Побочные эффекты

Дверь издаёт протяжный скрип, вытянутый в высокую тонкость, быстрее, чем Надин успевает поднять взгляд от монитора компьютера. — И как ты это объяснишь, Росс?! Толстая газета, пахнущая типографской краской, скользит по столу в быстром темпе, когда Пенелопа одним взмахом руки бросает её на поверхность. Надин склоняет голову к плечу и даже не отводит взгляд от ровных строчек на экране, ведь и без чужой помощи знает всё содержимое, что самостоятельно печатала на протяжении нескольких дней. — А что именно объяснять? — она наконец убрала руки с клавиатуры и лениво потянулась за газетой, подушечками пальцев перебирая бумагу, — всё вроде написано предельно ясно. Или тебе подарить словарь? — Словарь? — Пенелопа опирается ладонями о край стола, и тот жалобно скрипит под её весом, вторя двери, которая ещё не до конца закрылась. — Да ты больная на голову! Взгляд Надин — скучающий, почти ленивый — скользит по телу девушки снизу вверх. Пенелопа — непоколебимая уверенность, сладкие духи и высокомерная улыбка. Росс медленно выключает компьютер, и через несколько секунд монитор гаснет, погружая их обеих во тьму. Ночной свет из окна прорывается сквозь шторы, из-за чего им удаётся разглядывать друг друга, пусть и с небольшими усилиями. Надин не торопится отвечать — она переворачивает страницу, хотя в темноте буквы уже почти неразличимы, сливаются в серые полосы, как помехи на экране выключенного телевизора. Реакция Пенелопы для неё настолько очевидна, что не вызывает ожидаемого веселья, о котором она думала, когда складывала слова в предложения и вносила правки в черновики. — Ты хоть осознаёшь, что наделала? — голос Пенелопы срывается на свистящий шёпот, и кажется, перерасти он в крик — она разорвёт голосовые связки, — это конец моей репутации! — Репутация? На моей памяти, ты самая скандальная ученица в нашей школе. Разве я написала что-то новое? — Уголки её губ приподнимаются не столько в улыбке, сколько в её подобии, выдавленном из себя по привычке. Пенелопа внезапно выпрямляется, отталкивается от стола с такой силой, что он начинает дрожать. Надин удаётся задеть её за живое, и это вызывает внезапный прилив настоящего удовлетворения, потому что так контролировать себя — гордо приподнимать подбородок, обводить окружающих насмешливым взглядом или демонстративно игнорировать — никто не умеет так хорошо, как Эмерсон. — В отличие от тебя, Росс, я не зависима от чужого мнения и не нуждаюсь в громких заголовках, чтобы доказать свою никчёмную способность к журналистике. Надин не знает, чего ей хочется больше — рассмеяться в голос или ударить её по лицу, лишь бы прекратить эту гневную тираду и вызвать на лице Эмерсон нечто подобное удивлению, панике или страху. Она не делает ни того, ни другого. Вместо этого Надин откидывается на спинку стула — та подаётся назад с тихим, усталым стоном, — и скрещивает руки на груди. И кажется, эта поза является бомбой замедленного действия, потому что Поппи внезапно выпрямляется и сводит брови к переносице, словно обдумывает, следует ли взять газету в руки и замахнуться, оставляя на лице Росс хлёсткий удар. Эмерсон делает нарочито медленный шаг вперёд, так что их колени начинают практически соприкасаться. Надин запрокидывает голову, не двигаясь с места, цепляясь взглядом за прищур голубых глаз, что готовы пронзить её насквозь. Её губы вытягиваются в довольной, хищной улыбке, словно знает, что где-то рядом заготовлен капкан. — Напомню, что эта никчёмная журналистика, по твоим словам, сломала тебе жизнь. Клапан снят, палец на курке. Пенелопа склоняется ниже, так что Надин может ощущать аромат её сладких духов, заполняющих лёгкие и, кажется, проникающих даже в грудную клетку, иначе как ещё объяснить, что все четыре камеры сердца замирают в одно мгновение? Шелковистые