Эвернотт

Страх был всеобъемлющим, но не тем, знакомым, когда адреналин вбрасывается в кровь, а зрачки расширяются, как у зайца перед клыкастой пастью самой смерти. Нет, этот страх был другим. Сердце будто переставало биться, голова становилась ватной, а внутри появлялось нечто живое, словно гиппогриф пытался клювом и когтями выбиться из груди наружу. Он перемешивал крыльями все внутренности, воздух переставал поступать в лёгкие, а единственным желанием оставалось забиться в холодный сырой угол. Только это могло на несколько секунд спасти от вязкого страха, что сидел где-то между рёбрами, словно на перекладине. Этот безумный, умерщвляющий страх не был животным инстинктом. Он не заставлял нестись ноги, а наоборот, вбивал в землю по самый подбородок. Он всегда сопровождался холодом, зябкостью суровой зимы, ледяными пальцами, ползущими по позвоночнику. Но сейчас словно раскалённое солнце безжалостно давило на грудь. Оно оплетало шею, смыкалось на сонной артерии, перекрывало кислород, не давая сделать вдох. Тео не просыпался. Он резко дёрнулся, как всегда. Тело рефлекторно отозвалось на падение во сне в глубокое бездонное озеро. Парень сморщился, потому что вся рука затекла, а шею и правда крепко оплели — словно змея сжимала жертву. Кетрин закинула ногу на его живот, инстинктивно прижималась ближе, ища драгоценное тепло. Её нос уткнулся в чужие волосы, руки напряжённо тянули его к себе, не желая отпускать. Нотт попытался высвободиться, провёл ладонью по оголённому женскому бедру и обжёгся. Кетрин горела. Её кожа была обжигающе горячей, лихорадочной. Только сейчас он заметил, как тяжело она дышит, как судорожно ищет его близости, как мечется в полусне, словно спасаясь от чего-то, что преследует её даже здесь. Он решился ещё раз, осторожно освобождаясь от её хватки, и Эверли во сне отпустила. Она свернулась калачиком, поджала колени к груди и натянула одеяло почти с головой, прячась от всего мира. Нотт только успел увидеть её бледные губы сухие, чуть приоткрытые, и лицо, похожее на мраморную статую в одном из древних коридоров. Белое, неподвижное, прекрасное и пугающее своей неестественной пустотой. — Кет… — он зовёт её тихо, пытаясь убрать с её лица одеяло тёмно зелёного цвета, почти сливающееся с полумраком комнаты. — Ты горишь. Он проводит ладонью по её лбу, и жар обжигает кожу, подтверждая худшие опасения. Какая же глупая идея была идти босиком через весь замок в декабре. Девушка мычит что-то нечленораздельное и прячет лицо в подушках, натягивая край одеяла на макушку, будто это может спасти её от его прикосновений. Нотт проводит рукой по лицу, трёт переносицу, пытаясь снять остатки сонливости и побороть мерзкое послевкусие от сна и вчерашнего вечера. Голова гудит, тело ломит, но не настолько сильно, как хотелось бы, чтобы пожалеть себя. Он скидывает ноги на ледяной пол, и ступни обжигает холодом. Тапочек, естественно, нет рядом, они, видимо, разлучённые, валяются по всей комнате: один у шкафа, другой под стулом. Тео даже не пытается их искать. Он отдёргивает тяжёлую ткань балдахина — единственное, что спасало студентов Слизерина от ледяных и жёстких сквозняков древнего замка. Затем шторы. Свет скупо просачивается в комнату, и подвальная тьма отступает, но нехотя, словно не желая отпускать их. Тео собирает всю свою одежду и платье Кетрин, разбросанное по полу, вешает на деревянную вешалку, расправляет складки. У раковины чистит зубы, хмурясь в отражение, и параллельно пытается найти хоть какое-то жаропониряющее. Но в шкафчике над раковиной ничего подобного нет — только вчерашний синий пузырёк с остатками мази, пара засохших флаконов с зельем удачи и старая бритва. Перед завтраком он ещё успеет сбегать в больничное крыло. Сегодня воскресенье, и форма не обязательна. Поэтому Тео пытается найти хоть какой-нибудь свитер в своём шкафу, перебирая вешалки. Большинство вещей было отдано по джентльменским манерам девушкам — кто-то забыл, кто-то не вернул, кто-то просто унёс с собой, а он не стал требовать обратно. Возвращаться к ним только ради бесполезного куска шерсти парень не хотел. Тем более что лица некоторых он уже не вспомнил бы, даже если бы очень постарался. Найдя всё же что-то более или менее подходящее, серый, растянутый, с закатанными рукавами, Тео глянул в зеркало. Взъерошенный, темными пятнами под глазами, со следами вчерашних отметин на ключице, которых он даже не заметил до сих пор. Нотт старший был бы разочарован. Парень смахнул волосы со лба влажной ладонью, сунул в карман палочку и вышел в коридор. Его удивило количество учеников. Он думал, что сейчас раннее утро, что все ещё спят после бала, но на часах было чуть больше девяти. Выжившие, сонные, с опухшими лицами и тёмными кругами под глазами, плелись в Большой зал есть склизкую овсянку и пить сладкий чай, который, казалось, был единственным, что могло вернуть их к жизни. Тео тоже было не очень хорошо. Голова раскалывалась, во рту чувствовался мерзкий привкус, а тело не слушалось. Вчера он настолько всё отпустил, что позволил какой-то сомнительной девчонке потчевать себя неизвестно чем. Лиззи Уолт. Пуффендуйка. Он даже не запомнил, как он оказался с ней, только руки, скользящие по его шее, и порошок, который растёкся по дёснам жгучей противной сладостью. Это была дешёвая синтетика. Натуральное так не работает. Где-то вдалеке мелькнула угольная каре Паркинсон, её идеальная стрижка узнавалась издалека, даже сквозь утреннюю дымку и толпу. Пенси что-то оживлённо обсуждала с какой-то однокурсницей, жестикулируя длинными пальцами. Ему нужно было принести что-то от температуры. Тео свернул в другую сторону, к больничному крылу. Там уже с раннего утра хлопотали целительницы Хогвартса, порхали словно лесные феи от одной кровати к другой. Их белые накидки мелькали между перегородками, и воздух в больничном крыле пах мятой, лавандой и чем-то ещё горьковатым, лекарственным. Тео сунул руки в карманы и втиснулся внутрь, лавируя между носилками и стульями, направляясь к кабинету мадам Помфри. Ведь именно она могла выдавать и назначать лекарства, и только она имела право отпустить студента с парой пузырьков. По бокам, пока парень шёл, он замечал тех учеников, кто не знает своей меры. Даже несмотря на то, что профессора вчера следили за распространением и распитием алкоголя, хвосты всё равно оставались. Кто-то сейчас выблевывал вчерашний ужин и, видимо, ещё какие-то внутренности. Нотт откланялся в сторону машинально, словно на него это могло попасть, и тут же почувствовал кислый запах рвоты. Он сморщился, прижал рукав свитера к носу и зашагал ещё быстрее, почти побежал к заветной двери. Он толкнул её без стука. — Доброе утро, мадам Помфри. — Тео зашёл внутрь с видом полного очарования, но женщина даже не взглянула на него сразу. Она была занята. Перед ней на кушетке сидел какой-то пуффендуец, бледный, с виноватым лицом и отчаянно блестящими глазами. Мадам недовольно перевела взгляд на гостя, а потом обратно на юношу. Она убрала руки с его плеч. — Даже не думай, дорогой, ты здоров! Не буду я писать тебе записку! Целительница покачала головой и вскинула руками, этот жест, означавший, что разговор окончен и апелляции не принимаются. Мальчик потупил глаза, но продолжал сидеть, пытаясь выдумать хоть что-нибудь, что позволило бы ему завтра пропустить занятия. — Всё! С глаз моих долой, симулянт! Она ещё раз махнула белым платком в сторону дубовой двери, и парень, наконец, понял, что спорить бесполезно. Спрыгнул с кушетки, поправил мантию и выскользнул в коридор, даже не взглянув на Тео. Мадам Помфри перевела взгляд на Нотта. Встала в свою коронную позу — руки в боки и оглядела его докторским пристальным взглядом. — А тебе чего, Теодор? — Мне нужно что-то от жара. Женщина шагнула к нему, протянула руку, чтобы коснуться лба, но Нотт резко отклонился назад. — Не мне, — сказал он спокойно. Мадам нахмурилась, пытаясь выловить в его лице лукавство, обман, но не находила ничего, кроме усталой серьёзности. — Для Кетрин Эверли, — договорил он. — У неё жар. Женщина замерла на секунду. Её лицо изменилось, профессиональная строгость уступила место чему-то более тёплому, человеческому. — А… Кети… — она произнесла это имя с каким-то оттенком сожаления и грусти. Мадам Помфри была одной из первых, кто пытался собрать позвоночник Эверли заново после того падения. Она помнила каждую ночь, проведённую у постели девочки, каждую каплю зелья, каждую молитву, которую шептала себе под нос, накладывая повязки. — Да, да, конечно, — закивала она, выныривая из воспоминаний, и засеменила к высокому шкафу с лекарствами. Мадам звенела связкой потемневших ключей, перебирала их дрожащими пальцами, пока не нашла нужный. Открыла дверцу и пробежалась глазами по высоким