Анатомия триумфа

Вечерний «Хрустальный» медленно погружался в ту вязкую, сырую тишину, которая наступала здесь только после одиннадцати.  В застеклённом кафе на втором этаже горел лишь один настенный бра. От его тусклого света по пустым столикам расплывались длинные, ломаные тени, из-за чего всё помещение казалось заброшенным. Панорамное стекло, отделявшее кафе от катка, превратилось в огромный зеркальный экран. В нём, глубоко внизу, в ярком, пронзительном пятне прожекторов, разворачивалось чужое, одинокое совершенство. Даниил сидел у самого края, почти уткнувшись лбом в холодную стеклянную поверхность. Перед ним лежал открытый блокнот, исписанный мелким, стремительным почерком хореографа. Карандаш в его пальцах то и дело замирал, а затем снова начинал яростно чертить схемы на бумаге. В свои двадцать пять Даня был неизлечимым романтиком. Он искренне верил, что лёд — это чистый холст, а они здесь, в тренерском штабе — художники, создающие бессмертное искусство. Но глядя на Женю, он понимал: она не просто материал. Она была соавтором. Внизу, на идеально выскобленном полотне, бесшумно скользила тонкая девичья фигура. Женя катала макет произвольной программы.  Без музыки. В этой оглушительной тишине пустого зала она ориентировалась только на свой внутренний метроном, на ритм собственного дыхания и глухой, уверенный хруст коньков по льду. Даня опустил глаза на страницу и быстро застрочил, фиксируя сухие технические маркеры, за которыми скрывалось его личное, почти религиозное обожание: «01:42 — Заход на каскад 3F+3T. Руки наверх (риппон). Вылет идеальный, ось держит намертво. Новая система судейства сожрёт это с потрохами, бонусы будут максимальными. Перенос всех прыжков во вторую половину оправдан на 100%. 02:15 — Закрутка во вращение (заклон). Скорость фантастическая, позиция "бильман" — гибкость на грани, но нужно следить за опорной ногой, к концу программы из-за усталости может поехать центровка. Работаем над усложнением заходов. Чуть больше экспрессии кистями на переходе». Он остановился, перевёл дыхание и посмотрел сквозь стекло на то, как Медведева, закончив вращение, заложила крутую дугу назад-наружу. Даня перевернул страницу. Здесь у него был отдельный разворот — неофициальный, сугубо личный аналитический профиль Жени, который он вёл скорее для себя, пытаяс разгадать феномен этой девочки. «Сильные стороны: Абсолютная, пугающая ментальная стабильность. Когда она выходит на старт, у неё выключаются человеческие страхи.  Редчайший дар эмпатии — она не просто катает хореографию, она проживает её, заставляя судей верить каждому взмаху ресниц.  Физически — идеальный рычаг для прыжков при нынешнем весе. Слабые стороны : Хрупкое здоровье, прыжковая техника завязана на жёсткой крутке спиной, а не на толчке ногами (высокий риск травм позвоночника при росте). Пубертат на пороге — если поплывёт вес, поплывёт и ось. Психология и взаимоотношения: Обожает доминировать в коллективе. Младшие девчонки её боятся, ровесницы (та же Алина) чувствуют эту скрытую, ядовитую конкуренцию, даже когда они улыбаются на совместных видео.  При этом тотально зависима от одобрения Этери. Буквально заглядывает ей в рот. Каждое движение на льду — это неосознанная попытка доказать Георгиевне, что она лучшая». Даня закрыл глаза на секунду. В груди ворохнулось сложное, душное чувство. Он обожал Женю как творец обожает свой лучший шедевр, но вместе с этим внутри него зрела глухая, едва осознаваемая зависть. Ему было двадцать пять. У него за плечами была собственная карьера в танцах на льду, которая так и не взлетела до космических высот. Он знал, что такое травмы, нереализованность и серость будней. А эта девчонка в свои шестнадцать уже была «человеком мира». Свободная, лёгкая, абсолютно понятная и обожаемая без слов в любой точке земного шара — от Токио до Бостона. В ней не было этой душной провинциальной зажатости.  