не требовал слов. Рука Тео легла на её шею, удерживая и сжимая, и Кет поняла, что даже не думала уходить. Её пальцы скользнули по его плечам, поднялись выше, запутались в растрёпанных кудрях, которые пахли дымом и лесным одеколоном. Тео был в своей манере: контролирующий, но покорный одновременно. Сильный, но готовый разбиться. И всё равно на кончике её языка оставался от него привкус вины, терпкий и горький. А его губы вжимались в неё так, будто просили прощения. За всё. За то, что не уберёг. За то, что не остался. За то, что сейчас она уйдёт к другому, а он останется здесь, на холодной лестнице, с чужим вкусом во рту и мыслью, что, возможно, это был их последний такой обычный знакомый поцелуй. Серые всегда печальные глаза смотрели из-под полуопущенных ресниц. — Иди, Кет. — Губы мазнули по её шее, будто стараясь оставить на коже как можно больше себя, впечататься в неё. — Иди к нему, Кетрин. — Пытаясь оторваться от неё, шептал парень, но пальцы его всё ещё сжимали край чужого пиджака. Девушка в последний раз переплела тёмные волны его волос со своими пальцами, а потом, разрываясь, отодвинулась с громким, почти болезненным звуком. Тео замер с закрытыми глазами и трепещущими ресницами, тянулся к ней, как бедняк к галеону. Его серые глаза и большие от полумрака зрачки смотрели на неё как пёс на хозяйку. Он опустил губы вниз, становясь ещё жалобнее, потеряннее, словно его бросили посреди безлюдной улицы. Кет резко вскочила на трясущиеся ноги, поправила пиджак, открыла дверь внутрь, где всё ещё играла музыка. Быстрым взглядом нашла танцующую Ванессу среди однокурсниц и мерцающих бликов от дискошара. Сестра выглядела счастливой, и Кетрин так хотелось, чтобы она всегда была такой — лёгкой, беззаботной, не тронутой той тьмой, что уже подбиралась к ним всем. Старшая Эверли выдохнула и, уже не глядя на парня на холодных ступенях, пошла по коридору, стараясь держать плечи. Она чувствовала его измученный взгляд на себе, чувствовала, как он впивается в спину. Завернула за угол и скрылась во тьме. На часах было чуть больше трёх. Кетрин шла, покачиваясь из стороны в сторону. Она уже спустилась по винтовой лестнице и сейчас плелась в своё крыло. Кожу стоп холодил ледяной камень, в руках болтались злополучные туфли, на плечах только тонкая шаль — девушка оставила пиджак да и вообще сбежала. Она не должна оставаться там, где ей не место. Точно не с Оливером. Она пыталась поиграть в нормальные отношения, но ничего не выходит. Эверли не спешила. Она смаковала этот миг одиночества, растягивала его, как драгоценную ткань, не боясь порвать. Старосты точно нет. Некуда спешить. Никто не ждёт её отчётов, объяснений, правильных решений. Только она и холодный камень под босыми ногами. Кет вытащила из-за уха одолженную ранее сигарету, подожгла и затянулась, прикрывая глаза. Холодный, убийственный ветер, не ведающий стыда, забирался под юбку, кусал бёдра, щипал бока, заставляя кожу покрываться мурашками. Они бежали табуном по всему телу, вздрагивали на плечах, прятались в изгибе позвоночника, а внутри горело. Дым от сигареты жёг, резал лёгкие, но вместе с болью приходило странное успокоение. И становилось так тихо и спокойно, будто она осталась единственной живой душой в этом замке. Будто не существовало никаких проблем, недопониманий, ответственности. Только вдох, выдох и серый пепел, падающий на каменный пол. Тонкий месяц сопровождал её. Он подсвечивал кожу, заливая её серебром, превращая в призрака, скользящего по пустым коридорам. В этом призрачном свете можно было позволить себе то, что запрещено днём. Сгорбить плечи, сбросив груз невидимого корсета. Задрать юбку выше, чтобы идти нормальными шагами, не цепляясь подолом за каждую трещину. Никто не видел. Никто не осуждал. Только месяц и ветер. Она не знала, что её ждёт. Война, метка на руке, выбор, который не оставляет права на ошибку. Но рядом с ней семья, близкие и друзья. Люди, которым не знакомо предательство. Даже если придётся смотреть в лицо смерти. Разве это не то, о чём мечтает каждый? О том, чтобы не быть одному, когда рухнут все опоры. Не каждый это ценит. А она ценила. Но достаточно ли этого? Значит ли это, что все будет хорошо? — Чёрт… — Кет сморщилась, чувствуя адскую боль в стопе. Идиллия нарушилась грёбаной щепкой, вонзившейся в мизинец. Девушка прокляла всех, кого можно, затушила сигарету и поковыляла