movie

      Лунный свет идеально очертил рельеф спины Ёнбэ: напряженные мышцы, изгиб талии, блеск пота на коже. Под пальцами чувствуется каждый его вздох, каждый выдох, вибрация стона где-то внутри, в ребрах, глубже. Мокрый хён, стискивающий когтями подушку, совсем потерявший рассудок; температура плавления Ёнбэ — градус тепла Дэсона. Его крепкие руки, давящие на плечи. Его горячее дыхание, опаляющее затылок. Его член, не позволяющий Ёнбэ вдохнуть.        Смятые простыни, тонкий звон колокольчика тревоги, пьяный-пьяный Дэсон. Пьяный настолько, что почти сумасшедший. Потому что во власти его божественный Ёнбэ, податливый, мутный, согласный на все. Ёнбэ, высоко стонущий от натиска и желания, растекающийся по подушкам, комкающий одеяло. Он хочет быть в реальности, очень хочет ощущать связь с чем-то большим, чем Дэсон, но это... так... неправильно? Так плохо без Дэсона. Без его волнения и одержимой заботы, без всей той огромной любви, которая мятежно хранится в этом хрупком сердце.        В Дэсоне тысячи голосов, миллионы умирающих трагедий, бесконечность страхов. В Ёнбэ только член Дэсона. И много алкоголя. А еще неизбежная пустота, которая, он надеется, пропадет, когда Дэсон кончит внутрь.        Ёнбэ руками водит по своим ребрам, по прессу, опускается в низ живота, где давление сильнее всего. Дэсон скоро кончит в него, и это тепло разольется внутри, свяжет их сильнее. Будет так липко, порнушно, романтично. Ёнбэ хочет, чтобы Дэсон кончал в него каждый день. Дважды. Хочет никогда не вылезать из кровати с Дэсоном. Хочет трахаться сутками напролет. Ёнбэ хочет детей от Дэсона. Он сильно пьян.        Дэсон пьян ничуть не меньше. Духовно опустошен. Они эту бездну апатии делят пополам: Ёнбэ — в сожженный трепет вокруг желудка, а Дэсону, до беспамятства пьяному — в черепное болото, где, протрезвев, зашипят ужи-кошмары.        Из открытого настежь окна за ними подглядывает краешек Эйфелевой башни, — Ёнбэ с ума сойдет от такой романтики, — глядит, как влажно сливаются два тела, как горячим паром вырывается сбивчивое дыхание из изувеченных поцелуями ртов, как липнут ко лбу рыжие кудри Дэсона, как дрожат покрытые синяками бедра Ёнбэ.        Это Париж, это до жути поэтично, клишированно и сладко. Дэсон входит в Ёнбэ глубоко, чтобы пошло хлюпала смазка, чтобы поздней ночью его заставило сойти с ума живое тело, ощутимое и туго его член сжимающее, а не то, что несексуально душит, когда в кровати никого более нет. Секс — не его способ эскапизма, но в нетипичной Франции Ёнбэ почему-то слишком желанный.        Вот так любовь чувствуется? Этот тугой жар внизу, дрожащие руки и стекающий по переносице пот — это и есть оно? Любить, оказывается, так хорошо; Дэсон даже сомневается, что сможет отпустить Ёнбэ. Не выйдет из него до утра, не отпустит дальше миллиметра, не даст дышать ровно. Даже если Ёнбэ захочет остановиться, вряд ли мысль такая продержится в голове слишком долго, ведь чувствовать оргазм Дэсона внутри себя так потрясно, так приятно. И разум в тумане.        Дэсон сжимает талию Ёнбэ, когда тягостно и медленно толкается внутрь, прежде чем остановиться. Ёнбэ любит, когда они соединены, когда в животе ощущается тяжелая наполненность; пьяному Ёнбэ нравится чувствовать себя запачканным и использованным. Это так успокаивает. Дэсон заботится о нем, Дэсон трахает его, Дэсон владеет его телом и сознанием.        