«Мой мальчик»

Глава вторая. Новая игра. Орегон, 2022 год. Портленд. Университет штата Орегон. Сентябрь, вторник, 8:15 утра. Элиану семнадцать. Он набрал вес — пятьдесят шесть килограммов. Рост — сто семьдесят два сантиметра. Руки длинные, пальцы тонкие, с погрызенными ногтями. Ногти он грызёт с шести лет, иногда до крови. Кожа вокруг ногтей красная, шелушится. У него русые волосы с пепельным отливом. Он их не стрижёт — жалко времени. Чёлка падает на лоб, закрывает правый глаз. Он сдувает её, когда читает. Моет волосы через день, иногда через два, потому что вечно забывает. Когда садится за первую парту, лампы светят сквозь пряди, и одногруппники говорят, что он похож на ангела. Элиан улыбается. Не слишком широко, не слишком узко. Уголки губ поднимаются ровно настолько, чтобы появились ямочки на щеках. Глаза становятся чуть уже. Ему говорили, что улыбка добрая. Он тренировал её два месяца перед интернатом — перед зеркалом, по десять минут в день, пока не запомнил мышцами. Под глазами — тени. Не чёрные, а сиренево-серые, как синяк, который почти сошёл. От недосыпа. Элиан спит по четыре-пять часов. Иногда меньше. Иногда не спит вообще. В такие ночи он сидит у окна в своей комнате, смотрит на пустую парковку и слушает Белли. Белли говорит не всегда — иногда просто молчит, и Элиан слышит его дыхание. Тяжёлое, глубокое, как у большого зверя в тесной клетке. Сейчас Элиан сидит в аудитории 317 на втором этаже старого корпуса. Ждёт начала лекции по клинической психологии. На деревянной парте перед ним — тетрадь в клетку, чёрная ручка с погрызенным колпачком и пачка мятных таблеток в прозрачной пластиковой упаковке. Таблетки он грызёт вместо еды, когда тошнит. А тошнит его часто. Мигрени, бессонница, постоянное напряжение — врачи сказали «психосоматика», выписали лёгкие успокоительные. Элиан выбросил их в мусорку, не выходя из кабинета. На нём большой свитер цвета мокрого асфальта. Ворот высокий, до подбородка — прячет шею. На шее — ничего страшного, просто Элиан не любит, когда трогают за шею. Не выносит. Свитер из секонд-хенда, шесть долларов, на рукавах катышки, на манжетах дырочка на месте большого пальца — он просунул туда палец год назад и теперь носит так постоянно. Джинсы чёрные, потёртые на коленях, на поясе болтается брелок — жёлтая грустная морда, пластиковая, дёшево. Элиан купил её в автомате у супермаркета, когда ему было пятнадцать. Не знает зачем. Кроссовки «Конверс», высокие, когда-то белые, теперь серые от времени и грязи. Шнурки развязаны — левый всегда, правый иногда. Элиан не завязывает, потому что лень. Или потому что всё равно никто не смотрит на его ноги. На запястье левой руки — чёрная резинка для волос. Волосы у него короткие, резинка не нужна. Он носит её просто так, чтобы было чем щёлкать себя по руке, когда внутри становится слишком громко. Четырнадцать месяцев после смерти отца Элиан прожил в приёмной семье. Хорошие люди. Тихие. Они не били, не запирали в подвале, не называли «моим мальчиком». Они говорили «доброе утро» и спрашивали, как дела в школе. Элиан ненавидел их. Не потому что они плохие. А потому что они не видели. Смотрели на него и видели нормального подростка. Грустного, тихого, немного странного. Они не знали, что по ночам он сидит на подоконнике и смотрит на спящий город. Считает окна, в которых горит свет. В шестнадцать он уехал. Поступил в интернат за тысячу миль от дома. Хорошие люди плакали на прощание. Элиан сделал грустное лицо, обнял их, пообещал звонить. Не позвонил ни разу. Интернат стал чистой доской. Никто не знал про отца. Никто не знал про мать. Никто не знал про учителя, который до сих пор вздрагивает, когда видит в коридоре высокого темноволосого парня. Элиан мог стать кем угодно. Он выбрал роль «милого парня». В интернате он быстро понял: чтобы тебя любили, нужно три вещи. Улыбаться. Не той улыбкой, которая пугает. А той, от которой у девочек краснеют щёки. Слушать. Кивать, поддакивать, иногда