The Neon Zenith (Where the Sun Meets the Night)

В детском саду у всех всё было просто, понятно и прозрачно, как стёкла в окнах игровой комнаты. Мир делился на белое и чёрное, на тех, у кого причуда была крутой, и тех, кто оставался в тени. У Мидории на запястье зеленел крошечный, едва заметный росток, который он постоянно рассматривал с глупой, восторженной улыбкой. У какого-то парня из параллельной группы прямо посреди ладони красовалась липкая капля клея. Все вокруг знали, кем они станут, все знали, какими будут их причуды, и с гордостью носили свои первые чернильные знаки. Мир казался упорядоченным механизмом, где каждому заранее выдали его деталь. Бакуго Кацуки был рождён, чтобы этот мир сломать и переписать под себя. Он был рождён, чтобы стать абсолютным номером один, без компромиссов, без жалости, без малейших сомнений в собственном превосходстве. Его причуда — громкая, ослепительная, пахнущая жжёной карамелью, едким порохом и чистым триумфом — кружила голову не только ему, но и всем воспитателям вокруг. Взрывы подчинялись ему беспрекословно, искры летели от пальцев при каждом резком движении. Маленький Каччан кричал громче всех, бегал быстрее всех, прыгал выше всех и свято верил, что внутри его грудной клетки горит самое яркое, самое мощное солнце в этой вселенной. Он был воплощением огня, триумфа и бесконечной, бьющей через край энергии. Но его метка соулмейта была его самым тщательно охраняемым позором. Она начала проявляться рано, в четыре года, ровно в тот же месяц, когда первые искры начали с треском срываться с его маленьких ладоней. Сначала это было просто грязное, серое пятно на левом плече, похожее на случайный синяк от падения на детской площадке. Но с каждым месяцем пятно росло, наливалось тяжёлым, холодным чернильным пигментом. Узор выполз из-за лопатки, перевалил через сустав и мёртвой, удушающей хваткой вцепился в левое плечо. К семи годам этот рисунок занял всю площадь от основания шеи до самого локтя. Но там не было ни пламени, ни победных флагов, ни золотых искр, которые соответствовали бы его взрывному эго. Там была ночь. Мрачный, пугающе детализированный мегаполис, погружённый в глубокие, тяжёлые сумерки. Одинокие, мертвенно-бледные неоновые окна небоскрёбов, холодная, зеркальная гладь воды, в которой тускло отражались силуэты чужих высоток, и огромная, идеально круглая, мертвенно-бледная луна, застывшая в зените. Это была абсолютная, звенящая, гробовая тишина, запертая прямо под его кожей. Вся эта картина дышала одиночеством, изоляцией и глухим, неподвижным покоем. Кацуки ненавидел её всей своей детской, бушующей душой. Маленьким мальчиком он запирался в ванной, включал горячую воду, чтобы пар застилал зеркала, и тёр плечо жёсткой, грубой мочалкой до тех пор, пока кожа не начинала гореть, шелушиться и кровить. Но чёрные, холодные чернила сидели слишком глубоко, пропитав саму его суть. Они не смывались, не бледнели и никуда не исчезали. «Почему у меня Луна? Почему эта слабая, тихая, бесполезная Луна?» — думал он, в ярости швыряя игрушечных героев в стену своей комнаты, пока на обоях не оставались тёмные подпалины от микровзрывов. — «Я — Взрыв! Я — Солнце! Я должен светить так, чтобы все слепли! При чём здесь эта чёртова темнота?!» Но по ночам, когда весь дом засыпал, а за окном выл ветер, Кацуки сидел на кровати, обхватив колени руками, и слушал странный, глухой гул в собственных ушах. Этот гул смешивался с мелодией, которую никто, кроме него, не слышал — тягучей, удушающей, похожей на далёкий, безответный плач. Внутри него, за этим выстроенным фасадом из криков, бесконечной гордости, агрессии и напускного высокомерия, жила точно такая же глухая, ледяная ночь. When you wake up, then you will see That it was all a dream, a memory And you will cry, and you will cry... (Когда ты проснешься, ты