Они липко разъединяются, становится пусто. Бедра Ёнбэ безвольно падают на мокрую простыню, которая неприятно касается его чувствительного члена. Он даже не заметил, когда кончил. Тело — оно здесь, в Париже, дышит в мерзкой кровати, перепачканное в ядреном коктейле из пота, слюны, слез и спермы, а вот это, что должно думать — где-то далеко от кровати, от Франции, от Европы, от планеты Земля, очень далеко, но точно не здесь.        Дэсон переворачивает Ёнбэ на спину, как тряпичную куклу, целует его в ключицы, шею, в чувствительное место за ухом. Глаза у него стеклянные, но взгляд за что-то цепляется: следит за рукой Дэсона, которая гладит его грудь, живот, бедра. Ёнбэ здесь.        — Ты такой невероятный, — Дэсон говорит тихо, сипло, шепчет ему в висок. Так нереально, что Ёнбэ снова исчезает. — Не теряйся, будь здесь.        Он отходит всегда медленно, а выпадает — непредсказуемо; сейчас это еще и утяжеляется пьяной его прострацией. Дэсон продолжает лепетать ему в кожу комплименты и похвалу, параллельно поддерживая тесный контакт тела к телу: прижался, целует в щеку, висок, лоб, в уголок рта.        — Как тебя зовут?        — Ёнбэ, — он медленно моргает, медленно шевелит губами, медленно дышит.        — Сколько тебе лет?       — Тридцать... семь.        — Хорошо, а как зовут меня?       Ёнбэ хмурится, щурится, потом закрывает глаза совсем.        — Дэсон. Дэсон... — нет, снова открывает и почти подпрыгивает, но чужая рука велит ему лежать. — Дэсон! Боже, это опять случилось? Я ничего не...       — Нет, ангел, все в порядке, — Дэсон тяжело вздыхает и мягко улыбается. — Ничего страшного, ты просто очень сильно расслабился. Как себя чувствуешь?        Ёнбэ слабыми руками проводит по своему лицу, закрывается, и издает такой мучительный стон, что и слов не надо. Затем утыкается лбом Дэсону в грудь и разрешает себя обнять.        — Словами, Бэ. Тебе больно? — конечно, Ёнбэ шипит, когда чужие пальцы давят на свежие синяки, да так неприятно, что ноги судорожно трясутся.        — Нет...        Дэсон поджимает губы. Глубокий вдох.        — Ты выдержишь еще один раз? — он спрашивает, подтягивая колено Ёнбэ к своему бедру.        У того сводит дыхание от внезапного нетерпения. Предвкушение растекается к солнечному сплетению, мурашки ползут от копчика к затылку, позвоночник словно наэлектризован. Ёнбэ сходит с ума очень легко: это член Дэсона скользнул по внутренней поверхности его бедра. Это удивительно, сколько в нем выносливости.        Ёнбэ отвечает одними глазами, одними прикрытыми веками и зубками, подцепившими нижнюю губу.        Они меняют позу: Ёнбэ оказывается полностью открыт, доступен, уязвим. Израненные бедра раздвинуты, у него особо-то и не стоит уже, но отдаваться Дэсону приятно чисто на духовном уровне. Кудрявое превосходство нависает сверху, острие его скул обрамлено лунной тенью. Ветер из окна легко колышет дэсоновы волосы, а снова невменяемому Ёнбэ это кажется пришествием Христа. Он широко раскрытыми глазами смотрит Дэсону в лицо, цепляет его за предплечья, а тот только мило улыбается наивно-влюбленной мордочке сумасшедшего хёна, гладит щеку ему.        Даже когда Дэсон входит снова, Ёнбэ продолжает зачарованно любоваться им, едва моргая. Дэсон такой красивый.        Ёнбэ не отводит взгляд, пока удовольствие не вынуждает его закрыть глаза и потеряться.        Париж — как афродизиак. 