волосы падают на её плечо, заставляя Надин приподнять подбородок, ближе рассматривая лицо девушки. Её дыхание — мятная жвачка, ягодный блеск — опаляет губы, так что журналистка невольно пытается ударить её в ключицу, отстраняя от себя одним движением, но прежде чем план воплощается в жизнь, Эмерсон ловко перехватывает её запястье, сжимая его со всех сил. Надин не успевает ни выдохнуть, ни вырвать руку — запястье оказывается зажатым в тиски пальцев Пенелопы, и та приближается вплотную, так что от близости у Росс откровенно кружит голову. Она чувствует, как оглушающий метроном сердцебиения гулом отдаётся в ушах. — Сломала жизнь? — Поппи издаёт громкий смешок, прерывающий густую тишину кабинета, — не воспринимай мои слова серьёзно. Напиши сколько угодно статей, но все вокруг знают, что ты ломаешь не мою репутацию, а свою. Она усмехнулась, подгибая под себя ногу и опираясь коленом на стул, чтобы нависнуть, — стул, в котором оказалась зажата Росс без возможности выхода. Тело внезапно оказалось набухшим неповоротливой тяжестью, приковывая к поверхности. — Ты ненормальная? — Надин напряжённо выдохнула, когда Пенелопа склонилась к ней ниже, — отпусти меня. Пенелопа склонила голову набок, с особым интересом рассматривая в действительности испуганное лицо журналистки: приоткрытые губы, хлопающие ресницы и румянец, стекающий до шеи, который видно даже в слабом свете луны. Видеть её такой — растерянной и напряжённой — поистине удовольствие, против которого Эмерсон идти не собиралась. — И кто из нас здесь ненормальная? Пенелопа поймала пальцами прядь её волос, ощущая кожей приятную шелковистость, пока в лёгкие пробирался аромат ванильного шампуня. Она не могла понять, чего ей хотелось больше — поцеловать её до ран на губах или придушить до посинения, и всё же, оба варианта казались в одинаковой степени соблазнительными, чтобы просто так отмахнуться от подобных мыслей и сбежать на подобие главной трусихи. Надин склоняется назад, лишь бы отстраниться от девушки как можно дальше, хотя тело отказывается слушать, доверяя чувственному познанию больше, нежели рациональному, а потому она прикрывает глаза, не желая смотреть в этот хитрый прищур, откровенно сводящий её с ума. — Уходи. Слова не действуют на Пенелопу так, как этого бы хотелось Надин — или, точнее, её здравому рассудку. Та пальцами приподнимает её подбородок, притягивая чужое лицо к своему так, что их губы находятся на минимальном расстоянии, что ещё одно мимолётное движение — и они соприкоснутся, а это настолько противоречит их привычным взаимоотношениям, что такие побочные эффекты ничем не вылечить. — Уйти? — Ладонь девушки опускается, но не чтобы отпустить её, а чтобы сжать пальцами воротник рубашки и притянуть к себе ближе так резко, что Надин приходится поджать губы, лишь бы не взвизгнуть. — Ты печатаешь на меня компромат, а сейчас говоришь уйти? Не думала о последствиях? Надин чувствует, как рука Пенелопы ложится на спинку стула, преграждая единственный путь к отступлению. Навязчивая мысль о том, чтобы сбежать, отчаянно скребёт извилины, а тело, по которому внезапно прошлось томительное тепло, осталось неподвижным, лишь ногти впились в бархатную кожу ладони, позволяя ей оставаться в сознании. А затем... Ладонь Поппи одним единственным взмахом руки касается щеки Надин, оставляя на лице алый отпечаток. Короткий глухой и вместе с тем громкий звук ударяет по ушам, взрывая слух, и на считанные секунды они обе замирают от внезапно нахлынувшей после этого тишины. — Ты... — Росс шумно выдыхает и облизывает внезапно пересохшие губы, чувствуя, как нечто начинает колотить в груди и спешно пробирается к горлу, стягивая его словно удавкой, — Тварь. Колено Пенелопы по-прежнему упирается в стул, но затем оно двигается вперёд, вынуждая девушку слегка раздвинуть