увидишь, Что все это было лишь сном, воспоминанием, И ты будешь плакать, и ты будешь плакать...) Он выжигал всё вокруг своими микровзрывами только потому, что смертельно, до дрожи в коленях боялся этого покоя на своём плече. Он боялся, что если он замолчит хотя бы на одну секунду, если он перестанет кричать и доказывать свою силу, то останется совсем один в этой непроглядной, холодной темноте, запертой под его собственной кожей. На другом конце огромного Токио, скрытый за высокими деревянными стенами традиционного поместья семьи Тодороки, маленький Шото смотрел на своё правое плечо и тихо, несмело улыбался. Он был удивительно добрым, мягким и чутким ребёнком. Ему хотелось проводить всё своё время с мамой, собирать яркие цветы в саду, слушать сказки и делиться своим внутренним теплом со всем миром. Он не думал о рейтингах, о силе или о том, как сокрушить врагов. Он просто хотел жить. И его первоначальная татуировка полностью, до мельчайших деталей отражала эту детскую нежность. На его правом плече расцветало солнце. Но это не был разрушительный, всепоглощающий пожар. Это был ласковый, рассветный пейзаж, выполненный в тёплых, золотистых и нежно-белых тонах. Чернила словно излучали внутренний свет, приятно согревая кожу при каждом прикосновении. Рисунок дышал абсолютным уютом, домашним теплом и тихой радостью, обещая, что где-то там, в огромном и пугающем мире, есть человек, который обязательно примет его, разделит с ним это мягкое, утреннее солнце и защитит от любых невиданных бедствий. Но Старатель, герой номер два, человек с глазами из чистого пламени, ненавидел мягкость. Он презирал всё, что не вело к абсолютной, разрушительной силе. — Мне не нужен слабак! Мне не нужен чуткий ребёнок! Мне нужен шедевр, который превзойдёт Всемогущего! — гремел яростный голос отца над тренировочным полем, заставляя стены дома подрагивать. Жестокие, изнуряющие тренировки, начавшиеся в пятилетнем возрасте, превратили жизнь Шото в бесконечный ад. Отец ломал его каждый день, заставляя тренироваться до кровавой рвоты, до судорог в мышцах, до полного ментального истощения. Энджи методично, удар за ударом, вбивал в маленького сына ярость, заставляя воспринимать собственную левую сторону и огонь исключительно как оружие для тотального уничтожения. Боль стала постоянным спутником Шото. А когда на его лице появился уродливый, багровый шрам от кипятка, оставленный сошедшей с ума от страха матерью, что-то внутри мальчика окончательно, безвозвратно треснуло. Старатель не просто сломал его детство — он буквально выжег из него эту первозданную доброту, эту наивную нежность и открытость миру. Шото замкнулся в себе, выстроив вокруг своей души непробиваемую, толстую стену из чистейшего льда. Он запер своё ласковое, рассветное солнце под такой толщей вечной мерзлоты, что сам со временем превратился в безэмоциональную, холодную глыбу. И золотые чернила на его плече изменились вслед за его изувеченной душой. Они потеряли свой мягкий, согревающий свет. Линии рисунка стали резкими, рваными, агрессивными. Солнце переродилось в выжженную, мертвую пустыню, в палящий, невыносимо горячий диск, который теперь постоянно жёг его шрам изнутри. Метка наказывала Шото за то, что он сдался, за то, что позволил отцу уничтожить свою истинную суть. Шото возненавидел своё правое плечо всей душой. Оно каждый день напоминало ему о том, каким добрым и счастливым он когда-то был, и о том, какое чудовище сотворил из него собственный отец. Прошли годы. Академия Юэй встретила их шумом, суетой и постоянным напряжением. Их татуировки соулмейтов, которые они так тщательно скрывали, со временем стали настоящей легендой школьных раздевалок. Легендой, которую все одноклассники считали какой-то нелепой, абсурдной ошибкой природы. — Бакуго и ночная Луна? Да ладно вам, вы издеваетесь! — покатывался