полкам, заставленным пузырьками, склянками, баночками с засохшими каплями на горлышках. — По-хорошему её нужно привести сюда, — сказала она, не оборачиваясь. Тео тоже об этом думал. Но нести Кетрин на руках через весь замок, через гостиную, через толпу зевак, которые только и ждут, чтобы перемыть кости очередной наследнице древнего рода, было плохой идеей. Для репутации. Особенно сейчас, когда нельзя показывать слабость. — Придёт, как станет лучше, — ответил он коротко. Нотт наблюдал, как целительница протягивает ему пару спрессованных таблеток, аккуратно завернутых в тонкую салфетку. Зеленые травяные кружочки, пахнущие мятой и чем-то горьким. Она выставила его за дверь, уже с укором, наблюдая, как Тео озирается на отравленных однокурсников, разметавшихся по койкам. Кто-то стонал, кто-то спал с открытым ртом, кто-то сжимал край простыни побелевшими пальцами, переживая вчерашний вечер заново. — Обязательно приведи её, — женщина взглянула на него почти по-матерински, с той мягкостью, которую Тео редко видел в этих стенах. — Иди быстрее, чтобы девочка не мучилась. Тео кивнул, пряча таблетки в карман, и вышел в коридор. На часах почти заканчивался завтрак, и слизеринец принял решение хотя бы взять по быстрому что-нибудь для себя и для Кетрин. Он спустился в Большой зал, лавируя между редкими студентами, которые, как и он, не рассчитали время и теперь торопились урвать последние куски. За их столиком сидела сонная Пенси в полном одиночестве. Она лениво помешивала кофе, глядя в чашку с таким видом, будто надеялась увидеть там ответы на все вопросы. Рядом с ней стояла пустая тарелка и какой-то магловский журнал о моде, увидев это, Малфоя бы точно схватил сердечный приступ. — Доброе утро, Пенс, — Тео сел напротив и начал шарить глазами по столу в поисках чего-то съедобного, что можно было бы быстро схватить. — Доброе, — ответила она, не поднимая головы. — Как ты? Как Драко? — дежурно начал спрашивать он, накладывая на тарелку пару тарталеток, масло, сыр.Пенси наконец оторвалась от созерцания кофейной гущи и взглянула на друга. — Драко остался в спальне. Мучается от похмелья. Вот беру ему булочек наверх, — она кивнула на небольшой свёрток рядом с собой. — Я в порядке. Даже очень хорошо, если бы Малфой только не ворчал. Но под этой натянутой улыбкой Нотт был уверен, что девушка переживает из-за вчерашнего разговора со старшим Малфоем. Пенси умела держать лицо, но Тео знал её слишком долго, чтобы не замечать мелких трещин в этой идеальной улыбке с бордовой помадой. Он не стал лезть с расспросами. Не время. Не место. И не его это дело, в конце концов. Ему бы с собой разобраться. — Как ты? — спросила она, переходя к нему. — Ванессе понравилось? — Ага, — парень кивнул, продолжая накладывать еду. — Думаю, да. Пенси кивнула, не требую подробностей. Сегодня все были немногословными, будто вчерашний бал высосал из них не только силы, но и желание говорить. — Ты видел Крэбба и Гойла? — вдруг спросила девушка, сморщившись и поправляя блузку. — У них какая-то странная болезнь на лице. Портят репутацию Слизерина. Тео поднял взгляд и посмотрел в сторону, куда она кивнула. Эти два амбала и правда выглядели так, словно их покусали огромные магические осы. Глаза заплывшие, красные, с гнойными мешками. А у одного на лбу красовался волдырь, по форме напоминавший рог единорога. Тео встретился взглядом с Гойлом, который, кажется, сверлил его с самого прихода. Нотт лишь пожал плечами и вернулся к своему занятию — налил себе кофе, глотнул обжигающую горькую жидкость и поморщился. Краем глаза увидел светлую макушку Олфорда у входа, которая пыталась высмотреть рядом с Ноттом свою вчерашнюю спутницу. — Не знаешь, где Кет? — Паркинсон опустила глаза, заинтересованно помешивая ложкой кофе, хотя сахар уже давно растворился. — Она у Олфорда? Мне безумно интересно, что у них было. В её голосе звучало не просто любопытство, а почти сестринская забота, приправленная скандальной жилкой. — Она в комнате, — ответил Тео ровно. — Разве? — Пенси удивилась по-настоящему, отставив чашку. — Я заходила к ней сейчас, там пусто. Наверное, она всё же у… — В моей, — прервал её парень. Пенси не закончила фразу, так и оставшись с открытым ртом. Она кивнула коротко, что-то промямлила себе под нос и уставилась в окно. Отношения Теодора и Кетрин никогда не обсуждались. Паркинсон знала, что Нотт и Эверли далеки от друзей, но и не так близки к любовникам. И лезть в эту муть она вообще не хотела, поэтому она так была заинтересована Оливером. Что-то новое, а не привычная молчаливая статуя с сигаретой за ухом. И не успели они обменяться ещё парой слов, как на скамью рядом довольно шлёпнулся Блейз. Его улыбка была шире самого зала, а глаза блестели с таким довольством, что не требовалось спрашивать, как прошла его ночь. Тео, чувствуя, что ещё немного и он увязнет в расспросах, пытаясь ретироваться, сунул тарелку под мантию, прижал локтем и почти втопил к выходу, лишь по пути хлопнув друга по плечу. Блейз даже не удивился. Он уже начал рассказывать о своих вчерашних похождениях, даже не глядя, слушает ли его кто-то. Кетрин всё так же лежала в его кровати, накрывшись с головой. Тёмно-зелёное одеяло скрывало её целиком, и Тео на секунду стало даже не по себе. Он подошёл ближе, прислушался, наклонился и осторожно приподнял край ткани, чтобы проверить, дышит ли она вообще. Дышала. Он наскоро приготовил чай — заварка, кипяток, без сахара. А потом принялся пытаться оживить подругу. Тео отдёрнул тяжёлую ткань балдахина, и свет из окна упал на постель. Он увидел Кетрин и замер на долю секунды. Эверли лежала в том, в чём её благородная матушка произвела на свет. Простыни сбились вокруг её бёдер, волосы разметались по подушке чёрными спутанными нитями, а плечи вздрагивали от каждого вдоха. Античная мраморная скульптура, персонально, только для него. Милосская могла бы позавидовать. Он сглотнул, отвернулся, быстро сходил к шкафу и вытащил первую попавшуюся футболку. Вернулся к кровати и начал её поднимать. Кет застонала, сморщилась, попыталась отмахнуться. — Не… не… — она разлепила веки с видимым усилием, посмотрела на парня мутным, больным взглядом, в котором не было ни узнавания, ни мысли. — Давай, оденься, — тихо сказал он, продевая горловину футболки через её голову. Девушка поддалась. Её руки безвольно повисли, и Тео пришлось самому просунуть их в рукава, разгладить ткань на спине. Кожа под его пальцами горела, и он чувствовал это тепло даже сквозь хлопок. Она сидела на кровати, лохматая, растерянная, рассматривая комнату так, будто видела её впервые. Парень заботливо поправлял её волосы, которые ещё вчера были стянуты в идеальный пучок. Сейчас они больше походили на солому, которой кормят скот, спутанные, сухие, сбившиеся в колтуны. Он убирал их с лица, заправлял за уши, и в этом жесте было столько нежности, что сам Тео удивился. Он открыл её рот, осторожно нажав пальцами на подбородок, протолкнул внутрь таблетку и поднёс кружку с чаем. — Горячий, — прохрипела она, сделав глоток, и тут же сморщилась, будто обожглась. Кружка выпала из её ослабевших рук. Тео успел ухватить фарфор, но кипяток всё равно обжёг пальцы. Он не вскрикнул, только сжал зубы и поставил кружку на тумбочку. — Кет, ложись. Выпьешь позже. Эверли послушно опустилась обратно на подушки, укрывая босые ноги одеялом. Она двигалась медленно, каждое движение давалось ей через силу. Тео сел рядом, на самый край кровати, и принялся рассматривать её лицо. Бледное, почти прозрачное, с синевой под глазами и сухими потрескавшимися губами. Он смотрел и узнавал в этом обессиленном существе свою Кетрин. И ему почему-то нравилось в коем то веке заботиться о ней так же, как и она о нем. — Я принёс тост с маслом и джемом. Прошептал он, показывая на тарелку, которую оставил на столике. — Не… — Кет мотнула головой и тут же поморщилась от резкого движения. Она спрятала лицо в подушках, как ребёнок, который надеется, что если не видеть мир, то и мир не увидит тебя. — Кет, нужно что-то поесть. Лекарство нельзя глотать на пустой желудок, — терпеливо объяснил он, хотя внутри всё кипело от бессилия. Тео устало выдохнул и потянулся к ней, уже прося, какими-то непривычно мягкими, почти умоляющими словами, которые никогда бы не слетали с его губ. Как она вообще справлялась с ним, когда он был больным и ворчливым? Пальцами скользнул от темных волос вниз по костям позвоночника. — Я покормлю тебя. — ласково насколько мог протянул Нотт. Тео отламывал маленькие кусочки тоста, обмакивал в джеме и подносил к её губам. Кет брала, жевала медленно, лежа на его плече. Эверли, словно желторотый птенец, открывала рот, чувствуя у своих губ вкус ежевики. — Я умру прямо здесь, — простонала она, страдальчески откинув руки в