«Мой мальчик»

Глава первая. Мой мальчик. Орегон, 2012 год. Город Сейлем. Дом на Линкольн-стрит, 47. 3:15 ночи. Элиану Вейкфилду семь лет. Он весит двадцать два килограмма — на пять меньше нормы. У него светлые волосы, которые мама не стригла уже полгода, потому что боялась подойти к отцу за деньгами. Они висят мышиными хвостами, слипшиеся от пота. Под левым глазом — желтоватый синяк. Отец поставил его три дня назад, когда Элиан пролил молоко. Синяк уже заживает, но чешется, и Элиан постоянно трёт его пальцами, отчего кожа под глазом стала шершавой, как наждак. На нём старая пижама — синяя, с выцветшими динозаврами. Штаны коротковаты, оголяют щиколотки. На правой лодыжке — след от носка, резинка въелась в кожу, потому что мама давно не покупала новые носки, а старые растянулись. Элиан сидит на полу в коридоре, прижавшись спиной к стене. Лампочка под потолком мигает — раз в три секунды. Он уже привык. Считает вспышки: двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять. Когда доходит до ста — зажмуривается и начинает заново. Из-за кухонной двери пробивается жёлтый свет. Узкая полоска, как солнечный луч в пыльном подвале. Элиан смотрит на неё и не моргает. Глаза слезятся, но он терпит. Отец сказал: «Тише». Он не знает, можно ли сейчас дышать. Отец замолчал пятнадцать минут назад. Мама не отвечает уже полчаса. Элиан хочет пить. В холодильнике стоит сок — апельсиновый, в тетрапаке с трубочкой. Мама купила его вчера, сказала: «Это тебе, сокровище. Только папе не говори». Элиан не сказал. Он вообще научился молчать. Шаги начинаются неожиданно. Тяжёлые, шаркающие. Отец волочит правую ногу — старая травма на стройке. Левой он ступает нормально, а правую подтягивает, как мешок с песком. Элиан узнаёт этот звук: шарк-шаг-шарк-шаг. Половицы скрипят. Элиан знает, какие не скрипят — у стены, у самого плинтуса. Если прижать ноги к стене и не двигаться — не скрипят. Он поджимает колени к груди, сжимается в комок. Дверь открывается. Майкл Вейкфилд выходит на порог. Ему сорок три, но выглядит на пятьдесят. Лысеет, волосы остались только на затылке, редкие и сальные. Живот нависает над резинкой трусов. Белая майка на выкате тёмная — от низа до ворота пропитана чем-то влажным. В тусклом свете из кухни это выглядит как масляная краска. Но краска не пахнет железом. Отец улыбается. Улыбка кривая — левый угол губ поднимается выше правого. Элиан видит эту улыбку каждый раз, когда папа пьян. И каждый раз ему хочется спрятаться, но ноги не слушаются. — Сынок, — голос хриплый, как у курящего. — Ты не спишь? Элиан мотает головой. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. — Хорошо, — отец протягивает руку. Пальцы липкие. И горячие. — Ты должен это увидеть, мой мальчик. Элиан берёт отца за руку. Ладонь отца в три раза больше. В мозолях, с обломанными ногтями. Элиан чувствует влагу. Они идут на кухню. Там горит яркий свет. Белый, больничный. Сара Вейкфилд лежит на полу лицом вниз. Её розовый халат с зайчиками стал бордовым. Волосы разметались по плитке, как мокрые верёвки. Одна рука вытянута вперёд, пальцы растопырены. Элиан смотрит на мамины ногти. Красный лак. Вчера она красила их после ужина. Элиан сидел рядом на табуретке и смотрел. Мама сказала: «Тебе нравится?» Он кивнул. Она улыбнулась. У неё была красивая улыбка, не такая, как у отца. Сейчас мама не улыбается. Отец берёт Элиана за подбородок. Пальцы давят на скулы. Больно. Синяк под глазом отзывается тупым пульсом. — Смотри внимательно, — отец дышит в ухо. Горький табачный воздух. — Что ты видишь? Элиан молчит. — Я спрашиваю, — отец сжимает пальцы сильнее. — Что ты видишь? — Маму, — шепчет Элиан. Отец смеётся. Смех вылетает короткими сухими толчками. Ничего общего со смехом весёлого человека. — Нет. Ты видишь, что бывает с теми, кто не слушается. Отец гладит его по голове. Ладонь липнет к волосам. Элиан чувствует, как пряди слипаются. Пахнет железом и чем-то сладким, как тухлые фрукты. — Ты же у меня послушный мальчик, да? Элиан кивает. Не потому что верит. Потому что знает: если не кивнуть — будет больно. — Да, папа. — Молодец. Иди