Она владела залом одним поворотом головы. Даня ловил себя на мысли, что у неё никогда не будет «нормальной» человеческой жизни с её глупыми подростковыми радостями, свиданиями и прогулками, но ей это и не нужно. Весь её космос был заперт внутри этого тридцатиметрового ледового прямоугольника. И Даня отдал бы половину жизни, чтобы вернуть свои шестнадцать и обладать хотя бы десятой долей её пугающего, безжалостного гения. Он открыл глаза. Внизу Женя заходила на финальную дорожку шагов, выписывая коньками немыслимые кружева. Даня потянулся к карандашу, чтобы сделать ещё одну пометку, как вдруг краем глаза заметил, что густая темнота в глубине кафе пришла в движение.  К его столику медленно приближался силуэт, перед которым молодой хореограф всё ещё испытывал безотчётный, трепетный страх. Тёмный силуэт отделился от стены беззвучно, словно соткался из самого ночного воздуха кафе. В нос Дане тут же ударил тонкий, резкий шлейф дорогого парфюма — цитрус, серая амбра и едва уловимый горьковатый табак. Этери опустилась в соседнее кресло с той безупречной грацией, которая заставляла людей вытягивать спины, даже когда они просто столи рядом. В её правой руке был тяжёлый низкий стакан с янтарным виски. Она уже была мягкой, той самой опасной «пьяненькой» степенью расслабленности, когда маски бизнес-леди слегка сползают, обнажая внутреннее, сытое и пугающее нутро. Она сделала медленный, глубокий глоток, прикрывая глаза, а затем поставила стакан на стол с тихим, весомым стуком. — Хорошо идёт, правда? — негромко спросила она, даже не глядя на Даню, а устремив взор вниз, на лед. — Потрясающе, Этери, — Даня воодушевленно закивал, указывая карандашом на стекло. — Я как раз фиксирую: каскад во второй половине — это чистое золото. Она делает невероятные вещи. Это… это поэзия. Этери резко, почти брезгливо повела плечом, и её кольца тускло блеснули в полумраке. Она лениво покрутила стакан, наблюдая за Женькой. — Могла бы лучше. Высота прыжка на флипе сегодня просела на пару сантиметров. Она бережёт себя, Данечка. А на льду нельзя себя беречь. Как только ты начинаешь себя жалеть — ты проиграл. Она недокручивает связку перед лутцем, ты разве не видишь? — Да ну как недокручивает? — Даня, распаленный собственным восторгом и юношеским азартом, впервые за вечер посмел перебить её. Он подался вперед, эмоционально жестикулируя карандашом. — Она выжимает максимум из этого тела! Посмотрите на дугу выезда, на то, как она держит ось при такой скорости. В этом сезоне на Чемпионате Европы она размажет всех компонентами. А к Чемпионату мира мы вообще задерем планку так, что судьи будут обязаны ставить десятки. Это уникальный прыжковый шаг. В ней есть эмпатия, понимаете? Зрители плачут на «Карениной» не из-за математики прыжков, а потому что Женя заставляет их верить! Этери медленно повернула к нему голову, на её губах играла легкая, расслабленная усмешка. Она сделала ещё один глоток, и её взгляд, подернутый хмельной поволокой, стал насмешливым. — Зритель сентиментален и глуп, Даня. Он плачет от музыки и правильного взмаха ресниц, — она лениво потянулась к его столику и без спроса потянула к себе раскрытый блокнот. Даня инстинктивно накрыл ладонью разворот. Пальцы напряглись, он до побеления костяшек вцепился в плотную бумагу, не желая отдавать свои секреты. Это