со смеху Каминари, пока Кацуки раздражённо, с остервенением застёгивал пуговицы форменной рубашки, пытаясь как можно быстрее скрыть чернильный мегаполис от чужих любопытных глаз. — Ты же ходячий капсюль, чувак! Ты взрываешься от любого чиха! Вселенная явно знатно промахнулась, когда выдавала тебе эту метку. Тебе бы подошёл какой-нибудь ядерный гриб или вечный пожар! Бакуго в ответ лишь привычно взрывался, выпуская изо рта едкие оскорбления и искры из ладоней, скрывая за этой привычной агрессией дикий, парализующий страх. Никто, абсолютно никто не должен был догадаться, что эта тихая, одинокая ночь — его настоящее, скрытое от всех «я». Он выстраивал этот громкий образ, чтобы выжить. Шото же носил своё яростное, обжигающее солнце как персональное клеймо и вечное проклятие. Окружающие видели в нём неприступного, холодного ледяного принца, который никого не подпускал к себе ближе, чем на пушечный выстрел. Но его правое плечо продолжало беззвучно кричать об обратном. Все вокруг видели лишь это внешнее несоответствие, глупо подшучивая над ними, и абсолютно не понимали, что татуировки соулмейтов никогда не ошибаются. Они просто показывают не внешнюю маску, а скрытую, глубоко израненную внутреннюю реальность, которую человек прячет даже от самого себя. Осенними, промозглыми вечерами в общежитии класса 1-А, когда за окнами шумел дождь, Бакуго часами сидел на полу в своей тёмной комнате, прислонившись спиной к кровати. В его наушниках на максимальной громкости крутился трек, чьи тяжёлые, электронные, меланхоличные басы забивали постоянный звон в ушах, который оставался после использования причуды на полигонах. I look at you, you look at me We're trying to find a way to escape... (Я смотрю на тебя, ты смотришь на меня, Мы пытаемся найти способ сбежать...) Кацуки сбрасывал мокрую от пота майку, оставаясь по пояс голым. Его левое плечо в такие минуты ныло просто невыносимо. Чернильная вода на его коже шла тяжёлой, глубокой рябью, нарисованные неоновые окна небоскрёбов судорожно мигали, словно от перепада напряжения. Бакуго физически чувствовал, как под его кожей бьётся чужой, отчаянный, задыхающийся ритм. Кто-то на другом конце этой невидимой связи прямо сейчас буквально сгорал заживо от внутреннего, подавленного жара, пытаясь пробить свой многолетний ледяной панцирь. И это скрытое, рвущееся наружу солнце медленно, но верно плавило ночную прохладу на руке Кацуки, превращая её в персональный ад. Трямя этажами выше, в точно такой же комнате общежития, Тодороки Шото стоял у панорамного окна, практически вплотную прижавшись лбом к холодному, покрытому каплями стеклу. Его правое плечо пульсировало от тупой боли. В его комнате было темно, и под тихий, обволакивающий мотив он невольно думал о своей далёкой, неведомой «Луне». I can't float, I'm modern-day heavy But you're so warm, you're so warm... (Я не могу удержаться на плаву, на мне тяжесть современного мира, Но ты такое тёплое, ты такое тёплое...) Шото чувствовал, как этот неизвестный человек, где бы он ни находился, каждую ночь забирает себе часть его невыносимого, удушающего жара, взамен даруя спасительную, прохладную ночную тень. Шото отчаянно, до боли в груди нуждался в этой тишине, в этом покое, но они оба продолжали упорно молчать. Они не знали имён друг друга. Они не знали лиц. Они просто пытались выжить в этом хаосе, боясь сделать первый шаг навстречу. Каждый раз, когда они сталкивались в коридорах академии, между ними словно натягивалась невидимая, гудящая струна, но гордость заставляла их отворачиваться, скрывая бешено бьющиеся сердца. Тренировочный зал Гамма в тот день гудел от криков, грохота ломающихся бетонных конструкций и свиста раций. Шота Айзава, как обычно, не собирался давать им спуску и устроил жесткую, круговую тренировку на выносливость в экстремальных