в комнату. И не выходи. Что бы ты ни слышал. Элиан идёт. Ноги не слушаются, спотыкаются о порог. Он падает на четвереньки, трёт ладони о джинсы. Но пятна не отстирываются. Они тёмные и липкие. Он не идёт в свою комнату. Садится на пол, прижимается спиной к стене, закрывает глаза. Внутри головы — не тишина. Там кто-то дышит. Тяжело и глубоко, как перед прыжком в ледяную воду. Когда он открывает глаза — уже утро. Солнце лезет в окно, пыльные лучи падают на линолеум. Кто-то моет полы. Вода течёт, тряпка шлёпает по плитке. Элиан встаёт. Заглядывает на кухню. Там чисто. Мамы нет. Отец сидит за столом, пьёт кофе. На нём чистая рубашка, прилизанные волосы. — Доброе утро, сынок, — говорит он, не оборачиваясь. — Мама уехала. Элиан смотрит на отцовскую спину. — Насовсем? — Насовсем. Элиан не плачет. Он не умеет. Внутри головы — снова тишина. Но не та, утренняя. А та, звериная. Отец оборачивается. Улыбается. Ямочки на щеках — точно такие же, как у Элиана. — Мы теперь только вдвоём, мой мальчик. В десять лет Элиан перестаёт задавать вопросы. Вопросы опасны. «Почему мама не позвонила?» — ремень. «Куда делись её вещи?» — подвал. «Почему ты так смотришь на меня?» — неделя молчания, которая хуже любого удара. Подвал холодный. Элиан проводит там много времени. В темноте он научился считать секунды между ударами своего сердца. Триста ударов — отец откроет дверь. Иногда четыреста. Однажды — семьсот, и Элиан начал задыхаться. Отец говорит: «Я делаю это, потому что люблю тебя. Ты моя кровь. Я должен сделать тебя сильным». Элиан верит. Потому что верить легче, чем знать правду. По ночам, когда отец засыпает, Элиан сидит на кровати и смотрит на свои руки. Тонкие пальцы, погрызенные ногти. Он думает: «Этими руками я могу что-то сделать. Но что?» Он учится улыбаться. Не той улыбкой, которая рождается от счастья. А той, которая говорит: «Я не враг. Я свой. Ты можешь мне доверять». Отец видит эту улыбку и смягчается. Гладит по голове. Целует в макушку. Элиан чувствует отцовские губы на своих волосах и думает: «Однажды я сломаю тебя так же, как ты сломал меня». Но вслух не говорит. Он научился молчать. В двенадцать лет появляется мистер Дэвид Морган. Учитель английского. Тридцать пять лет. Добрые карие глаза. Голос мягкий, как масло. Он садится на край парты, когда говорит с учениками. «Клёвый чувак», — говорят в классе. Элиану он не нравится. Слишком добрый. Слишком близко садится. После урока мистер Морган останавливает его у двери. — Элиан, можно тебя на минуту? — Конечно, мистер Морган. Они остаются в классе вдвоём. Учитель закрывает дверь. Садится на стул напротив. Колено почти касается колена Элиана. — Ты какой-то грустный в последнее время, — учитель наклоняет голову. — У тебя всё в порядке? — Всё хорошо, — улыбается Элиан. — Не ври мне. Элиан смотрит на его руку. Потом в глаза. Учитель не отводит взгляд. Улыбается. — У тебя проблемы дома? Ты можешь мне сказать. Я помогу. — Я просто плохо сплю. — А почему плохо спишь? — Кошмары. — Какие? Элиан молчит. Внутри под рёбрами шевелится клубок. — Ты можешь мне доверять, — учитель наклоняется ближе. Пахнет кофе и мятной жвачкой. — Я не такой, как другие. Рука ложится на колено. Лёгкая. Почти невесомая. Элиан не двигается. Смотрит в окно. Там листья падают с деревьев. Осень. Дети играют в футбол. — Это будет наш секрет, — шепчет учитель. — Хорошо? Секрет. Элиан знает это слово. Он знает, что секреты — это верёвки. Рука ползёт выше. Элиан закрывает глаза. Внутри — не тишина. Голос. «Сейчас?» Нет. «Он как папа. Он хочет делать больно» Я знаю. «Дай мне. Я сделаю так, что он запомнит» Не сейчас. Элиан открывает глаза. Смотрит на учителя. Улыбается своей самой милой улыбкой — ямочки, ресницы опущены. — Мистер Морган. Можно я пойду? У меня следующий урок. Учитель убирает руку. Смотрит с секундным замешательством. — Да, конечно. Извини, что задержал. Элиан выходит. Идёт в туалет. Смотрит на себя в зеркало. Лицо белое, губы сухие. Достаёт из кармана канцелярский нож — нашёл в классе труда. Смотрит на лезвие. «Почему не сейчас?» — Потому