было слишком личным. Там, между ровными строчками схем, была заперта его собственная, тщательно скрываемая слабость. — Этери , не надо, там… там просто рабочие черновики, — хрипло, с явным усилием выдавил он, пытаясь удержать тетрадь. Тутберидзе даже не взглянула на его руку. Она лишь приподняла бровь, и в её хмельном, расслабленном взгляде скользнуло такое ледяное, царственное пренебрежение, что Даня почувствовал себя жалким. Она не стала тянуть сильнее — она просто ждала, когда он сломается под этим давлением. Пальцы Дани дрогнули. Медленно, позорно уступая её воле, он убрал руку. — Дай-ка сюда свои каракули, — сухо бросила она, окончательно придвигая блокнот к себе. Она пробежалась глазами по его аккуратным хореографическим схемам, и вдруг её палец замер на странице с личным анализом Медведевой. Этери откинулась на спину кресла, лениво взболтнула виски и зачитала вслух, смакуя каждое слово с какой-то извращённой, сытой иронией: — «Тотально зависима от одобрения Этери… заглядывает в рот… пытается доказать». Избитая, поверхностная чушь, Даниил. Она перехватила его карандаш и, уверенно нажав на грифель, прямо поверх его записей размашисто, резко дописала свою фразу:  «Она не просто зависима. Тутберидзе — её воздух».  Она швырнула карандаш обратно на стол и снова откинулась на спину кресла, пригубив виски. — Но это же правда! — Даня снова перебил её, его голос отчаянно сорвался на повышенные тона. Он не хотел сдаваться, его задело то, как легко она перечеркнула его наблюдения. — Она ловит каждый ваш вздох на бортике! Вы делаете из неё робота, а она живая. Она ведь... она любит вас, Этери Георгиевна! Как тренера, как главного человека. И эта её зависимость — она же ментально её душит, вы сами затягиваете этот узел! Вы хотите тотального контроля, но на Олимпиаде через два года это давление может её просто сломать. Ей нужна свобода в катании, а не ваш конвой! Этери резко поставила стакан на стол — так, что виски выплеснулся на стеклянную поверхность стола. Расслабленность мгновенно испарилась, в её глазах, разгоряченных алкоголем, вспыхнул тот самый яростный, фанатичный огонь одержимости. — Заткнись, Даня, — тихо, но так весомо произнесла она, что Глейхенгауз инстинктивно вжал голову в плечи. — Какая свобода? О чем ты говоришь, мальчик? Я не повторю с ней ту же херню, что случилась с Липницкой! Юля была тварью. Неблагодарной, дикой тварью. Чуть что — забивалась в угол, выла, бежала от трудностей, пряталась от меня, требовала «свободы». И где теперь её гениальность? Растворилась в её трусости.  — А какие основания верить, что Женя не уйдёт? — нагло, на одном дыхании перебил её Даня, окончательно теряя тормоза от этого удушливого спора. — Где гарантия, Этери Георгиевна? Может, она вырастет, станет точно такой же тварью и сбежит при первых же проблемах? Этери замолчала на полуслове. Её лицо мгновенно окаменело, превратившись в бледную, хищную маску. Она посмотрела на Даню — медленно, сверху вниз, с такой дикой, леденящей злобой, что у молодого хореографа внутри всё сжалось от животного страха.  Ему показалось, что если бы взглядом можно было задушить, он бы уже лежал на этом кафельном полу. Пространство между ними сузилось до размеров натянутой струны, готовой лопнуть и полоснуть по лицам. Она сделала короткий, хриплый вдох, и её пальцы так сильно сжали стакан с виски, что костяшки побелели. Она медленно опустила взгляд в свой бокал, лениво взболтнула остатки янтарной жидкости и тихо, с пугающей снисходительностью рассмеялась: — Ты правда веришь, что она уйдёт от Меня? — она подняла на него глаза, и в этом взгляде сквозило абсолютное, непоколебимое превосходство. — Уйдёт от нас? Куда, Дань? К кому? Даня растерялся. Весь его запал, вся наглая смелость куда-то испарились. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как под этим взглядом ломаются все его аргументы. Он открыл было рот, но не смог выдавить ни звука. Этери вальяжно откинулась на спинку кресла, не сводя с него глаз, и её ухмылка стала еще шире, обнажая зубы. — Думаешь, я не вижу тебя? — вкрадчиво, почти шепотом спросила она, препарируя его мысли с хирургической точностью. — Твой взгляд, когда ты на неё смотришь? Ты ведь хочешь её, Даня. Завидуешь ей. Тебе до безумия хочется привязать её к себе, думаешь, что сможешь реализоваться через неё? Нарисовать свои гениальные дорожки её ногами? Избавиться от собственной серости за счет её блеска? Ты спишь и видишь, как звёздочка будет сиять благодаря тебе. Но запомни раз и навсегда: мне не нравится это твое излишнее внимание к моей Звезде. Даня молча сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал реальный холодок. Он смотрел на Этери и понимал, что эта женщина не просто тренирует — она подчиняет себе саму душу Медведевой. Это было жутко, это граничило с безумием. Но Глейхенгауз, ведомый своим собственным творческим эго, сделал последнюю, отчаянную попытку пробить эту стену: — Но я ведь тоже работаю с ней! Я ставлю ей эти программы, я хочу, чтобы эта Звезда сияла на полную силу, чтобы весь мир... Этери пьяно, но удивительно прицельно рассмеялась, перебивая его на полуслове. Она подалась вперед, заглядывая ему прямо в душу, препарируя его мысли с той же лёгкостью, с какой ставила программы: — Ты ходишь за ней хвостом, Даня. Ты заглядываешь в её блокноты, ты выдумываешь для неё эти усложнённые дорожки, эти кружева. Она сделала паузу, вальяжно отпила из стакана и пренебрежительно махнула рукой в сторону коридора: — У тебя есть Загитова. Вот иди и занимайся ей. Крути с ней свои дорожки, усложняй заходы, выдумывай связки. Пусть Алина будет твоей звёздой, творением, делай из неё кого хочешь. Она мне не нужна. Она мне абсолютно не интересна, Даня. В ней нет того, что есть в Женьке. А к Медведевой своими руками не лезь. Ты можешь чертить свои схемы до посинения. Но её мозг, её сердце и её преданность принадлежат мне. Без меня её не существует, и её триумф на грядущей Олимпиаде — это будет мой триумф. Усвой это, если хочешь работать в моём штабе. В штабе Тутберидзе. Даня замер, не в силах произнести ни слова. Его собственная скрытая зависть, его профессиональные амбиции и это болезненное желание прикоснуться к великому были вытащены на свет и безжалостно раздавлены. В кафе воцарилась удушающая тишина, нарушаемая только тихим стуком льда в стакане Этери. Внизу, на льду, тонкая фигура Жени наконец замерла в финальной позе, тяжело дыша в звенящей пустоте катка. Она подняла голову вверх, выискивая их глазами сквозь толщу панорамного стекла. Этери не отрывала взгляда от её застывшего силуэта. В полумраке кафе её лицо казалось высеченным из мрамора, а хмельной туман лишь обострил ту внутреннюю, глухую манию, которой она только что делившаяся с хореографом. — Она красивая, — тихо, почти интимно произнесла Этери, и это не было похвалой тренера. Это было признание коллекционера, чей взгляд скользил по линиям безупречной статуи. — Да, — Даня сглотнул, чувствуя, как воздух в помещении становится слишком плотным. — Она… она очень милая. В этом платье, с этим открытым взглядом. — Милая? — Этери сухо, гортанно ухмыльнулась и сделала последний глоток виски. — Не говори глупостей, Данечка. Милые сидят на трибунах. А