условиях. Весь класс 1-А разделили на пары для отработки захватов и ближнего боя в условиях искусственного, плотного тумана, который снижал видимость до двух метров. Бакуго и Тодороки оказались спина к спине совершенно случайно. Их просто оттеснила общая толпа одноклассников в узкий проход между искусственными скалами. Из портативной колонки Мины Ашидо, которую она упрямо притащила с собой ради «поддержания боевого ритма», глухо и тяжело бил басами ритмичный бит. Музыка разносилась под сводами полигона, смешиваясь со звуками ударов: I can't escape your love I can't escape your touch... (Я не могу сбежать от твоей любви, Я не могу сбежать от твоих прикосновений...) Кацуки резко развернулся на пятках, собираясь атаковать подкрадывающегося из тумана Серо, но в этот же самый миг Тодороки сделал быстрый шаг назад, уходя от ментальной подножки Токоями. Они с размаху, на полной скорости столкнулись плечами. Это не было контролируемым, мягким контактом. Это было жесткое физическое соприкосновение двух скрытых зон — левого плеча Бакуго и правого плеча Тодороки. Прямой удар «метка в метку» вызвал мгновенный, оглушительный и разрушительный резонанс. Ткань их геройской формы осталась абсолютно целой, но под ней обе татуировки буквально сошли с ума, сорвавшись с цепи. Они начали яростно, безумно подсвечиваться прямо сквозь плотный, защитный трикотаж костюмов. На плече Бакуго изнутри пробился тревожный, пульсирующий, неоново-голубой свет его ночной луны, который был настолько ярким, что прорезал туман. А плечо Тодороки озарилось резким, слепящим, яростным золотым сиянием, похожим на вспышку магния. Но древняя магия соулмейтов не принесла им долгожданного облегчения или радости узнавания. Из-за того, что оба парня годами, с упорством смертников, подавляли свою истинную суть, копили внутренние травмы и питали друг к другу искреннюю, взаимную неприязнь, связь ответила дикой, наказывающей болью. Это был яростный протест меток против их собственного упрямства и лжи. Бакуго с глухим рыком рухнул на одно колено, судорожно хватаясь правой рукой за левое плечо. Ему казалось, что прямо под кожу, в самые вены, залили кипящий, бурлящий свинец, который выжигал нервные окончания. — Твою мать... — прохрипел он через силу, стискивая зубы до крошева, пока на губах не выступила кровь. На другом конце небольшого мата Тодороки Шото едва удержался на ногах, пошатнувшись и оперевшись левой рукой о гранитный валун. Его правое плечо полыхало золотом, но эта вспышка сопровождалась такой жуткой судорогой, словно его старый шрам от ожога разрывали живьём, слой за слоем. Внутренний пожар Шото столкнулся с ледяным, глухим покоем ночи Кацуки, и это дикое сопротивление двух стихий вызвало настоящий ментальный шок. Они не увидели самих рисунков через ткань, но это яркое, неоновое и золотое свечение, пробивающееся сквозь одежду, выдало их секрет с потрохами перед всем классом. Весь зал Гамма в одно мгновение замер. Шумы стихли. Айзава, мгновенно оценив критическую ситуацию по их позам и свечению, резко, пронзительно свистнул в судейский свисток: — Бакуго, Тодороки! В медпункт, живо. Оба. Тренировка для всех остальных окончена. Но до медпункта они, разумеется, так и не дошли. Они сбежали, проигнорировав прямой приказ куратора. Бакуго физически, на уровне животных инстинктов не мог находиться в замкнутом пространстве четырёх стен, пахнущих хлоркой и лекарствами, пока его левое плечо продолжало тупо, изнывающе болеть, требуя немедленного признания правды. Ему нужен был воздух. Много воздуха. Кацуки практически взлетел на заброшенную смотровую площадку, расположенную на крыше технического блока за общежитиями. Здесь, на приличной высоте, надрывный, холодный осенний ветер безжалостно рвал полы его расстёгнутой куртки. Из его личных беспроводных наушников, которые теперь