спрашивать «и что дальше?» — и люди твои. Помогать. Бескорыстно и громко, чтобы все видели. Элиан делал всё это так естественно, что сам начинал верить. Иногда ловил себя на мысли: «А может, я и правда хороший?» А потом ночью просыпался с ножом в руке. Не помнил, как достал. Смотрел на лезвие и видел в нём своё отражение. Глаза — не его. Белли смотрел на него и улыбался. В семнадцать Элиан поступил в университет штата Орегон в Портленде. Факультет психологии. Не потому что хотел помогать людям. А потому что хотел понять, как они ломаются. Где болевая точка. Какое слово заставит плакать, а какое — закрыться навсегда. На первом курсе его выбрали старостой. Голосовали единогласно. Он такой милый. Такой внимательный. Помнит дни рождения всех тридцати двух одногруппников. Приносит печенье на пары. Улыбается. Друзья появились сами. Первой была Лайза Беннет. Он заметил её в библиотеке. Сидела в углу, плакала, прикрыв лицо книжкой по анатомии. Элиан подошёл, сел рядом, молча положил руку на стол ладонью вверх. Лайза смотрела на его руку, потом на него. Спросила: «Ты кто?» Он ответил: «Тот, кто умеет молчать». Она взяла его за руку. Плакала ещё двадцать минут. Потом рассказала про отца, который бил мать. Про мать, которая не уходила. Про то, как она смотрела и ничего не делала. Элиан слушал. Не перебивал. Когда она закончила, сказал: «Ты не виновата». Она почти влюбилась в него в тот момент. Он видел это по её глазам. Марк Блэквуд появился через месяц. Сидел на подоконнике в конце коридора, пил дешёвое пиво из коричневого пакета и смотрел в стену. Элиан сел рядом. Они молчали пятнадцать минут. Потом Марк сказал: «Ты странный». Элиан ответил: «Это плохо?» Марк усмехнулся: «Не знаю. Может, хорошо. Все нормальные бесят». Они стали дружить. Через четыре дня Марк рассказал про собаку. Элиан не ужаснулся, не отшатнулся. Сказал: «Она смотрела без осуждения. Я бы тоже не выдержал». Марк после этого смотрел на него по-другому. Кейт Монтгомери появилась на втором курсе. Красивая, ухоженная, в дорогой одежде. Организовывала благотворительные ярмарки. Подошла к Элиану после пары: — Я хочу создать волонтёрскую группу. В больницу. Там дети с особенностями развития. Нужны помощники. Элиан согласился. Не потому что хотел помогать. А потому что ему было интересно посмотреть на неё поближе. На её чистые, не знающие боли руки. Он узнал её фамилию через неделю — та же, что фигурировала в старых газетах о деле его матери. Кейт не знала. Он не сказал. Эндрю Кросс работал санитаром в той самой больнице. Тихий, уставший, с вечно потёртыми манжетами и дешёвым кофе в термосе. Кейт познакомила их на встрече волонтёров. — Эндрю, это Элиан, наш староста, — Кейт улыбается своей солнечной улыбкой. — Элиан, это Эндрю, он здесь санитаром работает уже пять лет. Эндрю протягивает руку. Ладонь сухая, холодная, пальцы дрожат. Элиан жмёт её ровно на секунду — не дольше, чем нужно. — Приятно познакомиться, — говорит Эндрю. Голос тихий, как будто он боится, что кто-то услышит. — Взаимно, — Элиан улыбается. Он замечает потёртые манжеты рубашки Эндрю. Заусенцы на пальцах. Дешёвый кофе в термосе — марку видно по крышке, самую дёшевую из супермаркета. У Эндрю долги. Элиан не знает, откуда он это понимает. Просто знает. — Мы собираемся в первую субботу месяца, — говорит Кейт. — В восемь утра у входа в главный корпус. Ты с нами? — Конечно, — Элиан снова улыбается. — Я с вами. --- Первая суббота наступает через неделю. Элиан просыпается в шесть. Не от будильника — он всё равно не спит. Просто лежит, смотрит в потолок и слушает Белли. Белли сегодня тихий. Дышит размеренно, как спящий ребёнок. Элиан не знает, хорошо это или плохо. Он встаёт, идёт в душ. Вода ледяная — горячую отключили на профилактику. Он стоит под струёй ровно три минуты, считая про себя. Моет голову дешёвым шампунем, пахнет яблоками. Мама любила яблоки. Одевается в тот же свитер и чёрные джинсы. Кроссовки