ноги, отчего становится настолько неловко, что Надин пытается сдвинуть их обратно, но чужая ладонь крепко придавливает её за плечо к спинке, не позволяя двигаться лишний раз. Колено настойчиво приподнимает её юбку и упирается между ног, в самую ткань белья, что вызывает внезапную дрожь по всему телу, из-за которой в одно мгновение кружит голову. — Убери, — она не столько сказала это, сколько промычала сквозь плотно сжатые зубы, чувствуя, что лёгким становится сложнее потреблять в себя кислород. По внутренней стороне бедра пробегает навязчивая дрожь, а низ живота тянет так сильно, что Надин начинает искренне ненавидеть не только Пенелопу, но и своё податливое тело, которое кажется скорее воздушным пластилином, нежели управляемой разумом системой. Эмерсон реагирует на это с наглой улыбкой, чувствуя настоящее удовлетворение не только от её замешательства, но и от вялости тела, которое явно довольно происходящим, пусть и хозяйка делает отчаянные попытки сопротивления. Ладонь обвивает хрупкую шею, а большой палец касается сонной артерии, но не давит на неё, а лишь ощутимо касается, так что у Росс на мгновение темнеет перед глазами, а паника увеличивается, теперь глухо отдаваясь ускорившимся сердцебиением. Пульс Надин она чувствует под пальцами, что сильнее сдавливают мягкую кожу. Рот девушки беспомощно приоткрывается, а рука тянется, чтобы обхватить чужое запястье, но хватка Эмерсон настолько крепкая, что она теряется, а затем чувствует, как её колено сильнее давит, вызывая не то стон, не то всхлип. — Не волнуйся, я не собираюсь тебя убивать, — лениво проговаривает Пенелопа, хотя любоваться испуганным лицом девушки ей лишь в удовольствие, — я не настолько злая. — Не настолько злая? — Надин выдавливает из себя смешок, больше похожий на хрип. Чужое колено вновь давит, трётся о ткань белья, и девушка отчётливо ощущает, что тепло внизу живота достигает своих пределов, потому что внизу становится влажно. И если Пенелопа это заметит... Эмерсон склоняет голову набок и давит сильнее, преграждая ей доступ к кислороду. Росс больше не выглядит такой испуганной, как минуту назад, — кажется, принимает правила, — и это не вызывает раздражения, а скорее дразнящий интерес, потому что ожидать последующих действий настолько интересно, что в грудной клетке закипает азарт. А затем Пенелопа ослабляет хватку — ровно настолько, чтобы Надин смогла сделать судорожный вдох, но недостаточно, чтобы та могла вырваться. Кислород обжигает горло и лёгкие, а кожа начинает гудеть, но прежде чем девушка успевает расслабиться, ладонь вновь сжимает так сильно, что по спине пробегает дрожь от неожиданности. Колено двигается снова — медленно, с расчётом, вжимаясь ровно туда, где ткань белья уже влажная. Росс практически рычит, а Пенелопа, наконец осознав их положение, вытягивает губы в удовлетворённой улыбке. — Оу... так вот в чём дело. Тебе серьёзно нравится? — Заткнись, — выдыхает Надин, но голос предательски срывается, ломается пополам, выступает в роли главного предателя и палача одновременно. Ей бы оттолкнуть её, убежать прочь, не думать о колене между ног и тёплой ладони на шее, но. Но. Пенелопа не двигается. Большой палец на шее Надин смещается — не давит, а проводит вдоль сухожилия, от челюсти к ключице, собирая кожу лёгкими мурашками. Она больше не душит, не бьёт и, кажется, даже не смеётся, хотя так и не даёт девушке расслабиться, вынуждая её дрожать и тяжело дышать, словно в страхе, что кислород заберут окончательно. — Надин... — она наклоняется к её лицу ближе, намного ближе, чем было за всё время, но, продолжая ощущать колено между раздвинутых ног и дразнящую пульсацию, это не кажется таким невинным, каким хочет это показать Пенелопа, — скажи, тебе нравится? Она пытается мотнуть головой — отрицать, сопротивляться, делать хоть