стороны. — Завернёте меня в эти простыни. Схороните под восточной башней. Чтобы все ходили и плакали. А фасад рухнул на мое надгробие. Тео узнал эту интонацию. К ней возвращалась её привычная манера. Он закатил глаза и облегченно выдохнул. Доктор Нотт выполнил свою работу добросовестно и качественно. — Простыни жалко, — сказал он, пряча улыбку. — Возьмём те потные полотенца из раздевалки. И завернём в них. По-спартански. — Фу, Святой Мерлин. — Она замотала головой, но в итоге уткнулась носом куда-то в волосы парня и устало выдохнула. Тео почувствовал, как её дыхание выравнивается, становится глубже, спокойнее. Она перестала метаться, перестала вздрагивать во сне, и её тело наконец расслабилось в его руках. Парень обнял её крепче свободной рукой, притянул ближе к себе и закрыл глаза, чувствуя, как тяжесть последних часов понемногу уходит. В полумраке комнаты, под тяжёлым балдахином, время текло иначе — медленно, вязко, будто мёд, который никак не хотел капать с ложки. Её тело всё ещё горело, но уже не так опасно, как несколько часов назад. Жар отступал, оставляя после себя влажную испарину на коже и слабость, которая делала её уязвимой. Такой Кетрин он видел редко. И каждый раз это зрелище заставляло его стараться и стремиться защитить. — Мне нужно идти, — тихо прошептала она. Голос её звучал глухо, сонно, почти невесомо. — Не хочу мешать. Она уже мурлыкала что-то неразборчивое прямо ему в ухо, дыхание щекотало мочку, и Тео чувствовал, как по позвоночнику разбегаются мурашки. Он не шевелился. Только пальцы на её спине чуть сжались, удерживая, не давая уйти. — Вечером пойдёшь, — ответил он тихо, уткнувшись носом в её макушку. — Там много народу в гостиной. Сейчас не время. Кет приоткрыла один глаз, мутный, заспанный, но в нём уже проблескивала привычная колкость. — Все и так догадываются о нас, — сказала она, и в голосе не было вопроса. Только констатация факта, от которой Тео захотелось закатить глаза, но он сдержался. — Не будем подтверждать слухи, — парировал он ровно. — Пусть гадают. Так интереснее. — Температура начинает спадать, — пробормотала Кет, будто оправдываясь. — Я чувствую. — Это хорошо, — кивнул слизеринец, поглаживая её спину поверх старой футболки. Тонкая ткань прилипла к телу, влажная от пота, и он чувствовал тепло, исходящее от неё. Живое, настоящее, вопреки всему. — Сейчас я пропотею, и завоняюсь. Кет поморщилась, пытаясь отстраниться, но руки Тео не пускали. — Поэтому я собиралась уйти. — Мне на тренировку через тридцать минут, — сказал он спокойно, даже не думая отпускать. — Воняй сколько угодно. Парень и правда собирался потренироваться, хотя не был уверен, что Малфой очухался после вчерашнего и готов выкладываться по полной на поле. Да и вообще вся команда. Гойла и Кребба наказал их же небольшой ум, из-за которого они вряд ли хоть что-нибудь увидят в воздухе своими воспаленными глазами. В больничном крыле Нотт успел заметить их полузащитника, который ближайшие сутки не собирался покидать койку и черного ведра с ужином. Он лежал и слушал, как Кетрин дышит. Её грудь вздымалась и опадала в ритме, который он знал наизусть. Он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот редкий момент покоя. Он знал, что это ненадолго, что скоро Кет вскочит и снова начнет упрекать его во всех бедах. Её вечные вопросы о будущем, о нём, о них. Вопросы, на которые у него не было ответов. Или были, но такие, что их нельзя произносить вслух. Иначе больше никогда не смог бы без стыда глянуть в зеркало или провести ладонью по бедрам девушки. Её дыхание снова стало ровным, она проваливалась в сон, и Тео чувствовал, как её пальцы расслабляются на его плече. Он смотрел в потолок, где плясали тени от малахитовой лампы на столе, и думал о том, что будет через месяц. Через год. Через несколько лет, когда они оба проснутся в чужих постелях. Тео закрыл глаза и выдохнул. Тишина в комнате была почти осязаемой. Где-то далеко, в коридорах замка, слышались голоса — студенты расходились после завтрака, обсуждали бал, перемывали кости друг другу. Но здесь, в этой сырой комнате под землёй, Тео чувствовал себя ребёнком. Тем самым, который когда-то сидел на ковре в гостиной Эверли, пока Кет строила шалаш из одеял, натягивала простыни на стулья и вешала на них фонарики, чтобы внутри было тепло и уютно. Не было места безопаснее этого шалаша. Никакие тёмные коридоры, никакие отцовские письма и предсмертные крики матери не могли пробраться под эти прочные стены из шерсти и детской веры в то, что Кет его защитит. Именно тогда появилось королевство — Эвернотт. Кет в итоге сбежала, пока не было Тео. Она не любила, когда о ней заботились, или когда в ней видели ещё большую слабость, чем та, какой она уже была. Девушка накинула мантию на голову и еле успела присесть на кровать до того, как в глазах должно было потемнеть, а сердце забиться так, что отдавало в самые виски. Болеть было ужасно. Всегда. Девушка натянула тёплые носки и нырнула под одеяло в попытке согреться, потому что морозить снова начинало. Кет пыталась пережить простуду во сне — просто провалиться в темноту и не чувствовать, как ломит кости и дерёт горло. Через час или два Кетрин разбудили заботливые руки мадам Помфри и беспокойный голос Пенси. — Она в порядке? — Паркинсон стояла поодаль, будто боялась заглянуть под плотную ткань балдахина, и выглядывала издалека, теребя край своей мантии. Кетрин осматривали. Она даже не спрашивала, кто пришёл — узнала мятный запах целительницы, её ласковый шёпот, уверенные движения, которые не терпели возражений. Ей измерили температуру, проверили горло, и даже мадам узнала о ранке от занозы на её стопе. Вот она, вся сила целителей — видеть то, что ты пытаешься спрятать. Пенси поняла через минут пять, что ничего страшного в болезни нет, хотя ей всё равно было мерзко от кашля и соплей. Она села рядом и держала Кет за руку. Они были подругами, единственными, кому точно можно доверять. Их долгой дружбе не могла противостоять эта простуда, как не могла противостоять ни одна ссора, ни один парень, ни одна война. — Все нужные лекарства на столе, Пенси, проследи, чтобы она всё приняла, — женщина начала складывать свой чемоданчик и поправила чепчик. Паркинсон кивнула и попрощалась. Села теперь на место целительницы, поправила юбку и вздохнула. — Пенси? — Кет рассматривала баночки на столике. — Где Нотт? Почему он тебя оставил? — Я ушла сама, — тихо ответила Кет, отводя глаза. — Не хочу там оставаться. Пенси удивилась. Раньше Кет могла предпочесть Тео всему миру, а сейчас сама уходит, добровольно, будто её что-то грызёт изнутри или там ей больше не хорошо. Будто Кет уже сомневается, не чувствует себя в безопасности рядом с ним, как раньше. — Это хорошо, что я заглянула к тебе, — осторожно сказала Пенси, успокаиваясь. — Он даже не сказал, что ты больна. — Он печётся о моей несуществующей репутации, — Эверли оклемалась, голос стал твёрже, и она уже более трезво смотрела в светлые глаза Паркинсон. Подруга усмехнулась и закинула ноги на кровать рядом, игнорируя риск подцепить болезнь. Девушка рассматривает свою бледную подругу. Старую футболку на ней с тройкой на животе и с фамилией «Нотт» на груди. Тео всегда и везде успевает. Паркинсон вскакивает с кровати и быстрыми шагами добирается до умывальника, где лежит расческа. Девушка могла заботиться по-своему. — Я расчешу тебя, — сказала она, возвращаясь в исходное положении. — Страшно смотреть. Словно лесные пикси соорудили домик из твоих волос. Кет слабо улыбнулась, позволяя подруге ворошить её спутанные кудри. Пальцы Пенси были осторожными, тёплыми, и это было приятно — чувствовать заботу, не сопровождающуюся жалостью. — Так, — начала Паркинсон, заправляя прядь за ухо Кет. — Рассказывай. Что у тебя всё-таки было с Оливером? Я видела, как вы уходили. Не молчи. Мне очень интересно! Кет вздохнула, закатила глаза и расплылась в улыбке. Наконец-то Эверли узнавала прежнюю подругу. — Мы целовались, — сказала она тихо. — В его спальне. Он… он был нормальным. Девушка пожала плечами, подмечая что ее не особо это тронуло. — И? — Пенси замерла с расчёской на полпути. — И нам помешали. Соседи Оливера вошли, начали шутить, хлопать по плечу. Испортили весь момент. — Кет усмехнулась, но в этой усмешке было больше горечи, чем веселья. Только Слизерин мог похвастаться отдельными комнатами для каждого ученика и полной конфиденциальностью. — А потом я ушла. Не собиралась я спать с парнем, зная, что за балдахином еще пятеро таких. — Как в доме удовольствий. — Пенси прыснула и засмеялась. — И все дороги ведут к Нотту, да? — Мы встретились случайно, — Эверли попыталась себя защитить, — но да. — опустила голову и усмехнулась, признавая это. — А у вас с Драко что? — спросила Кет, открывая глаза