что я хочу, чтобы он испугался сначала. Не боли. Страха. «А потом?» — А потом я дам тебе поиграть. На следующий день Элиан приходит с ножом. Кладёт на парту. Смотрит на учителя и улыбается. — Мистер Морган, вы говорили, что хотите мне помочь. Учитель бледнеет. Элиан видит, как зрачки расширяются. Как кадык дёргается. — Элиан, это не смешно. — А я не смеюсь, — голос вдруг становится другим. Выше. Веселее. — Вы правда думали, что я не умею делать больно? Он берёт нож. Вертит в пальцах, как ручку. — Меня зовут не Элиан. Меня зовут Белли. Учитель пятится. Стул падает с грохотом. Элиан встаёт. Делает шаг. — Не надо, — шепчет учитель. — Прости. Я не хотел. — Что? — Элиан наклоняет голову. — Хотели как лучше? — Прости, пожалуйста. Я больше никогда… — Больше никогда, — Элиан повторяет, как эхо. — Обещаете? — Обещаю. Обещаю, сынок. Сынок. Слово режет. Элиан останавливается. Смотрит в побелевшее лицо. Видит в его глазах животный ужас. Ему это нравится. До дрожи в пальцах. Белли внутри молит: «Дай мне закончить» Элиан качает головой. Прячет нож. — Бегите, мистер Морган. И молитесь, чтобы я не передумал. Учитель вылетает из класса. Не закрывает дверь. Бежит по коридору, оборачиваясь. Элиан остаётся один. Стоит у доски, сжимая нож в кармане. У него трясутся руки. Он не знает — от страха или от восторга. В тринадцать лет Элиан впервые делает кому-то больно. Одноклассник Люк громче всех кричал в столовой: — Вейкфилд, твой старик — псих! Я слышал, он замочил твою мамашу! Ты поэтому такой шизанутый? Столовая затихает. Элиан поднимает глаза. Улыбается. Встаёт. — Это неправда, Люк. — А докажи! — Люк ухмыляется, подходит ближе. Он крупнее. Сильнее. — Ты же ссыкло. Ты даже ударить не сможешь. Элиан не помнит, что было дальше. Приходит в себя в туалете. Сидит на полу, прислонившись к кабинке. Костяшки правой руки разбиты. На белой рубашке — красные брызги. «Хорошо пошло», — голос Белли довольный. Директор вызывает родителей. Отец приходит в школу при параде — выбритый, в пиджаке, пахнет хорошим одеколоном. — Мой мальчик защищал себя. Люк лежит в больнице. Сломанная носовая перегородка, сотрясение. Отец улаживает дело за один день. По пути домой в машине говорит: — Ты не должен был бить первым, сын. Ты должен был сделать так, чтобы он ударил первым. — Да, папа. — Но молодец, — отец трёт его по затылку. — Из тебя выйдет толк. Элиан смотрит в окно. За стеклом — осенний город. Люди идут по своим делам. Никто не знает, что у него в кармане лежит нож. Никто не знает про Белли. Никто. В пятнадцать отец умирает. Элиан находит его утром. На кухне. Там же, где когда-то была мама. Отец сидит за столом, положив голову на столешницу. Рука сжимает пустую бутылку. Сначала Элиан думает — спит. Потом трогает плечо. Мёртвое тело тяжелее живого. Он садится на стул напротив. Смотрит на отца. На седые волосы, которых раньше не было. На морщины. На лицо, которое во сне выглядит почти безобидным. — Ты обещал, что сделаешь меня сильным. Ты сделал. Он сидит так долго. Считает пульс на собственной шее. Ровный, спокойный. Белли молчит. Тоже смотрит. Элиан берёт телефон. Звонит в полицию. — Здравствуйте. Мой отец не дышит. Голос ровный, вежливый. Ни слезинки. Через час приезжает следователь. Джон Харпер. Тот самый, который вёл дело матери. — Элиан? — он узнаёт мальчика. — Ты меня помнишь? — Помню. Вы дали мне визитку. Я потерял. Харпер смотрит на него долго. Очень долго. — Родственники есть? — Нет. Только я. — А мать? — Умерла. Харпер отводит глаза. Достаёт блокнот. Элиан сидит, сцепив руки на коленях. Он знает, как выглядеть маленьким. Знает, когда сделать голос тише. Харпер уходит. Обещает разобраться. Элиан поднимается в свою комнату. Ложится на кровать. Смотрит в потолок. «Мы одни», — шепчет Белли. «Мы всегда были одни». «Теперь можем делать что хотим». «Что мы хотим?» Тишина. Потом — тихий, почти ласковый шёпот: «Играть». Элиан закрывает глаза. Завтра начнётся новая жизнь. Он будет улыбаться. Станет душой компании. Найдёт друзей. Будет притворяться. Всегда. А внутри, под рёбрами, будет жить Белли. И ждать.