что-то, что подобает человеку, которого ударили по лицу и душили всего минуту назад, но пальцы Поппи вновь сжимают шею, так что все попытки обмануть и сбежать становятся тщетными. — Я задала вопрос, — Эмерсон надавливает коленом чуть сильнее, и ткань белья окончательно пропитывается влагой, прилипая к самой чувствительной точке. Росс невольно прикусила губу, чувствуя, как поднимается температура тела. — Нет... — она пытается отвести взгляд, но ладонь Пенелопы скользит с шеи выше, пальцы зарываются в волосы на затылке и сжимаются — не больно, но властно, фиксируя голову на месте. Пенелопа смотрит на неё сверху вниз. В груди возникает навязчивая идея, сладостное желание избавить это хрупкое тело от одежды, оставить обнажённым напрочь. Насколько разозлится Надин? Будет ли дерзить или растает под руками подобно льду? — А если честно? — Поппи медленно убирает колено, и если в первую секунду это кажется почти благословением, то в последующие возбуждение ощущается ещё острее, так что становится тяжело дышать, а желание сжать и скрестить ноги усиливается. Надин зажмуривается, прячась от пронзительного взгляда, от стыда, сжигающего внутренности и последние капли самообладания. Её бёдра дрожат, от влажности бельё липнет к коже, и тяжёлое возбуждение проходится по телу истомой, так что от ожидания и предвкушения одновременно она неосознанно поджимает пальцы ног. — Я уже сказала... — Попытка оправдаться вновь неудачная, потому что Пенелопа подцепляет пальцами подбородок и оглаживает его подушечкой большого пальца, ошарашив её вновь, так что слова путаются с дыханием и застревают в горле. — Опять врёшь, — она наклоняется, сокращая расстояние между их губами, так что ещё мгновение — и они сольются в поцелуе, — не мучай себя, Надин. Скажи честно. Позвоночник вжат в спинку стула, лопатки ноют от напряжения, а пульсация и давление между ног вызывают у Надин всхлип, который не остаётся без внимания Эмерсон. Та выглядит как никогда довольно — устраивает ладонь на её ноге, у самого края юбки, и ногтями небрежно проходится по мягкой коже, которая сейчас чувствует любое прикосновение в несколько раз сильнее. — Одно слово, Надин, — тихо шепчет Пенелопа, обжигая её лицо горячим дыханием, — только одно. Одного слова не хватит, чтобы описать все чувства, кипящие внутри и заглушающие разум, но желание прекратить свои мучения слишком острое, так что Росс приходится согласиться на это унизительное требование, глядя на Пенелопу влажными от возбуждения и напряжения глазами. — Да, — выдыхает Надин, и слово выходит наружу почти беззвучно, одними губами, но Эмерсон слышит — ещё бы она не слышала на таком расстоянии, — да, мне нравится. Довольна теперь? — Довольна, — выдыхает Пенелопа, и в её голосе нет ни капли насмешки — только густая, вязкая удовлетворённость, от которой у Надин всё внутри переворачивается и падает куда-то вниз живота, где и без того слишком жарко. Она думает, что Эмерсон вот-вот встанет и уйдёт, посмеётся над ней и назовёт идиоткой, но ничего из этого не происходит, ведь она наконец наклоняется окончательно, и даже не целует, а припечатывается своими губами к чужим, проглатывая судорожный выдох и проскальзывая языком в рот. Возбуждение, оттягивающее низ живота, становится мучительным, потому что Поппи совсем останавливается и выпрямляется, одним движением руки поправляя волосы, лезущие в лицо. У неё в планах нет пункта о покидании помещения, а потому она вновь обхватывает чужое лицо ладонями, затягивая девушку в нетерпеливый поцелуй, полностью убивая в ней всякие попытки к самообладанию. Руки, до этого безвольно лежавшие на подлокотниках, вдруг оживают и вцепляются в ткань блузки Пенелопы на спине, пытаясь притянуть к себе как можно ближе. Поцелуй выбивает у обеих воздух из лёгких, из-за чего они отстраняются