и глядя на подругу. — Вы выглядели вчера не особо счастливыми. Паркинсон отвела взгляд. Её пальцы дрогнули, но она быстро взяла себя в руки. — Малфой-старший ответил неоднозначно, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Я не знаю деталей, но… отец не сказал ни да, ни нет. Сказал, что всё будет известно на зимнем приёме. Что там соберутся все главы семей и тогда… тогда что-то решат. — Что-то? — Кет приподнялась на локтях, забыв о слабости. — Пенси, о чём ты? Это же не только про вас с Драко, да? Пенси посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Я не знаю, Кет. Правда. Драко говорит, что его отец что-то задумал. Какие-то союзы. Какие-то договорённости. Но меня в эти планы не посвящают. Кет хотела сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле. Вместо них наружу начала литься злость. Горячая, горькая, несправедливая. Обида душила, подступала к горлу комом, который невозможно было проглотить. Почему всем парням сказали, а девушкам велят молчать? Разве то, что у тебя между ног, решает, имеешь ли ты право знать о собственной судьбе? Разве отцовские галлеоны и древняя кровь работают только на половину наследников? Потому что она чувствовала то же самое. Ту же беспомощность перед решениями, которые отцы принимают за них, сидя в своих кабинетах с бокалами огневиски и фамильными перстнями на пальцах. Ту же тьму, которая сгущалась над их будущим, как грозовые тучи перед бурей. Их просто обойдут. Их выдадут замуж за тех, за кого скажут. Они родят детей, которых назовут в честь предков, и будут улыбаться на званых ужинах, пока мужья обсуждают войны, в которых женам нет места. — Это нечестно, — выдохнула Кет, и голос её дрожал не от слабости. — Мы не хуже. Мы умнее. Сильнее. Но нас просто… прячут. Как дорогой фарфор в буфет. Пенси подняла на неё глаза — в них стояли слёзы, но она сдерживалась. Это тема ее и правда пугала, будто она тоже уже сомневалась в своем партнере и в уверенности стать Малфой. — Всё будет хорошо, — наконец сказала она, сжимая руку Пенси. — Мы справимся. Паркинсон кивнула, но её глаза оставались грустными. Она поправила одеяло на коленях Кет и снова взялась за расчёску, тихо бормоча что-то про то, что эту гриву нужно срочно спасать. Понедельник начался с тяжёлого, свинцового неба, которое нависло над Хогвартсом, словно крыло громовеста, готовое накрыть замок своей тенью. В воздухе кружились ледяные иглы, перемешанные с редкими снежинками, и холод пробирал до костей, заставляя даже самых стойких кутаться в мантии по самые уши. Многие сомневались, что игра, запланированная на следующий день, вообще состоится при такой погоде, но слухи о прибытии гостей из Колдовстворца разгоняли тоску, превращая хмурое утро в событие, которое ждали с нетерпением. Студенты высыпали в главный коридор, толпились у высоких арок и входа, чтобы увидеть делегацию из-за океана. Кто-то радостно махал, кто-то перешёптывался, разглядывая незнакомые мантии и уверенную походку славянских магов. Когтевранцы и Пуффендуйцы вели себя приветливо, Гриффиндорцы уже вовсю пожимали руки и хлопали по плечам, словно видели старых друзей. Слизеринцы же стояли в стороне. Они не толпились у входа, не лезли вперёд, не спешили здороваться. Они выделялись на фоне пёстрой толпы своей сдержанной, почти траурной элегантностью, как куски чёрного льда среди разноцветной гальки. Никакой суеты, никаких радостных возгласов, никаких попыток подойти и поздороваться первыми. Слизеринцы смотрели на приезжих с высоты. С верхних пролётов лестниц, с галерей, с арочных проёмов, откуда было удобно разглядывать, изучать, запоминать, не опускаясь до суеты. Они присматривались к соперникам. Рассматривали каждого — как держатся, как двигаются, как одеты, с кем здороваются, кому улыбаются, а на кого смотрят с пренебрежением. Змеи оценивали потенциальную угрозу. Потому что для Слизерина приезжий — не гость, а противник. И лучше знать своего врага в лицо, ещё до того, как он выйдет на поле. Драко Малфой стоял у перил, запрокинув голову, с таким видом, будто оценивал породистый скот на ярмарке. Его взгляд скользил по прибывшим, задерживаясь на форме, на гербах, на осанке. Он не улыбался. Только чуть приподнял подбородок выше обычного, демонстрируя всем своим видом свое главенство. Даже если гости, даже если приехали издалека, даже если в прошлый раз Слизерин проиграл. Малфой не умел проигрывать красиво. Он умел ждать реванша. Тео стоял чуть позади, прислонившись плечом к колонне. Лениво крутил в пальцах самокрутку, цепляясь пренебрежительным взглядом за грузных парней с чужим гербом. — Их метла поднимет в воздух? — оскалился он, сжимая в зубах сигарету. Нотт отвернулся спиной, прикрывая тонкий огонёк от ветра. — Если такой собьёт, вряд ли только синяком отделаешься, — тут же потёр словно больное плечо Блейз. Малфой ещё раз пробежался по каждому из соперников. Махнул мантией, глянул на фамильные часы. — Где Эверли? Поднимайте её, — махнул он и пошёл дальше. — Она болеет, — отрезала Пенси, догоняя его. — Она не будет вам помогать. Паркинсон с укором глянула на Тео, который, кажется, был согласен с товарищем. — Будет болеть потом. Мне нужен её взгляд со стороны, — Малфой отмахнулся. — Тео, она не сможет сидеть на холоде, — Паркинсон в последний раз попыталась их отговаривать. — Милая, это не просто игра, — рыкнул Драко. — Понимаешь? Это первый важный бой, который я одержу. Тащи её зад на трибуну. Никто не понял почему первый бой, но, видимо, тут сыграли высокие ожидания старшего Малфоя. Нотт сунул руки в карманы мантии и отлип от колонны, разворачиваясь, чтобы пойти следом. Промолчал. Потому что реально советы Кет помогали, как бы это ни хотелось признавать. Однако Эверли всё ещё болела. Тео знал это лучше всех — он заходил утром, пожертвовав своей очередью с кольцом. Внизу шумно приветствовали гостей. Гриффиндорцы уже успели затащить пару человек в круг и что-то оживлённо обсуждали. Пуффендуйцы суетились с угощениями. Когтевранцы с дотошностью разглядывали форму Колдовстворца, сравнивая с картинками из учебников. А слизеринцы оставались наверху. Смотрели свысока. Ждали. Потому что настоящая игра начнётся не на поле. Она уже началась. Здесь и сейчас. С первого взгляда капитана. — Я не понимаю, вы что, лавочку из магловского парка оседлали? Первое, что сказала Кет, когда Малфой довольно спустился с метлы и ждал её похвалы. Его бровь взлетела вверх от такого вердикта. Мокрый, с потом бегущим по вискам, он замер ошарашено. Кет, бледная, злая, укутанная во все мантии команды, сидела на трибуне и кричала охрипшим голосом. В одной руке тряслась сигарета, в другой она что-то быстро записывала в блокнот. — Блетчли не один на поле, он мог передать квоффл Забини. Драко, а ты совершенно погружён в себя. Это командная игра! — её голос срывался, но она продолжала хрипеть, не обращая внимания на боль в горле. Парень рыкнул, снял перчатки и взял потрёпанный блокнот, который она протянула. — Тут ваши ошибки, — сказала Кет, сверля его взглядом. — Будет стыдно, если вы их допустите снова. Нотт снял шлем и тоже заглянул ему за спину, пробегая глазами по записям. Он ничего не сказал — только хмыкнул и покачал головой. Драко потоптался на месте, сжимая блокнот, а потом махнул команде. — Заново, криворукие! — взлетел он в воздух, не оглядываясь. Тео уже собирался последовать за ним, но заметил, как Забини скидывает свою жилетку и набрасывает на плечи Кет. — Ты решил ей всю свою одежду отдать? — усмехнулся Тео, перекидывая ногу через метлу. — Она не виновата, что мы идиоты и не можем играть без неё, — пожал плечами Блейз и, подмигнув Кет, взмыл в воздух. Кет укуталась сильнее в чужие мантии, чувствуя, как тепло чужого тела ещё держится на ткани и крепко втянулась, задерживая горячий дым в легких. Она прошептала что-то похожее на благодарность, но Блейз её уже не слышал. Нотт замер, рассматривая, как из сухих женских губ вылетает пар в перемешку с ядом. — На поле, живее! — к ней вернулась привычная нотка строгости, и она махнула Тео рукой, отпуская в небо. Парень закатил глаза и передразнил ее писклявым голосом. Оставшись одна на трибуне, Кет сделала еще одну глубокую затяжку, прикрыла глаза и выдохнула дым прямо в хмурое декабрьское небо. Голова гудела, тело ломило, но внутри всё кипело — от злости, от беспомощности, от того, что она здесь, наверху, а не внизу, не в воздухе, где всегда была её настоящая стихия. Она сжала другой блокнот и продолжила наблюдать, записывая каждое движение, каждую ошибку, каждую удачную передачу. Потому что это всё, что ей оставалось. Быть их глазами снизу. Через ещё полтора часа Драко отпустил всех на перерыв. Вся команда собиралась уходить, чтобы успеть поесть и немного отдохнуть до второй тренировки. Кет