сегодня завязывает — правый и левый. Потом развяжет, но сейчас завязывает. В рюкзак кладёт тетрадь, ручку, пачку мятных таблеток и маленькую коробку печенья — купил вчера в супермаркете, шоколадное, с картинкой панды на упаковке. Не знает, зачем. Просто показалось, что пригодится. Выходит из общежития в 7:30. Октябрьский воздух холодный, с запахом мокрых листьев и бензина. Небо серое, обещает дождь. Элиан поднимает воротник и идёт к главному корпусу. У входа уже стоят Кейт и Лайза. Кейт в белом пуховике, похожа на облако. Лайза в старой куртке с чужого плеча, руки в карманах, плечи втянуты, как будто она пытается стать меньше. — Ты пришёл! — Кейт улыбается. — Я боялась, ты передумаешь. — Я не передумал, — Элиан улыбается в ответ. — Обещал же. Подходит Марк. В чёрном, как всегда, с тёмными кругами под глазами. На плече — рюкзак с нашивками панк-групп, одна из них наполовину оторвана. — Чего так рано? — он зевает, не прикрывая рот. — Могли бы и в десять. — У пациентов расписание, — Кейт говорит терпеливо, как ребёнку. — Завтрак, потом процедуры, потом свободное время. Мы должны успеть до обеда. — Угу, — Марк трёт глаза. — Ладно, веди. Они идут пешком. Больница находится в пятнадцати минутах от кампуса — старый трёхэтажный корпус из жёлтого кирпича, обнесённый кованой оградой с заострёнными прутьями. На воротах табличка: «Специализированный центр реабилитации и паллиативной помощи». Элиан читает её дважды. Запоминает название. Не знает зачем. Территория больницы такая же серая, как небо. Асфальт потрескался, между плит растёт трава. Несколько скамеек, пустых. Курятка с бетонной урной. У входа стоит Эндрю, курит, прищурившись от ветра. — Привет, — он тушит сигарету о подошву ботинка и прячет окурок в карман. — Я провожу вас до игровой комнаты. Они проходят через турникет. Эндрю показывает пропуск охраннику — пожилому мужчине с мятым лицом и пустыми глазами. Охранник кидает короткий взгляд на Элиана и отворачивается. Внутри пахнет лекарствами и хлоркой. Коридоры длинные, выкрашены в бледно-зелёный — цвет, который должен успокаивать, но почему-то вызывает тошноту. Лампы под потолком горят ровным белым светом, без теней. Элиан идёт по линолеуму, считает плитки. Ему нужно отвлечься. — Сначала покажу вам отделение хроников, — говорит Эндрю. — Там пациенты с ментальными нарушениями. Большинство — взрослые, но есть и молодые. Самой младшей — семнадцать. — А самая старшая? — спрашивает Лайза. — Семьдесят два, — Эндрю пожимает плечами. — Она не помнит, кто она. Но улыбается, когда видит солнце. Они подходят к тяжёлой двери с круглым окошком. Эндрю прикладывает ключ-карту, дверь открывается с тихим писком. За ней — длинный коридор, ещё более узкий, чем предыдущий. По стенам — рисунки. Детские рисунки в рамках. Солнце, дом, дерево, снова солнце. Элиан останавливается у одного. Жёлтый фломастер, кривые лучи, что-то подписано неразборчивым почерком. — Им разрешают рисовать? — спрашивает он. — Это терапия, — говорит Эндрю. — Арт-терапия. Помогает выражать эмоции. Элиан кивает. Смотрит на рисунок ещё секунду. Потом идёт дальше. Игровая комната находится в конце коридора. Комната большая, светлая, с высокими окнами, из которых видно серое небо. Вдоль стен — стеллажи с игрушками: плюшевые мишки, куклы, кубики с буквами, пазлы. В углу — маленький стол и два стула. На стульях никто не сидит. Эндрю оглядывается. — Странно, — бормочет он. — Обычно она здесь. Аля! Из соседней палаты выходит медсестра. Женщина лет сорока, в белом халате, с усталым лицом. — Аля в игровой, — говорит она. — Уже час как. — Здесь никого нет, — отвечает Эндрю. Медсестра моргает. Подходит, заглядывает в комнату. — Странно, — повторяет она. — Я сама её привела. Сказала «рисуй, я за тобой вернусь». Элиан смотрит на стол. Жёлтый фломастер лежит на листе бумаги. Лист чистый. — Она не начала рисовать, — говорит он тихо. Все поворачиваются к нему. — Просто… фломастер не использован, — поясняет