почти одновременно, чувствуя, как жар разливается по телу. — Умница. Горячая кровь подступает к щекам, как только из губ Эмерсон вырывается быстрый, необдуманный комплимент, что производит на Росс такое впечатление, что становится слишком тяжело дышать, будто пылью набило лёгкие. Пенелопа не даёт ей времени ни на передышку, ни на осознание — длинными пальцами цепляется за пуговицы рубашки, целенаправленно расстёгивая их с такой медлительностью, что низ живота Надин начинает болезненно ныть. Она откидывается на спинку стула и опускает руки, потому что сил на сопротивление, да и особой нужды, больше нет. Чужие руки продолжают ловко освобождать её от удушающей рубашки, сбрасывая влажную от пота ткань на пол, и лёгкая прохлада, исходящая от приоткрытого окна, мгновенно вынуждает её кожу покрыться мурашками. Пенелопа отстранилась на несколько мгновений, чтобы оглядеть её влажные губы и лихорадочный румянец, поспешно растекающийся от щёк до шеи. Она усмехается, не имея желания скрыть своё удовольствие и нарастающее возбуждение, вызванное одним лишь горячим дыханием и её полуобнажённым телом. — Не молчи... — Эмерсон наклонилась к изящной шее и сначала лениво мазнула по ней губами, ощущая жар кожи и приятный аромат ванильного шампуня, затем, сделав глубокий вдох, сомкнулась вокруг неё зубами — достаточно ощутимо, чтобы девушка под ней вздохнула, но недостаточно, чтобы сделать уж слишком больно. Хотя — кто-кто, а Надин уж точно на боль жаловаться не будет, верно? Поппи разглядывает кружевной бюстгальтер, блестящую от пота ложбинку, рельефные ключицы и красные пятна на шее, то ли от укусов, то ли от пальцев, что пару минут назад крепко сжимали чужое горло. Она ведёт ладонью вниз, от подбородка к шее, от шеи — к ключицам, обводит контур кружева, но не касается груди, и это намеренное игнорирование заставляет Надин шумно выдохнуть через нос и сжать пальцами край сиденья. — Надин... — намеренно растягивает Пенелопа, словно впервые узнаёт её имя и пробует на ощупь, — не молчи. Росс прикусывает нижнюю губу и жмурит глаза до белых пятен, хотя это не помогает, не облегчает кипящее возбуждение и не остужает влагу естественной смазки между ног. — Н-а-д-и-н. Она не знает, чего хочет больше — встать и ударить Пенелопу лицом об стол или раздвинуть ноги шире, чтобы ощутить её пальцы или язык на промежности, у влагалища. И то, и другое кажется одинаково привлекательным, одинаково необходимым, но, кажется, её тело не собирается слушаться. Бёдра медленно раздвигаются в стороны, и нет ничего более желанного, чем мысли о трусиках, что вот-вот окажутся на полу. Эмерсон медленно опускает руку на её колено, пальцами мягко оглаживая кожу, а затем пробираясь выше, на резинку чуть сползшей юбки. Их глаза встречаются в темноте, и прежде чем Надин успевает хотя бы выдохнуть, девушка быстрым движением стаскивает ткань ниже, освобождая журналистку от навязчивого плена. Росс остаётся исключительно в нижнем белье и искренне надеется, что её тело как можно скорее избавится и от него. Она поднимает взгляд и с разочарованием оглядывает целиком и полностью одетую Пенелопу, что лишь подчёркивает разницу их положения. — Раздевайся, — на выдохе произносит она, и звучит это скорее как мольба, нежели как требование, и на Эмерсон это не производит ожидаемого впечатления. Та внезапно отстраняется и касается пальцами воротника собственной рубашки, намеренно медленно расстёгивая первую пуговицу, зная, с какой жаждой на неё смотрит девушка. В горле Надин внезапно пересыхает, а слюна становится вязкой. Пенелопа не торопится совершенно — сначала первая пуговица, затем вторая, третья. Тишина между ними давит слишком сильно, чтобы думать рационально. Остаётся только желать. — Ближе, — голос Росс хриплый до невозможности, так что на несколько мгновений