отдала чужие мантии, но сама не двинулась с места. Ветер трепал шоколадные пряди, игрался с ними, создавая новую прическу, которой позавидовал бы каждый. Парни вышли из раздевалки и увидели её на противоположной стороне поля. Вдалеке, маленькая фигурка в чёрном, сливающаяся с серым небом. Их троица выходила последней. Блейз махнул ей, чтобы она шла к ним, но Кет отрицательно покачала головой, поправила сползающий шарф и отвернулась к блокноту. — Она же отморозит себе всё, — недовольно покачал головой Забини. — И не будет маленьких Ноттов. Он уже сделал шаг в её сторону, собираясь силой тащить её в замок. Он сильно беспокоился о продолжении рода. — Постой, — Теодор придержал его за плечо, не давая двинуться дальше. — Возможно, она предпочтёт Колдовстворцев. Нотт усмехнулся, кивнув в сторону, где Кет уже окружили чужаки из славянской команды. Они что-то оживлённо обсуждали, жестикулировали, и один из них, грузный парень с широкими плечами и наглой улыбкой, протянул ей свою руку. Кет смотрела на неё несколько секунд, потом взяла. Просто пожатие. Простой жест. Но Тео почему-то захотелось выбить эту руку вместе с плечом. — Надеюсь, она понимает, что если будет вертеться рядом с ними, я её прикончу, — плюнул Малфой, поправил большую сумку и зашагал к выходу, даже не оглядываясь. — Кети не такая, — отрезал Блейз. Теодор промолчал снова. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел, как Эверли слушает этого заморского здоровяка, как кивает, как что-то говорит в ответ. Она не кокетничала. Не строила глазки. Но от этого было только хуже. Потому что она выглядела заинтересованной. Профессионально. Как тренер, который нашёл новый материал для разбора. Но это его Эверли. И этот тип всё ещё держал её за руку. — Идём, — бросил Тео, разворачиваясь. — У нее свои тараканы. Блейз вздохнул, бросил последний взгляд на подругу и пошёл следом. Но внутренности всё равно скручивало от одного вида того, как чужой палец скользнул по её запястью, указывая куда-то на поле. Завтра игра. Завтра Теодор выйдет против них. И у него будет законное право выместить эту злость. Законное. Спортивное. Не убийственное. Почти. — Прости, — приезжий парень забирает мяч у ее ног, — Привет. — один из светловолосых парней улыбнулся, подлетая за мячом. Он ловко подхватил квоффл, зажал его под мышкой и с любопытством уставился на Кет. — Я не видел тебя у входа. — смотрит на змею на груди девушки, — Слизерин подарил нам холодный приём. — Здравствуй, — девушка кивнула и заправила волосы за уши, стараясь выглядеть как можно беззаботнее. — Мы присматриваемся, а не слепо бежим в объятия. Она замолчала и отвела взгляд в сторону замка. Этот идиот купиться. — О, прости, я Агний Ведагор, — он улыбнулся и выпрямился во весь рост, демонстрируя внушительные габариты. И он купился. Кет чуть прикусила губу, чтобы не выдать довольной усмешки. Она на секунду задумалась, называть своё настоящее имя или выдумать что-то. — Эй! Чего замер? — другой игрок с битой в руке подлетел и недовольно осмотрел сокомандника, но заметив Кет, тут же сменил тон на более приторный. — А… леди… Девушка натянула дежурную улыбку. Ну отлично, ей своих с головой хватает, а тут ещё и эти. Восемьдесят килограммов тестостерона, пота и тупых сексистских шуток, приправленных просмотром нереалистичной порнографии. Она почти физически чувствовала, как от них веет самодовольством и уверенностью. — Кетрин Эверли. Приятно познакомиться, — девушка пожала протянутую руку. И конечно, им это имя ничего не сказало. Ни тени узнавания, ни намёка на то, что перед ними наследница одного из древнейших родов Британии. Они реально словно из леса вышли — тёмные, неотёсанные, пахнущие хвоей и чем-то ещё резким. Кет улыбнулась про себя. Тем лучше. Значит, они не будут ждать от неё подвоха. Второй, темноволосый и чуть пониже ростом, помялся, бросил взгляд на другую сторону поля, туда, где маячили чёрные мантии уходящих слизеринцев. — Нравится квиддич? — спросил он, оглядев её с ног до головы. — Или там кто-то из твоих парней? Кажется, нам сейчас прожгут спины. — Немного, — Кет сделала большие глаза, изображая смущение. — Там просто мой брат. — девушка закатила глаза. — Он хочет, чтобы я сидела, в роле талисмана. Она соврала, не дрогнув ни единым мускулом. Кет распрямила плечи, поправила шарф, стараясь выглядеть хотя бы чуть более здоровой и привлекательной среди этих румяных лиц. Двое заулыбались ещё шире. Похоже, они уже мысленно пригласили её в гостевые покои. — Ты замёрзла? Хочешь какао? — предложил Агний. — Есть водка, очень согревает, — подмигнул темноволосый. Девушка глянула за спины Колдовстворцев. Заметила, как Тео покачал головой, а Блейз уже собрался вмешаться, но у Эверли родилась гениальная идея, от которой она не собиралась отказываться. Она протянула руку Агнию. Тот скользнул пальцем по её тонкому запястью чуть дольше, чем следовало бы — и помог спуститься по ступеням. Две широких спины повели её к своей стороне, к трибуне, которую Хогвартс благородно выделил для гостей. Кет ступала по лестнице вниз, и настроение у неё было на удивление хорошим. Наконец-то она сделала что-то правильное, что-то такое, что напоминало ей прежнюю себя. Она даже почти не замечала холода, который всё ещё сидел в костях, и чуть ли не подпрыгивала на каждой ступеньке, сжимая в кармане блокнот с драгоценными записями. — Блудная дочь вернулась домой, — произнёс Драко, как только Кет ступила на тёмно-зелёный ковёр гостиной. Он стоял у колонны, сложив руки на груди, и смотрел на неё с таким видом, будто был строгим отцом семейства, застукавшим дочь за полночь на улице. Его бровь взлетела вверх, выжидающе, требовательно. Он явно ждал извинений. Или хотя бы объяснений. А лучше — и того, и другого. Кет закатила глаза, устало вздохнула и, не сбавляя шага, запустила в него блокнот. Тот словил его одной рукой, даже не дернувшись. — Что, собрала все адреса этих идиотов? Не устанешь отвечать на любовные письма? — хмыкнул он, покручивая блокнот в пальцах. Наверное, стоит объяснить, почему Малфой так относится. Он из тех, кто дальше своего факультета не видит. Слизеринец до мозга костей, буквально одержимый идеей превосходства своей змеиной обители. Он осуждал любые взаимодействия с другими факультетами и, больше того, откровенно их ненавидел. Его бесило и приводило в ярость, когда его драгоценные друзья выбирали компании совсем не со змеёй на гербе. Для блондина это было личным оскорблением — ударом по его безупречному миру, где всё должно быть выстроено по правилам крови, факультета и древних традиций. И если копнуть глубже, он осуждал все беспечные половые связи, грязную кровь и любые проявления слабости, которые, по его мнению, размывали величие чистокровных родов. Для Драко существовала только чёрная и белая магия, только свои и чужие. И чужие, как правило, не заслуживали даже его взгляда. Кет передразнила его, скривив губы, и плюхнулась на подлокотник кресла, в котором развалился Тео. Даже не спросив разрешения, выхватила из его рук стакан, сделала большой глоток и тут же скривилась, будто проглотила просроченную шоколадную лягушку. — Че… чай? Серьёзно? — она вернула эту бергамотовую жижу обратно в бледные руки Нотта, с отвращением вытирая губы тыльной стороной ладони. — У меня игра завтра, — пожал плечами Тео, невозмутимо принимая обратно свой напиток. Пить сейчас не самое время. Его ладонь по привычке скользнула по её заледеневшему боку. Пенси протянула к ней руку, и они улыбнулись друг другу в приветствии. Драко всё это время вчитывался в розовый блокнот и смотрелся до безумия забавным, пытаясь разобрать почерк Эверли. Его глаза бегали по строчкам, пальцы нервно перелистывали страницы, а на лице с каждым новым абзацем расцветала всё более довольная, почти хищная ухмылка. — Эта женщина — святая, — воскликнул он громко, и его голос разнёсся по всей гостиной. Студенты, сидевшие у камина, обернулись на мгновение, но, увидев, кто это сказал, только покачали головами и вернулись к своим разговорам. Для них Малфой всегда был немного безумным. Но никто никогда не признается из-за страха. — Мы растопчем их в порошок, — он почти бегом направился к диванам, размахивая блокнотом, как знаменем. — Тут есть всё! Кетрин, ты гений! Или лучше сказать генитеса? Все сморщились, пытаясь сдержать улыбку. Он принялся искать ручку, рыться в карманах мантии, перекидывать подушки на диване, пока не нашёл огрызок карандаша. И тут же начал созывать остальную команду, размахивая руками, как ветряная мельница. Те недовольно плелись к нему, закатывая глаза и говоря про нерабочие часы. Кет лениво с далека указала на страницу с большими буквами, не отрываясь от кудряшек Теодора. Она накручивала их на палец, расслабленная, почти