он. — Если бы она рисовала, на кончике была бы краска. Медсестра подходит, поднимает фломастер. Наконечник чистый. — В библиотеке, — говорит она вдруг. — Она иногда прячется в библиотеке. Там тепло. Эндрю вздыхает. — Пойду поищу. — Можно я с вами? — спрашивает Элиан. Эндрю смотрит на него. Потом кивает. — Идём. Библиотека находится на первом этаже, в противоположном крыле. Элиан идёт за Эндрю, считает шаги. Сорок три от игровой до лестницы. Два лестничных пролёта. Ещё шестнадцать шагов по коридору. Дверь в библиотеку приоткрыта. Эндрю заглядывает внутрь. — Аля? Ты здесь? Тишина. — Аля, это дядя Эндрю. Выходи, не прячься. Из-за стеллажа показывается макушка. Светлые волосы, заплетённые в две тонкие косички. — Я не прячусь, — голос тихий, детский. — Я читаю. Эндрю облегчённо выдыхает. — Выходи, Аля. К тебе пришли гости. Из-за стеллажа выходит девочка. Элиан видит её впервые. Невысокая, худая, в больничной пижаме — розовой, с вышитыми мишками на груди. На ногах — мягкие тапочки, следы от них на пыльном полу. Волосы заплетены в косички, кончики разного цвета — одни светлые, другие почти белые, выгоревшие на солнце. Она поднимает голову и смотрит прямо на Элиана. Глаза большие, голубые, чуть навыкате. Ресницы длинные, светлые — почти невидимые. Щёки бледные, с мелкими веснушками на переносице. Губы сухие, чуть приоткрыты, как будто она вечно хочет что-то спросить, но забывает, что именно. Элиан смотрит на неё и чувствует, как внутри под рёбрами замирает Белли. Не уходит — замирает. Смотрит. — Привет, — говорит Элиан. Голос не его. Тихий, мягкий. Маска надевается сама собой. — Ты кто? — спрашивает Аля. — Я Элиан. Мы волонтёры. Пришли к тебе в гости. Аля переводит взгляд на остальных — Кейт, Лайзу, Марка. Потом снова на Элиана. — А что у тебя в кармане? Элиан достаёт коробку с печеньем. Аля смотрит на панду и улыбается. Улыбка у неё детская — уголки губ поднимаются, открывая мелкие зубы, глаза становятся совсем круглыми. — Это мне? — Тебе, — он протягивает коробку. — Шоколадное. Я слышал, ты любишь сладкое. — Кто сказал? — Никто. Просто угадал. Аля берёт печенье, открывает коробку, нюхает. Потом отламывает маленький кусочек, пробует, жмурится. — Вкусное, — говорит она. — Эля, а ты нарисуешь мне солнышко? Эля. Элиан не поправляет. — Конечно, — он садится на пол рядом с ней, берёт жёлтый фломастер. — Покажешь мне дорогу в игровую? — Ага, — Аля кивает. Косички прыгают на плечах. — Пойдём. Она хватает его за руку. Ладонь у неё маленькая, горячая, чуть влажная. Элиан смотрит на их сцепленные пальцы и на секунду забывает, кто он. Белли внутри молчит. Потом Аля тянет его за собой, и они идут по коридору, и Элиан считает обратные шаги. Сорок три, двадцать два, семь. Он даже не замечает, что улыбается по-настоящему. В игровой комнате Аля садится за маленький стол, кладёт печенье рядом с собой и берёт зелёный фломастер. — Солнышко должно быть жёлтым, — говорит Элиан. — Моё солнышко — зелёное, — отвечает Аля, не поднимая глаз. — Оно не любит, когда его красят по-правильному. Элиан смотрит, как она выводит круг. Неровный, с толстой линией. Потом пририсовывает лучи — короткие, в разные стороны, один луч уходит в сторону, отрывается от солнца и теряется в пустоте листа. — А почему у тебя один луч отдельно? — спрашивает он. Аля поднимает голову. Смотрит на него серьёзно. — Потому что он убежал. Солнышку грустно. Она возвращается к рисунку. Элиан сидит рядом, смотрит на зелёное солнце и чувствует, как внутри шевелится Белли. Тихо, осторожно. Как будто нюхает. «Она интересная» — голос в голове. «Замолчи» — просит Элиан. «Я ничего не говорю. Просто смотрю». Аля заканчивает рисунок. Откладывает фломастер, берёт печенье, откусывает ещё кусочек. Крошки падают на стол. — Эля, — говорит она. — А ты придёшь ещё? — Приду. — Завтра? — Не завтра. Но скоро. Аля кивает, как будто понимает. Потом снова берёт зелёный фломастер и начинает рисовать второе