становится неловко, — иди сюда. Рубашка Пенелопы падает на пол к одежде Надин, больше не нужная. Росс проводит языком по губам, разглядывая фигуру девушки, идеальную линию талии и пышную грудь, скрытую бюстгальтером. Всё тело заново охватывает оцепенение, в несколько раз сильнее прежнего, не позволяя даже моргнуть или вздохнуть, потому что этот вид кажется настолько нереальным, что кружит голову напрочь. Пенелопа склоняет голову набок и вновь обжигает её лицо горячим дыханием, так что журналистка почти что задыхается в аромате цветочных духов и искрящего возбуждения. — Вставай. Тело Надин откликается быстрее, чем разум успевает осознать унизительность собственной покорности. Стул отъезжает назад с противным скрипом, и Пенелопа приземляется на него одним элегантным движением, меняя их положение. Она смотрит на Росс снизу вверх и всё же продолжает контролировать ситуацию. Пенелопа чувствует, как внезапно сушит горло от пульсирующего между ног возбуждения. Она откидывается на спинку стула и громко усмехается, довольная тем, что ей не нужно принимать возвышающееся положение, чтобы Надин подчинялась ей без остатка. — Опустись на колени. Слова падают в тишину и отзываются тянущей истомой внизу живота. Затем колени подгибаются сами собой, и Надин опускается на холодный пол, глядя на девушку снизу вверх, что не вызывает гадких эмоций или дискомфорта, потому что поддаваться ей — подчиняться — ровно в той же степени возбуждающе, что и ощущать горячие поцелуи на коже. Поппи медленно, почти лениво раздвигает колени, приглашая Надин ближе, и та даже не думает сопротивляться, устраивая ладони на дрожащих девичьих бёдрах. Пальцы неспешно цепляются за юбку и стягивают её нарочито медленно, потому что желание небольшой мести настойчиво горит в грудной клетке. Когда Эмерсон остаётся в нижнем белье, Росс чувствует нахлынувшее удовлетворение, потому что теперь они почти что в равных условиях — не считая её саму на коленях, но по какой-то причине она не видит в этом минусов. Её пальцы касаются колена Пенелопы — робко, почти невесомо, словно спрашивая разрешения. Эмерсон не отвечает словами, только сильнее сжимает пальцы на её затылке, и это — достаточный ответ. Она наклоняется вперёд, прижимаясь губами к внутренней стороне бедра. Горячая кожа выдаёт возбуждение с головой, и Надин медленно покрывает её поцелуями, пока до ушей доносится судорожный вздох Пенелопы. Её бёдра непроизвольно раздвигаются шире, пальцы на затылке журналистки сжимаются сильнее, так что в области корней волос проходит небольшая боль. Росс сдвигается и прижимается губами к промежности через ткань, оставляя мягкий поцелуй поверх маленького тёмного пятнышка проступившей смазки. Поппи громко сглатывает и на несколько мгновений чувствует желание свести колени, но не делает этого, потому что Надин крепче сжимает её бёдра и носом проводит по линии белья. Надин избавляет её от трусиков быстро, потому что самой не терпится примкнуть к её возбуждению и довести до края. Ткань скользит по стройным ногам и присоединяется к куче одежды на полу, совсем забытая, и тогда девушка, поправив волосы на плечах, вновь мазнула губами по чужой коже, вынуждая Эмерсон вести бёдрами в жажде ощутить больше прикосновений. Надин накрывает губами её клитор, бережно посасывая, и вновь впивается пальцами в её бёдра, удерживая на месте, потому что Пенелопа от внезапно нахлынувших ощущений заёрзала на месте, одновременно пытаясь придвинуться ближе и избежать прикосновений. Росс не позволяет ей отстраниться и проходится языком по влажным складкам, и Поппи стонет — впервые за вечер по-настоящему, сдавленно, сквозь плотно сжатые зубы. Надин не отстраняется — напротив, усиливает напор, обводит клитор кончиком языка, а затем отстраняется, чтобы коснуться губами внутренней стороны