она… посмотри, как она стоит. Как она ждёт моего кивка. Каждое её движение — это чистая, абсолютная покорность. Она подчиняется мне целиком, от кончиков пальцев до этого тяжёлого дыхания. И в этом её абсолютная, порочная сексуальность. Она возбуждает своей готовностью ломаться ради меня. Это завораживает, правда? Даня резко повернул голову к Тутберидзе. Его сердце забилось где-то в горле, а по спине пробежал липкий, холодный пот. Он смотрел на эту пьяную, расслабленную женщину и понимал, что грань между спортом, искусством и какой-то тёмной, запретной зоной только что стёрлась окончательно. Ему стало по-настоящему страшно. — Этери … это же… это просто ненормально, — выдохнул он, едва шевеля губами. — То, что вы говорите, то, как вы на неё… Он не успел договорить. Тишину коридора разорвал стремительный, звонкий топок кроссовок. Дверь кафе с грохотом распахнулась, и в темноту помещения буквально влетела Женя.  Раскрасневшаяся, с растрёпанными каштановыми прядями, пахнущая морозным льдом и сладким, удушливым девичьим парфюмом. Маска холодного безразличия вернулась на лицо Этери за долю секунды. Она плавно поднялась со своего кресла, раскинув руки навстречу девочке. — Звёздочка моя, — с непривычной, обволакивающей нежностью произнесла она. — Вы видели?! Видели флип?! — Женя с ходу налетела на неё, крепко обнимая за шею, утыкаясь лицом в её светлые волосы. Они стояли так несколько секунд. Этери что-то тихо, едва слышно зашептала Жене на самое ухо, касаясь губами её кожи. Даня видел, как Женька мгновенно смутилась, как густой румянец залил её щёки, а в глазах вспыхнул сумасшедший, преданный блеск. Она коротко, прерывисто выдохнула, звонко чмокнула Этери в щёку и заглянула ей в глаза, тяжело дыша. — Ну что, Даниил Маркович хотел обсудить твою программу, — спокойно сказала Этери, возвращаясь в кресло. — Присаживайся. Женя огляделась вокруг. Свободного стула рядом не находилось — все остальные были сдвинуты в глубь тёмного зала. Но Медведева даже не подумала пойти за ними. Абсолютно естественно, с нагловатой грацией она опустилась прямо на колени к Тутберидзе. Даня сидел, тупо втыкая в пространство перед собой. У него в голове всё ещё звенели слова о «покорности и сексуальности», а прямо сейчас перед ним сидел ребёнок, которого Этери мягко прижимала к себе за талию, собственнически поглаживая бедную ткань тренировочных лосин. В этой сцене было слишком много запрещённого, интимного электричества, от которого Дане хотелось провалиться сквозь землю. Это был чистый шоу-бизнес, смешанный с ментальным насилием и обожанием, и Даня чувствовал себя соучастником этого безумия. — Даниил Маркович, ну так что там с дорожкой? — капризно протянула Женя, демонстративно перебирая пальцами мех на воротнике Этери и не сводя с хореографа победного взгляда. — Завтра… всё завтра в девять утра, Жень, — хрипло выдавил Даня, поспешно закрывая блокнот. — На сегодня хватит. — Ну вот и отлично, — Этери мягко подтолкнула Женю, заставляя её подняться. — Марш в раздевалку, собирай вещи. Мы уезжаем. Женя счастливо заулыбалась и упорхнула в коридор. Этери поднялась, не спеша поправила своё идеальное пальто и бросила на Даню короткий, уничтожающий взгляд: — До завтра, Даниил. Она повернулась и пошла к выходу, где её уже ждала Медведева. Даня смотрел им вслед сквозь полумрак кафе. На пороге Этери приобняла Женю за талию, и её ладонь, по-хозяйски опустившись чуть ниже, уверенно и медленно легла на бедра Жени, прижимая девочку к своему бедру. Они уходили вместе в тёмный коридор, оставляя Даню один на один с глухим, звенящим ужасом чужой мании.