быстрее. Не хватало ещё что-нибудь подхватить. Сырой, покрытый редким мхом пол был до безумия скользким, словно вот-вот готовый покрыться льдом. Кет чуть не свалилась, но серая статуя какого-то волшебника благородно спасла её и так отмороженную задницу. Гостиная выглядела жуткой. Кет никогда не обращала на это внимания. Раньше всё казалось ей родным, но не сейчас. Она дёрнулась, заметив человека в кресле. Она прошла бы мимо, если бы фамильное кольцо с буквой «Н» не блеснуло под серебряным светом месяца. Бледный друг будто сам вывел её сюда, к самому родному человеку. Она ткнула его в плечо. Ей очень не хотелось играть в няньку, когда её собственная жизнь сейчас была на волоске от заражения какой-нибудь дрянью. Парень мотнул головой и упёрся лицом в её живот. — Тео… Давай, подъём. — Она похлопала его по щекам и уже собиралась хотя бы накрыть его пледом, но Нотт очнулся и уставился на неё мутным взглядом. — Кети… Кети… — он глупо заулыбался, растягивая губы в пьяной, беззащитной улыбке, которую Кет видела, наверное, всего пару раз за все годы. — Ты чего упоротый что ли? — Девушка сморщилась, сжала его щёки в руке, пытаясь разглядеть зрачки. — Ну конечно. Чего же ещё? — Она разочарованно фыркнула, отпустила его лицо и потянула за руку. — Не дай Мерлин, кто-нибудь увидит тебя в таком виде. Теодор послушно поддался её рукам, встал, слегка покачиваясь, и поплёлся за ней, сонно потирая глаза. Он был похож на нашкодившего ребёнка, которого только что оторвали от сладкого сна. Кет вздохнула, подхватила его под локоть и потащила прочь из гостиной, проклиная всё на свете — щепку, туфли, этот дурацкий бал и особенно себя за то, что она всё ещё здесь, а не в тёплой постели. — Почему ты босиком? — Так удобнее. Кет крепче сжала его бок и начала спускать в мужское общежитие. Один из огромных плюсов Слизерина — отдельные комнаты. Естественно, галлеоны играют роль. Пошарив по карманам парня, Кет нашла заветный ключ с клыком какой-то твари — той, что они с отцом поймали на охоте. Кет облегчённо выдохнула, скидывая его на идеально заправленную постель. — Чёртов педант, — закатила глаза и начала искать по его комнате хоть что-то на подобии аптечки. — Грубо, — выпятил он губу, растягивая слово с пьяной обидой. — Что ты ищешь? Он лениво стал раздеваться, но это выходило неловко и нелепо — пальцы скользили, пуговицы не поддавались, и Тео всё больше напоминал неуклюжего нюхлера. — Есть обезболивающее? Тео завис, пытаясь справиться с серебряными пуговицами на запонках. Кет покачала головой. А что она хотела от обдолбанного в хлам? Но потом он всё же выдавил спустя пару минут: — Шкафчик над раковиной. Там синий пузырёк. Может щипать. Он довольно устроился в постели поудобнее, накрылся почти с головой, выложив руки по швам, как солдат на плацу. Кет кивнула, задрала платье и, подняв ноги к железной, потемневшей от времени раковине, начала мыть. Платье задралось до самого белья, но не это было страшно. Отхватить от Нотта утром за помытые ноги в его идеально отполированном умывальнике — вот что было по-настоящему страшно. Но он же не вспомнит, верно? Вымыв ноги и захватив мазь из шкафчике, девушка села на край постели. И словно захлопнулся капкан, Тео обвил её руками, прижимая к себе, не давая уйти. — Где ты поранилась? — он сонно пытался в темноте разглядеть повреждения, щурился, но глаза не слушались. — Где-то на пролёте между библиотекой и лестницей на восточную башню, — ответила Кет. Тео отпускает её и садится рядом, на край кровати. Протягивает руки к её лодыжке, пальцы холодные, но осторожные. — Спи, — Кет хмурится и задерживает его кисть, пытаясь остановить. Парень игнорирует. Смахивает со лба лохматые кудри, мешающие смотреть, и сам наносит мазь. Методично, почти с одержимостью обрабатывает рану, водит пальцем по краю пореза, втирая прохладную пахучую жидкость. Кет вытаскивает палочку, чтобы зажечь свет. Вспышки вырывают из темноты комнату, и она рассматривает Нотта урывками, словно читает письмо по одному слову. Бледные плечи с сухими, чёткими мышцами. И красные, уже синеющие отметины на шее и ключице. Следы губ, пальцев, чужой нетерпеливости. — Кто тебя так? — Эверли усмехается и тянется, чтобы коснуться, провести по самому яркому пятну. Нотт уворачивается от её костяшек, отводит плечо. Не смотрит на неё, заматывает стопу бинтом, виток за витком. — Не ты одна