солнце. Поменьше. С двумя лучами. Элиан смотрит на неё и думает: «Я не должен был брать её за руку. Я не должен был садиться на пол. Это неправильно». Но он не уходит. Он сидит рядом и смотрит, как Аля рисует зелёные солнца. И Белли внутри улыбается. Элиан делает вид, что не замечает. Четыре месяца спустя. Элиан приходит в больницу каждую неделю. Иногда два раза. Иногда три. Перестал считать. У него теперь есть свой пропуск. Эндрю сделал копию, никого не спросив. Элиан не благодарил. Просто взял. Эндрю не обиделся. Аля ждёт его в игровой комнате. Всегда. Даже если он приезжает не в тот день, когда обещал. Она сидит за маленьким столом и рисует солнышки. Зелёные, жёлтые, один раз — фиолетовое. — Эля, смотри, — она показывает рисунок. — Это мы. На листе — два человечка. Один большой, с кудрявыми волосами. Один маленький, с косичками. Они держатся за руки. Над ними — солнце. Жёлтое. — Почему я улыбаюсь, а ты нет? — спрашивает Элиан. — А ты не улыбаешься, — серьёзно отвечает Аля. — Ты только делаешь вид. Элиан замирает на секунду. Смотрит на рисунок. Потом на Алю. Она уже рисует дальше. Не ждёт ответа. Он не знает, что это было — случайность или она действительно видит то, чего не видят другие. Он не спрашивает. Вместо этого садится рядом и берёт жёлтый фломастер. — Научишь меня рисовать солнце, как ты? — Ты уже умеешь. — Нет. Твои лучше. Аля улыбается. Косички подпрыгивают. — Ладно. Смотри. Она кладёт его ладонь на свою — маленькую, тёплую — и ведёт его пальцем по бумаге. — Сначала круг. Потом лучи. Не бойся, если криво. Солнышку всё равно. Элиан рисует. Криво. Аля смеётся. — Эля, ты смешной. — Я знаю. Он не отнимает руку. Кейт замечает изменения не сразу. Потом говорит Лайзе: — Он к ней привязался. Как к сестре. Лайза кивает. Она не уверена, что это правильно, но не знает, как сформулировать сомнение. Аля счастлива. Элиан — нет. Но он хотя бы не притворяется рядом с ней. Марк пожимает плечами: — Каждый спасается как может. Эндрю молчит. Он видел, как Элиан берёт Алю за руку. Как гладит по голове. Как поправляет косички, когда они расплетаются. Ничего плохого. Просто забота. Эндрю думает: «Хороший парень. Добрый». Он не знает, что по ночам Элиан не спит. Что он сидит в своей комнате и прокручивает в голове их встречи. Что Белли требует большего. «Она ведь ничего не поймёт» — шепчет Белли. «Ты обещал. Ты обещал дать мне поиграть». Элиан не отвечает. Он смотрит на свои руки — длинные пальцы, погрызенные ногти, белую нитку на запястье, которую ему подарила Аля три недели назад. — Мы уже играем, — говорит он в пустоту. — Играем по-настоящему. Ты просто не понимаешь. Белли молчит. Элиан не уверен, что тот ушёл. Но сегодня он позволит себе поверить. --- В Портленде, на окраине, в дешёвом мотеле у шоссе, Джон Харпер сидит на продавленном диване и смотрит на экран старого ноутбука. На почту пришли фотографии. Четыре штуки. Первая: Аля в игровой комнате. Рисует. Напротив неё — парень. Светлые волосы падают на глаза. Он улыбается. Вторая: тот же парень гладит Алю по голове. Она смеётся. Её косички растрёпаны. Третья: они держатся за руки. Пальцы переплетены. Аля смотрит на него снизу вверх, как на бога. Четвёртая: ночь. Палата. Свет выключен. Снимок размытый, сделан из коридора через стекло. Аля лежит на кровати. Парень сидит рядом на краю. Его лица не видно. Только силуэт. Харпер смотрит на эти фотографии уже час. Кофе остыл. Руки дрожат. Он узнал парня на второй день. Элиан Вейкфилд. Сын Майкла Вейкфилда. Тот самый мальчик, который смотрел на него пустыми глазами в участке. Тот самый, который сказал: «Вы дали мне визитку. Я потерял». Харпер тогда поверил. Он не верит сейчас. Он закрывает ноутбук. Встаёт. Идёт к шкафу, достаёт старую сумку. Инструменты. Он готовился к этому десять лет. Теперь просто собирает сумку. Харпер не пьёт сегодня. Сегодня он будет трезвым. Для неё. Для Али. Для той, кого он потерял. Он не знает, что потерял её намного раньше.