мурлыкающая от гордости. — У этого Агния, номер тридцать два, у него какая-то проблема с рукой. Плохие удары слева делает. Не отработанные. Если его нагружать с этого бока, он начнёт ошибаться. — Это грёбаное досье на каждого игрока! — Драко уже черкал по бумаге карандашом, что-то вычёркивал, переписывал, строил планы на полях. Малфой сиял, как ребёнок в Рождество. — Нотт, женись на ней, как можно скорее. Это вылетело больше как шутка, чем серьезное утверждение. Теодор фыркнул, в его глазах отражались чертики от зеленого пламени и такого же восторга. Он придвинулась ближе, заглядывая в блокнот через плечо друга. — Ты правда всё это запомнила? — спросила он с уважением. — Я не просто красивое лицо, — Кет пожала плечами. — У меня отличный острый ум, смекалка, логика… Она начала шутливо перечислять свои плюсы. — Разрешите влезть, но и отличные ноги, — подмигнул Блейз и завалился на диван рядом, скидывая лишние подушки на пол. Кажется, он пришел с другой части гостиной на зов Малфоя. — И отличные ноги, — усмехнулась Кет, запрокидывая голову на плечо Тео. — Могу только согласиться, — Теодор подтвердил, включаясь уже полностью в эту игру и начиная расписывать стратегию на пергаменте. Блейз скинул ноги со стола и подошёл ближе, заглядывая в блокнот через плечо Малфоя. — Ты когда успела? — спросил он у Кет, не скрывая восхищения. — Пока вы жаловались на холод, я работала, — ответила та, не поворачивая головы. Её голос звучал устало, но довольно. — Они сами всё рассказали. Стоило сделать большие глаза и сказать, что я «совсем не понимаю в квиддиче и брат-идиот заставляет в холод тут сидеть». — И кто брат? — Пенси заулыбалась, поддерживая этот бред. — Тео наверное. — пожала плечами Кет и потянулась за новеньким выпуском журнала на столе, пока он не стал жертвой тактик. — Сестренка. Отлично. Тео усмехнулся, продолжая чертить позиции. Его левая рука скользнули по ее пояснице вниз коротко и почти незаметно. А Гостиная гудела до поздний ночи, пока старосты не начали разгонять команду. Гостиная Слизерина больше не напоминала подземелье, сырое холодное с мхом на колонах и каменных выступах. Она превратилась в бушующее море зелёного и серебряного: шары взмывали под высокий потолок, самодельные плакаты с корявыми надписями «Змеи — чемпионы» и «Драко — король» висели на каждой колонне. Даже статуи древних волшебников обзавелись импровизированными шарфами факультетских цветов. Словно с подземелья сняли все жуткие проклятия, делающие его похожим на подвал серийных убийц. Словно с Слизерина сняли все чары и дети стали просто детьми, которым положено улыбаться и смеяться. Положено выражать свои эмоции во всех проявлениях. Крики радости и смех смешивались в единый, оглушительный гул, от которого, казалось, дрожали вековые стены и доносились по трубам до самого верха в гостиную Гриффиндора. Если конечно были трубы. Драко очень хотел, чтобы они были. — Триста восемьдесят на двести шестьдесят! Бум, детка! — Драко вскинул кулак в воздух, и его голос перекрыл даже общий шум. Он сиял. Волосы, обычно идеально зачёсанные, растрепались, на щеке алела ссадина — след от честно заработанной погони на последнем тайме, когда кто-то из этих снежинок позволил себе лишнее. Снитч зажат в его кулаке, золотые крылья трепетали в воздухе от резких взмахов. Сегодня змеи праздновали легендарную победу. Не просто победу — а выстраданную, тяжелую, ту, о которой будут рассказывать первокурсникам у камина. Команду заносили на руки. Буквально. Блетчли, красный как рак, пытался отбиться от толпы младшекурсниц, которые тащили его к диванам. Крэбб и Гойл, которых никто не заносил, но которые были горды просто фактом принадлежности к победителям, топтались рядом и одобрительно кивали каждому слову капитана. Забини уже успел стянуть бутылку огневиски и охотно разливал в стаканы. Драко чуть не влез в драку на последнем тайме. Его удержали: Блейз схватил за форму, Теодор проклинал всех с метлы, а Кет с трибуны, забыв о больном горле, орала так, что её было слышно даже сквозь рёв стадиона. Но снитч он поймал. Золотая искра мелькнула в его пальцах, и судья поднял руку. Игра закончена. Тео спускался по лестнице, когда его заметили. Хлопки по ладоням, рукопожатия, кто-то хлопнул по плечу, кто-то по спине. Он был грязным. Зелёная трава, чёрная грязь от ботинок, разводы пота на висках и на всей форме. Но он улыбался живой улыбкой, которая делала его похожим на мальчишку из детства. Он кричал от адреналина, толкал остальных в порыве необыкновенного чувства, как счастье. Его подхватили на руки и подкидывали. Естественно, столько очков без загонщика было не получить, хоть и снитч был решающим. Нотт наслаждался обожанием, вниманием и искренним восхищением от других. То, что он любил больше всего на свете. Кетрин и Пенси стояли в центре комнаты со всеми остальными, раскрашенные в цвета факультета. Это была идея Паркинсон. Зелёные и серебряные полосы на щеках, ленты в волосах, шарфы на плечах. Пенси держала в руках самодельный флаг со змеёй, которая больше походила на дракона, но это было не важно. Важно то, как все были счастливы. Кет смеялась, запрокинув голову, и её смех тонул в общем шуме. Впервые за долгое время — легко, беззаботно, по-настоящему. — Сли-зерин! Сли-зерин! — Драко взлетел на темные журнальный столике, размахивая снитчем над головой. Его голос гремел, как у болельщиков на трибуне. И гостиная охотно ответила. Десяток голосов, десяток глоток слились в единый гул, который выплеснулся в коридор, прокатился по подземельям, ворвался в каждый уголок замка. Пусть слышат. Пусть знают. Сегодня вечер принадлежит змеям. Кто-то включил музыку. Кто-то открыл сливочное пиво и огневиски. Гостиная превратилась в бедлам — танцующие пары, прыгающие на диванах парни и девушки, профессора, которые деликатно не спускались в подземелья в этот вечер, решая в случае чего, просто кинуть туда бомбу и закрыть дверь. Чтобы без свидетелей. Блейз уже успел схватить какую-то девушку за талию и кружил её под ритмы джаза. Пенси, забыв о своей вечной идеальной причёске, трясла головой в такт музыке и виляла бедрами. Кет нашла взглядом Тео. Он стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню, остывал и смотрел на неё через всю комнату. В одной руке он держал бутылку сливочного пива, в другой — трофейный снитч, который стащил у Драко, пока тот отвлёкся на очередную речь. Он улыбался идеально белыми зубами, смотрел так, будто готов был сейчас же выпрыгнуть из штанов. И в его серых глазах, в этом счастливом, усталом и родном взгляде, было всё — победа, гордость, обещание. Кет пробиралась сквозь толпу. Тео тут же оставил напиток, нашёл пальцами её бёдра и притянул ближе. Он был грязным, потным, всё в той же форме, в какой тридцать минут назад вернулся с поля победителем. — Пойдём… — он хотел коснуться носом её шеи, но Кет увернулась. — Не хочешь ещё немного побыть королём? — Эверли усмехнулась, морщась от его вида. — Мне нужно немного меньше, чем Драко, — тот кивнул в сторону друга, который давал уже третью мотивационно-благодарственную речь. — Тем более… у меня есть… — он крутанул на пальце всё тот же знакомый заколдованный перстень. — У меня есть идея получше, — Кет кивнула в сторону и пошла к выходу. — За мной, — сказала она более приказным тоном и махнула ему рукой. Нотт преодолел на каменных ногах расстояние и ухватился за её руку, как послушный питомец, подмигнул Паркинсон, которая наблюдала за ними всё это время и ухмылялась в стакан. Они поднимались по западной лестнице почти на самый верхний этаж замка. Шаги их гулко отдавались в пустых коридорах, куда праздничный шум уже не доходил. — Могу предположить, что это ванна старост, на плане замка это место занято купальней. — сказал Тео, когда они свернули в очередной полумрак. — Но в последнее время туда сложно попасть. Кет улыбнулась. Ей нравилось, когда Нотт гадал, когда пытался угадать её замыслы. И ей нравилось делать сюрпризы. Она пошарила рукой в сумке и достала ключ: металлический, с красивыми витиеватыми завитками на ручке, которые складывались в замысловатые узоры. — Откуда? — приподнял бровь Тео. — Я была капитаном, — Кет подмигнула и вставила ключ в замочную скважину. Ну, ей еще пришлось постараться и немного поугражать нужным людям. Дверь открылась с глухим, древним щелчком, будто замок вздохнул с облегчением, что его наконец-то потревожили. Они вошли внутрь, и тьма поглотила их. Кет махнула палочкой и все свечи в один миг вспыхнули. Ванна старост была похожа на подземное озеро, заключённое в мраморные стены. Не комната — целый зал с высокими стрельчатыми сводами, теряющимися в полумраке. Огромный круглый бассейн занимал почти всё пространство, и вода в нём была не прозрачной, а мерцающей — цвета глубокого изумруда, с серебряными искрами, которые вспыхивали и гасли в такт невидимой мелодии. С высоких арочных окон, за которыми сгущалась декабрьская ночь, падали лунные блики, но света было мало — только несколько настенных бра с тусклым огнём да отсветы воды, пляшущие на стенах. Вдоль стен застыли каменные статуи русалок — молчаливые стражницы, наблюдающие за теми, кто осмелился нарушить их покой. Из золотых кранов в бассейн стекали тонкие струйки горячей воды, которые парили и клубились под потолком, заставляя воздух казаться вязким, почти осязаемым. Каменные плиты пола были тёплыми и гладкими, отполированными сотнями босых ног до почти зеркального блеска. Пахло здесь морем, солью и сосной — странное сочетание, которое почему-то успокаивало, возвращало в детство. Их сразу окутал тёплый пар, который тут же осел на одежде, намекая, что ей здесь не место. Кет стянула полосатый свитер через голову, бросила его на мраморную скамью вместе с полотенцами. Подвязала тёмные, почти шоколадные пряди лентой. Тео сразу же стал избавляться от одежды без стеснения, по-хозяйски. Всё летело на скамью: джерси, шорты, термобелье, грязные ботинки, защита. Он с шипением, словно змей, опустился в горячую воду, откинулся на бортик и прикрыл глаза. Новый ушиб на боку не давал зажить старому — расцветал лиловым, фиолетовым, переливаясь всеми оттенками. Так однажды и рёбер лишиться можно, подумала Кет, но вслух ничего не сказала. — Это мой подарок тебе на Рождество. Кет улыбнулась, прикрывая грудь рукой, и прошлась глазами по полке с ванными гелями у окна. Она выбирала между кокосом и черникой, задумчиво крутя в пальцах то одну бутылку, то другую. Парень вынырнул из воды, бесшумно переплыл на другую сторону. Теперь он видел Кетрин со спины — её идеальную осанку, аккуратные ягодицы, хрупкие плечи. От сильных мышц, заработанных годами полётов и тренировок, почти ничего не осталось. Только плавные линии, мягкость, которую он не замечал раньше, но которая сейчас казалась ему самой прекрасной из всех форм. Подвязанные волосы открывали вид на лопатки и на длинный ветвистый шрам, почти на всю спину. Прошло почти два года, а он не светлел. Багровый, извилистый, как удар молнии, застывшей на её коже. Но Тео не волновал шрам. Он рисовал его на полях тетрадки во время скучных лекций сотни раз. Водил кончиком пера по бумаге, повторяя каждый изгиб, каждую неровность, каждую маленькую веточку, которая отходила в сторону. Он знал этот шрам лучше, чем кодекс Ноттов. Нет, его тревожило другое. Эверли стояла у витража с русалкой, который светился под лунным светом. Луна, пробиваясь сквозь цветное стекло, играла разными оттенками на её бледной коже — синим, зелёным, золотистым. Она была похожа на одно из тех древних полотен, которые вешают в самых дальних залах, чтобы никто не смел прикасаться. Хрупкая. Недосягаемая. Вся в этом призрачном, переливающемся свете, который делал её одновременно святой и грешной. Тео смотрел, не дыша. Боялся спугнуть. Боялся, что она обернётся, и видение исчезнет, растворится в тёплом пару, оставив его одного с мокрыми руками и стучащим сердцем. — Кокос или черника? — спросила она, не оборачиваясь, и в её голосе было столько обыденной простоты, что Тео ухмыльнулся, прогоняя мысль. — Черника, — ответил он хрипло. — Пахнет тобой. Кет замерла на секунду. Потом медленно повернулась к нему. Витражи остались за её спиной, и лунный свет теперь падал ей на грудь, на живот, на бёдра, оставляя цветные пятна на влажной коже. Русалка на стекле, казалось, наблюдала за ними с немым укором или одобрением — Тео не мог разобрать. Кет сначала осторожно попробовала воду ногой. Горячо. Почти до боли. Но после холода трибун это было именно тем, что нужно. Теодор поймал ее руку, помогая опуститься. Она сжалась, села напротив, поджав колени к груди, и почувствовала, как тепло растекается по телу, выгоняя остатки простуды. Тео что-то поколдовал с изумрудными вставками на золотых кранах, и ванна начала пениться. Мыльные пузыри взлетали вверх, лопались под потолком, оставляя на коже приятную маслянистую плёнку. — Хочу бордовую воду, — сказала Кет, и вода в кранах тут же изменила цвет, заструилась густым рубиновым оттенком. — Как в крови, — усмехнулся Тео, наблюдая, как она разводит руками алые потоки. Теперь она больше походила на грешницу. А он бедный агнец поддавшийся искушению. — Лилит, иди ко мне. — Тео потянул ее на себя, усаживая рядом. Тишина здесь была особенной. Не пустой, а наполненной — тем, что нельзя потрогать, но можно почувствовать кожей. Слышно было, как вода переливается из кранов, как где-то далеко, под землёй, гудит замок, убаюкивая своих обитателей мерным, древним ритмом. Слышно было, как их собственное дыхание становится одним на двоих, как сердце бьётся где-то в груди — слишком громко для этой вековой тишины, слишком живо для места, где время, казалось, остановилось много веков назад. Никто не найдёт их здесь. Никто не прервёт. Потому что это место было создано для того, чтобы прятаться. От войны, которая с каждым днём подбиралась всё ближе. От решений, которые отцы принимают за них в своих каменных кабинетах. От фамильных перстней и брачных контрактов. От всего, что ждало их за этой дверью. За этими стенами. За этим декабрьским вечером, который мог бы быть последним спокойным в их жизни. Кет протянула ногу под водой и коснулась его колена. Тео не отдёрнул. Он только приоткрыл один глаз и посмотрел на неё, лениво ухмыляясь. — Спасибо, — сказал он тихо. Кет улыбнулась, не зная, что ответить. И они снова замолчали. Вода плескалась о бортики, мыльные пузыри лопались где-то над головой, а в этом молчании было больше смысла, чем в любых речах, которые сегодня звучали в гостиной. — Что будет на зимнем приёме? — её голос тихо, с опаской расколол идеальную тишину, повисшую между ними, как тонкая ледяная корка. Брови на юношеском лице сошлись, образовав глубокую складку. Всегда она умела спросить так, что становилось тошно. — Мы же в порядке? — добавила она, и в этом коротком вопросе заключался тот самый, настоящий вопрос. Тот, что преследовал их обоих как тень. Эверли и Нотт поженятся. Так говорил её отец, говорил лорд Нотт, говорило всё общество. Они оба росли с одним самым твёрдым фактом в жизни, с якорем, за который можно было держаться среди всей этой зыбкой неопределённости. Будут вместе. Раньше или позже. Их обвенчают по старым традициям родов, они поклянутся в верности друг другу, свяжут свои имена и судьбы так, что сама смерть не разорвёт этот союз. И только это, кажется, Кет успокаивало. Единственная не прогнившая доска во всём доме, шатком и кривом, который строили их отцы. Тео будет рядом. Всегда. Так было обещано. Так решено задолго до них. Но сейчас, глядя на его сведённые брови, на то, как он сжал челюсть, она впервые усомнилась. Она совсем не ожидала такой реакции. — Тео, — Кет подплыла ближе. — Ты хочешь на мне жениться? Тишина стала плотной. Он молчал так долго, что вода в ванне, казалось, перестала пенится. — Дело не в том, хочу я или нет, — наконец сказал он. Голос его был глухим, чужим, не тем, каким он шептал пару минут назад. — Дело совсем в другом. Девушка открыла рот от его слов. — В чём? — Кет нахмурилась, возвращая лицо. Тео провёл мокрой ладонью по лицу, будто пытался стереть усталость или страх, или то, чему не было названия. — В опасности, которую я могу принести тебе. — Он поднял на неё глаза серые, почти прозрачные в этом лунном свете, но тяжёлые, как свинец. — Мой отец — правая рука Лорда. Ты понимаешь, что это значит? Каждый день я хожу по лезвию ножа. Каждое утро просыпаюсь с мыслью, что сегодня может стать последним. Что меня отправят куда-нибудь, откуда не возвращаются, и мне придется там делать что-то ужасное. И если ты станешь моей… жен… — он запнулся. — Если ты станешь Нотт, ты тоже окажешься на этой доске. Фигурой. Заложницей. Кет застыла. В её глазах что-то дрогнуло — не страх. Обида. Непонимание. — Ты думаешь, я боюсь? — Ты должна бояться, — он шагнул к ней в воде, почти коснулся, но девушка увернулась. — Ты слишком ценна для них, Кет. Твоё имя, твоя кровь, твоя семья. Если они поймут, что ты моя слабость… они используют это. Обязательно используют. Она почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не громко, не больно — так рвётся нитка, когда вышиваешь слишком быстро. Не замечаешь, пока не посмотришь на готовую работу и не увидишь прореху. Это была ложь. Жалкая, выдуманная на скорую руку. Тео никогда бы не усомнился в ней — Нотт, как никто лучше, знал, какой Кет может быть. И так ужасно отзываться о ней, о её трусости. Он скрывал что-то, и от этого было обидно. Когда они перестали делиться друг с другом всем на свете? Когда стали