***

      Ближе к рассвету Ёнбэ, уже совсем развеселившийся, очень пристально поглядывал на наручники и флоггер, которые Дэсон предусмотрительно оставил на соседнем кресле, но...       — Ёнбэ, я не буду этого делать, — несмотря на то, что хён уже уселся на него сверху и явно напрашивается, Дэсон продолжает нежно и терпеливо улыбаться.        — Почему? — скулит Ёнбэ, вызывающе виляет бедрами и надувает губки.        — Ты пьян. И ты знаешь, что мы не ограничимся только этим. Ты захочешь большего, а я буду слишком вовлеченным чтобы отказать, и... детка, я не могу. Мы должны быть трезвыми.        Ёнбэ хочет возразить и корчит обиженное личико, но Дэсон подмечает только то, какой хён замечательный в этой легкой предрассветной дымке, какой милый с растрепанными волосами и подпухшими губами, как красиво первые солнечные лучи падают на его ключицы и татуировку. Он в этой тишине такой прекрасный. Дэсон нежно поправляет ему волосы, а тот сдается и ластится о его ладонь щекой, как кот.        — Будь хорошеньким и немного поспи. Ты отлично справился сегодня, — Дэсон целует Ёнбэ в нос.        Это не первая ночь, которую они проводят так, и засыпать на рассвете уже обыденность. Послушный Ёнбэ уляжется на подушку и вскоре засопит, а Дэсон натянет одеяло на голые его плечи и еще немного полюбуется.

***

      Пробуждение, как и ожидалось, было отвратительным. У Ёнбэ болит все: каждый синяк, каждый засос, каждый нерв в теле напоминает о том, почему так много пить нельзя. И почему пьяным нельзя оставаться наедине с Дэсоном. Они, наверное, столько натворили... да, судя по сырой простыне под липкой задницей, развлечение было фееричным.        Поэтичность извинилась и улетучилась, осталась только головная боль.        Дэсон мирно спит, выглядя как-то неестественно опрятно для человека, который до шести утра пил и трахался как животное. Ёнбэ вздыхает и садится. В копчик ударяет разряд болючего тока, и мягкой попе тоже больно, и спине больно, и больно везде. Напротив кровати издевательски стоит зеркало, которое как бы насмехается: о, чувак, ночь была волшебной. Ты выглядишь как... зеркала, наверное, не умеют ругаться матом, но умеет Ёнбэ, и за те пять секунд, что он смотрел на себя, у него нашлось несколько подходящих выражений, чтобы описать свой внешний вид. Делиться ими вслух он не станет.        Сидеть слишком больно, поэтому он многострадально стонет и падает обратно в дэсоновы объятия и подушки.        Вскоре просыпается и Дэсон, и беззаботный его вид тут же улетучивается. Если у Ёнбэ — удивительно! — есть голос, то Дэсон едва может шевелить челюстью. Он определенно переусердствовал в оральных ласках. Ёнбэ вспоминает с блаженной улыбкой.        Они нехотя вылезают из кровати, для приличия как-никак одеваются, и выползают на кухню. Ёнбэ помогает Дэсону выпить обезболивающее, пьет таблетку сам, и понемногу они приходят в себя. 

***

      — Дэ, а ночью... я опять выпадал? — спрашивает Ёнбэ, когда они уже развались друг на друге на диване и безучастно смотрят телевизор.        Все каналы на французском, поэтому это занятие довольно бесполезное, но тем не менее.        — Да. Дважды, — Дэсон зевает. — В первый раз быстро отошел, а во второй был уверен, что тебе двадцать шесть и мы в Гуанчжоу.        — О...        — Не переживай. Ты был лапочкой, — он лениво гладит хёна по волосам.        — Это катастрофа, — Ёнбэ громко вздыхает и стукается лбом в живот Дэсона.        — Вырвать из расписания три дня и улететь в Париж только из-за твоей песни — не то слово.        — Настоящая катастрофа в том, что наши три дня подходят к концу, домой нам лететь двенадцать часов, а мы все еще лежим посреди блядского Парижа, — Ёнбэ невероятен.        — Хочешь сказать, что ты сейчас можешь встать?        — Не-а. Позвони менеджеру, нам нужен еще день... нет, лучше неделя.        — Позвони сам, если дотянешься до телефона.        — Увы и ах. Значит, мы пропали без вести.        В Париже — потанцевали, на колесе обозрения — поцеловались, жизнь — как в фильме.