бедра, вызывая у девушки соблазнительную дрожь и горячее дыхание, медленно покидающее лёгкие. Мышцы под её ладонями напрягаются, сигнализируя о надвигающемся оргазме, и это вызывает гулкое удовлетворение в груди, потому что довести Пенелопу до громких стонов и прилива удовольствия — привилегия. Эмерсон шумно выдыхает носом, когда шум в ушах заглушает разум и бёдра начинают дрожать сильнее. Надин отстраняется, позволяя ей сжать бёдра и ощутить приятную пульсацию чувствительного клитора. Она вытирает губы тыльной стороной ладони, всё ещё стоя на коленях, и смотрит снизу вверх. Пенелопа вытирает рукой вспотевший лоб, и когда эхо оргазма постепенно исчезает, оставляя за собой приятную расслабленность тела и некоторую сонливость, она выпрямляется. — Ложись на стол. Если на колени Надин опустилась без промедления, то приказ лечь на стол заставил её заметно растеряться. Пенелопа встала со стула и подцепила её подбородок пальцами, подушечкой большого проведя по влажным губам. — Ложись. Холодный пол оставляет после себя ломоту в суставах, когда Росс всё же встаёт с колен и медленно подходит к столу, поворачиваясь к нему спиной. Она медлит ровно секунду и только после этого отталкивается от пола, приподнимаясь и усаживаясь на столешницу. Она медленно опускается под чужим проницательным взглядом, и спина касается холодной поверхности, вызывающей дрожь по коже. Пенелопа нависла над ней, и её волосы упали на плечи Надин, вызывая дразнящее желание зарыться в них пальцами, притянуть для поцелуя или, что не менее соблазнительно, — оттаскать и протащить по полу. Эмерсон упирается ладонями в столешницу по обе стороны от её головы. Она наклоняется ниже, позволяя их грудям почти соприкоснуться, и ловит губами тихий, сорванный вздох. Пенелопа удовлетворённо кивает, и её ладонь наконец опускается ниже. Пальцы ложатся поверх влажной ткани трусиков, и она медленно, с нажимом проводит вдоль. Надин ощутимо дрожит, потому что от столь длительного возбуждения становится почти больно. Пенелопа подцепляет пальцами резинку и освобождает её от ткани за считанные секунды. Это позволяет ей ощутить, насколько девушка под ней возбуждена. Ладонь накрывает промежность и двигается вверх-вниз, размазывая естественную смазку и вынуждая Росс шумно выдохнуть через рот, потому что сейчас она настолько чувствительна, что любое прикосновение отзывается словно электрическими ударами. Пенелопа медленно устраивает пальцы в нужном положении и проникает внутрь сначала одним, чтобы девушка привыкла к ощущениям. Надин ощущает, как всё вокруг напрягается. Она медленно кивает, и Поппи начинает движение, проталкивая палец то вперёд, то назад, изначально в медленном темпе, не желая сделать больно, а затем ускоряется, когда журналистка довольно вздыхает и жмурит глаза. Второй палец проникает столь же медленно, и девушка невольно выгибается в спине, отталкиваясь от стола, но Эмерсон давит ей на бедро, не позволяя двигаться лишний раз. Она с чужим телом на «ты» — двигается аккуратно, то ускоряясь, то замедляясь, любуясь выражением лица Надин, что слишком долго терпела и сейчас вовсю отдавалась, наслаждаясь ощущением длинных пальцев внутри себя. Голос Надин прорывается тонким скулежом, когда накрывает оргазм, от которого потрескивает и шумит в ушах, а тело непроизвольно вздрагивает. Пенелопа медленно убирает пальцы, но ласкает клитор на протяжении ещё нескольких секунд, продлевая оргазм девушки. Несколько секунд, которые тянутся и медленно капают, пока они дышат в унисон, проходят, и Поппи отходит от неё, взглядом пытаясь разыскать свою одежду. — Надеюсь, следующая статья выйдет лучше, — медленно проговаривает Эмерсон и натягивает бельё обратно, стоя к девушке спиной. Надин приподнимается на локтях и думает, что знает, кому эта статья будет посвящена.