умалчивать, скрывать и прятать? Когда начали врать в лицо друг другу? Она Кетрин Эверли. И пускай её семья полная и окутанная любовью, это не означало, что её не посвящали во всё то дерьмо, благодаря которому она ест серебряными приборами и позволяет себе дорогие украшения стоимостью крыла магловского самолёта. Она отлично знала цену. Каждому галлеону, каждому бриллианту, каждому куску мяса на тарелке. Знала, сколько слёз, крови и чужой боли стоит этот идеальный мир, где она выросла. И была готова стоять за семью. За свой род. За имя, которое носила. Не потому, что слепо верила в их правоту. А потому что это было её. Её корни, её земля, её люди. Даже если среди них были те, кто заслуживал ада. Даже если отец отдавал приказы, от которых у неё стыла кровь. Она не хрустальная ваза. Не трофей на полке. Кетрин выгрызала победу на поле. Она сдерживала кровь, когда ее загонщица сломала ногу так, что торчала кость. Эверли выдержит. Она всегда выдерживала чтобы там ни было. Даже когда падала с метлы. Даже когда смотрела в потолок больничного крыла и не чувствовала ног. Даже сейчас, когда единственный человек, которому она верила, смотрел на неё и врал. Кет сжала пальцы в кулаки. Ей хотелось кричать. Бить. Разбить эту идиллическую картинку, где они оба улыбаются и делают вид, что ничего не происходит. Но она промолчала. Потому что если бы она закричала, то, возможно, уже не смогла бы остановиться. А ей нельзя было ломаться. Не сейчас. Не перед ним. Никогда. И она решила играть. — Ты поэтому отстраняешься? — спросила она. — Поэтому молчишь? Поэтому позволяешь мне танцевать с Оливером и смотреть, как я ухожу? — Я позволяю тебе жить, — тихо сказал он. — Пока ещё могу. Все это время Тео даже не думал о них как о союзе. Не думал как об одном целом. Он давно её оставил. А сейчас? Сейчас он только пользовался оставшимися привилегиями передружбы. Приходил, когда хотел тепла. Исчезал, когда становилось страшно. Грелся об неё, как о камин, который можно включить и выключить по своему желанию. Кет резко выпрыгнула из воды, отшатнулась, заскользила босыми ногами по мокрым плитам, но удержалась. Вода стекала по её телу, волосы прилипли к спине, но она не чувствовала ничего, кроме гнева. Горячего, слепого, давно копившегося где-то под рёбрами. Он поднимался изнутри, заполнял грудь, горло, готов был выплеснуться наружу лавой, которую уже невозможно остановить. — Я ничего больше не хочу от тебя слышать, Теодор, — голос её звенел, разрывая тишину древней комнаты. — Не смей говорить мне, что опасно, а что нет. Я пережила столько же дерьма, сколько и ты. Она стояла перед ним — мокрая, дрожащая, с горящими глазами. Бледная кожа, тёмные пятна родинок, шрам, который тянулся по спине, словно удар хлыста. Не хрустальная принцесса. Не трофей. Тео вскочил за ней. Вода с его тела разлетелась мелкими брызгами, мокрые волосы прилипли ко лбу, а в глазах — паника, которую он не успел спрятать. — Не называй меня полным именем, — его голос дрогнул. Сорвался. Потому что когда она звала его полностью, это означало, что Кет не просто расстроена. Это было гораздо, гораздо хуже. Это был рубеж, за которым заканчивались игры, заканчивались шутки, заканчивалось их привычное «почти» и начиналась какая-то другая, страшная правда, которую он не хотел слышать. — А как тебя называть? — Кет сделала шаг к нему, и он не отступил. — Нотт? Тео? Может, наследник? Или «тот, кто решает за меня, что лучше»? — Кет, пожалуйста… — Не надо «пожалуйста», — она подошла почти вплотную, и он видел каждую её ресницу, каждую каплю на её губах, каждую родинку. Тео молчал. Его руки висели вдоль тела, мокрые, беспомощные. Он смотрел на неё так, будто она держала в руках палочку с смертельным заклинанием, которое могло или спасти его, или добить. — Я не могу быть с тобой, — наконец выдавил он. — Я опасен. — Ты что, вылез из глупого романа Нессы? — Кет усмехнулась горько, но в этой усмешке не было веселья. — Это реальность, которую мы проживаем. Мы либо вместе, либо нет. Третьего не дано. Парень дёрнулся от имени младшей сестры, но она не заметила. И чтобы не усложнять этот разговор, он просто соврал. Легко и привычно. — Мы вместе. Кет устало покачала головой, провела рукой по лицу, откинула мокрые волосы со лба и осела на бортик ванны, прямо на горячий камень. Воздух липко осел на легких. Лживый лицемер. Патронус был прав — от него ничего хорошего не осталось. Только оболочка. Только обещания, которые он не собирался выполнять. Только страх, который он прятал за красивыми словами. — Кет, — окликнул он. — Вернёмся в воду. Сделаем вид, что всё нормально. Пожалуйста. В его глазах застыла мольба. Последняя просьба смертника перед казнью. И Кет не могла отказать. Она была влюблена. Она любила его так, что готова была отдать свою жизнь ради него, все свое счастье ему. Эверли не могла делать что-то наполовину — либо всё, либо ничего. Готова была сгореть в зеленом огне, взять всю вину на себя, упасть на алтарь их отношений, если это потребуется. Это была глупая, слепая преданность. Преданность Эверли. И Тео был прав — она опасна. Не для него. Для себя. Она кивнула, не поднимая глаз. Сползла обратно в воду, чувствуя, как тепло окутывает её тело, но не согревает изнутри. Тео сел напротив, коснулся её колена под водой. Она не отстранилась. Не потому, что хотела его касаний. А потому, что у неё не осталось сил ему сопротивляться. Они сидели молча. Вода пенилась. Мыльные пузыри лопались. Где-то далеко всё ещё гулял ветер по замку. А здесь, в этой мраморной комнате, под сводами, где когда-то прятались такие же, они делали вид, что всё хорошо. Что слова не были сказаны. Что ложь не была произнесена. Что они всё ещё они. Она не помнила, как оказалась на его коленях. Как его пальцы, такие ласковые, почти невесомые, коснулись её лба, спустились к шее, нащупали узел зелёной ленты. Тео развязал её медленно, бережно, будто боялся повредить нежный шёлк. Он был тихим и скромным — не в своей привычной манере, не по-хозяйски, не с той ленивой самоуверенностью, которая обычно сквозила в каждом его жесте. Он словно впервые видел её. Впервые взял на колени, впервые заглянул в её голубые глаза, такие прозрачные сейчас, будто в них не осталось ничего, кроме воды и света. Волосы упали на плечи тяжёлыми волнами, и Тео выдохнул — сдавленно, почти благоговейно, сдерживая восхищение, которое невозможно было спрятать. Кет не знала, что у него на уме. Не понимала, кто перед ней сидит — тот мальчик из её детства или чужой мужчина, которого она перестала узнавать. Но ей нравилось хотя бы сейчас цепляться за прошлое. За того Тео, который когда-то попросил её поцеловать его, потому что Драко уже был целован, а он — нет. Малфой тогда сказал, что Кет не считается, а маленький Нотт был расстроен до слез. Кет вздохнула и почувствовала бедром его твёрдость, всю его готовность добить её, довести до предела, за которым уже ничего не будет. Мужские руки скользнули по её груди, сжали мягкую плоть, поиграли с розовыми сосками, заставив её выгнуть спину, а потом опустились к бокам, задержались на талии, сжали. Он приподнял её и вошёл — медленно, почти болезненно, но она лишь на секунду сжалась, прикусила губу, а потом опустила голову на его плечо, наблюдая за его лицом краем глаза. Полуприкрытые веки, разметавшиеся мокрые кудри, сжатая челюсть. Родинка под глазами. Красивый. Чужой. Родной. Парень приподнимал её бёдра, двигаясь внутри неё, и каждый толчок отдавался где-то глубоко, там, где кончается тело и начинается душа. Плечи её вздрагивали, пальцы впивались в его спину, оставляя красные полосы. Он тихо постанывал в чужие волосы от ее жара и острых ногтей на коже. — Я ненавижу тебя, — прошептала Кет прямо в его ухо, и голос её дрожал не от злости. От беспомощности. Она повторила эти слова несколько раз, перемешивая их с тихими всхлипами. Тео лишь рыкнул глухо, почти по-звериному, и стал набирать темп, схватив её сильнее, вжимая в себя так, будто хотел стать частью неё, исчезнуть, раствориться. Быть единым. — Прости, — раздался его голос, и поцелуй остался на её виске — влажный, горячий, незнакомый. Кет тихо плакала. Не сдерживалась. Слезы текли по щекам, скатывались на губы, смешивались с паром и его поцелуями, но Тео не замечал. Или делал вид. Он брал её жадно, отчаянно, будто знал, что завтра уже не будет. Или никогда не было. Она обхватила его лицо руками, заставила посмотреть на себя. В его серых глазах плескалась такая боль, что Кетрин захотелось закричать. Тео замер. Только на секунду. Потом прижал её к себе крепче и уткнулся носом в её макушку, не переставая двигаться. По красным щекам текли слезы: тонкие ручейки безысходности и предательства. И Эверли чувствовала, как внутри неё ничего не остается.