развлекаешься, — бросает коротко. Потом всё же глянул на неё — и увидел прищуренный, серьёзный взгляд, который не терпит лжи. Кет покачала головой, сдаваясь, и он, будто оправдываясь, добавил: — Лиззи Уолт. — Пуффендуй? — девушка сморщилась, переваривая услышанное, а затем рассмеялась — громко, искренне, откидываясь назад. Затем взяла его за подбородок, заставила поднять голову. Заглянула в уже обычные зрачки, почти трезвые. — Она тебе дала эту дрянь? Тео промолчал, но этого молчания было достаточно. Кет вздохнула, отпустила его лицо и уткнулась лбом в его плечо, чувствуя, как пахнет от него чужими духами и горечью. — Растёрла на моей десне какой-то порошок, — наконец сказал он, и голос его звучал глухо. — Не позволяй этому больше случиться. Тео хмыкнул и вырвался из её хватки. Совершенно не любил, когда ему указывают. — Твоя нога готова. Без нежности скинул со своего бедра её стопу и отодвинулся, поворачиваясь к ней спиной. Кет смотрела на его напряжённые лопатки, на то, как вздымались и опадали плечи, и понимала, что сейчас к нему лучше не лезть. По крайней мере не с этими словами. Кет встаёт, морщится от боли и начинает собираться. За окнами подземелий начинает светать, но это почти незаметно — серый рассвет с трудом пробивается сквозь толщу Чёрного озера, и комната всё ещё тонет в полумраке. Девушке уже пора в свою комнату. — Твоя футболка в шкафу. — Хриплый голос Теодора звучит приглушённо из-под подушки, сонный, потерявший всю свою обычную колкость. — Я не остаюсь. — Остаёшься. — Его затуманенные глаза блеснули из-под чёрной хлопковой наволочки. Кет кривит губы в усмешке, пропуская его слова мимо ушей. Плечи укутывает шаль, пальцы подцепляют лаковые туфли. А потом она открывает дверь — массивную, дубовую, видавшую не одно поколение змей, выползающих из своего подземелья. Эверли выскальзывает в холодный коридор, где каменный пол обжигает босые ступни, а воздух пахнет сыростью и вековой пылью. — Да ладно, Кет, останься. Теодор стоит на пороге. Лохматый, сонный и до жути грустный. Его плечи поникли, руки безвольно висят вдоль тела, а в глазах — такая глубокая, первобытная тоска, что у Кет перехватывает дыхание. Сейчас он выглядит как тот мальчик, которого она увидела впервые. Испуганный, заплаканный и одинокий. Тот, кто сидел на ковре в её гостиной и боялся, что его отошлют обратно. Девушка пару секунд размышляет. Идти босиком по ледяному коридору, в холодную кровать, где ветер снова будет рвать ставни, а сквозняк — скользить по извитому шраму на спине, как какой-то мудак, думающий, что ему всё позволено. Или остаться здесь, в его комнате, где пахнет деревом и дымом, а в воздухе висит обещание тепла. Тео заводит её обратно. Молча, без лишних слов. Его руки забирают у неё туфли — дрожащие пальцы, примерзшие к лаковым ремешкам. Забирают шаль с плеч, палочку, которую она машинально сжимала. Его пальцы скользят по чёрному бархату платья, находят потайную застёжку. Та не сопротивляется, послушно расползается вниз, открывая дорогу его рукам. Нотт снимает с неё платье аккуратно, трепетно, будто разворачивает драгоценность, которую боится повредить. Выпускает сначала плечи — они вздрагивают от прикосновения холодного воздуха и его горячих пальцев. Ткань медленно сползает ниже, освобождая грудь, талию, скользит по бёдрам, щекочет кожу. Кет смотрит за этим заворожённо, чувствуя, как соски твердеют — то ли от холода, пробирающегося под своды комнаты, то ли от его дыхания у самого уха, влажного и прерывистого. Ткань падает на пол, расстилается чёрной лужей у их ног. Тео переплетает их пальцы — его ладони горячие, чуть шершавые — и тянет её на себя, к кровати. Эверли переступает через платье, оставляет его лежать на шерстяном ковру, и идёт за ним, не видя ничего, кроме его груди и разметавшихся по плечам тёмных кудрей. Тео не смотрит назад. На ходу развязывает тяжёлый балдахин, и плотная ткань падает, скрывая их от остального мира. Кет затягивает за ним под чёрный купол змеиного логова, и светящееся серебро месяца больше не касается её. Тьма обволакивает их — густая, липкая, живая. Она окутывает Кетрин с ног до головы, прячет в своих объятих, и на секунду девушке кажется, что ничего больше не существует. Ни бала, ни Оливера, ни войны, ни метки, которая скоро ляжет на её руку. Только его руки, его дыхание, его губы, которые уже находят её шею в этой спасительной темноте.