сиротливо висели на шее, вырывались грязные, ломаные гитарные аккорды. Эта музыка идеально попадала в такт его бешено колотящемуся сердцу — песня про удушье, дым и чувства, которые проще выкурить, чем признать. Cigarettes and feelings, burning through the ceiling I can't light another spark without you... (Сигареты и чувства, прожигающие потолок, Я не могу зажечь больше ни одной искры без тебя...) Тяжёлые, неровные шаги позади заставили его резко обернуться, сжав кулаки. Из темноты дверного проема на бетонную крышу вышел Тодороки. На нём была простая свободная футболка, из-под воротника которой на правом плече всё ещё пробивалось тускнеющее, но агрессивное золотое свечение. На левом плече Бакуго в ответ на его появление мгновенно, с новой силой запульсировал синий неон. Метки продолжали яростно резонировать в пространстве, буквально притягивая их тела друг к другу, несмотря на весь их внутренний страх и гордость. Плейлист в наушниках Бакуго, словно подчиняясь внешнему контролю связи, резко переключился. Тяжёлый рок сменился взрывным, отчаянным и надрывным мотивом. Громкий, хриплый голос певца заполнил всё пространство между ними, смешиваясь со свистом ветра: I wanna be king in your story, babe I wanna be king in your team... 'Cause you got that power over me... (Я хочу быть королем в твоей истории, детка, Я хочу быть королем в твоей команде... Потому что у тебя есть эта сила надо мной...) — Это ты, — голос Бакуго сорвался на глухой, опасный рык, но в этом звуке больше не было прежней, привычной ненависти — только слепая, паническая защита своего эго и странное, болезненное притяжение. — Твое чертово солнце. Это ты все эти годы выжигал мою ночь? Это из-за тебя я просыпался в холодном поту?! Шото остановился ровно в трёх шагах от него, тяжело вздыхая. Под яростные аккорды бьющей из наушников песни он медленно, дрожащими пальцами ухватился за край своей футболки и потянул её вниз, полностью обнажая плечо. Палящее, безумное солнце на его коже дрожало и пульсировало, словно живое сердце. Глаза Шото, обычно такие холодные, сейчас горели непривычным, лихорадочным блеском, в котором читалось отчаяние напополам с робкой надеждой. — Я не знал, Кацуки, — тихо, с невыносимой, копившейся годами горечью произнес Шото, глядя прямо в алые глаза напротив. — Моя татуировка... она должна была быть доброй. Когда я был маленьким, до того, как отец начал меня ломать на куски, это было мягкое, согревающее утро. Старатель превратил его в карающий костёр. Он выжег мою нежность. Я думал, что я проклят на вечное одиночество. И мне... мне действительно жаль, что это чудовище на моей коже причиняло тебе боль все эти годы. Everything I hold dear resides in those eyes... (Все, что мне дорого, живет в этих глазах...) Бакуго смотрел на Шото, и внутри него с грохотом рушился годами выстраиваемый образ высокомерного, идеального принца, у которого всё всегда под контролем. Кацуки видел перед собой не соперника, а такого же сломленного, израненного парня, который точно так же, как и он, задыхался под тяжестью своей судьбы. В этот момент в его мыслях фоном зазвучала тихая, болезненная акустическая меланхолия: We never dated, but you broke my heart And I'm so tired of being apart... (Мы никогда не встречались, но ты разбил мне сердце, И я так устал быть порознь...) Кацуки вдруг осознал всю глубину их нелепой ситуации. Они ведь никогда не были близки. Они никогда не встречались, никогда не разговаривали по душам, постоянно лаялись в коридорах, как дикие псы. Но эта ментальная, подкожная связь ранила их сильнее любого реального расставания. Они прожили целую чужую жизнь внутри этих чернил, оставаясь чужими в реальности. Но прямо сейчас, глядя на то, как дрожат плечи Шото от холода и боли, Бакуго почувствовал, как внутри него просыпается что-то совершенно новое — яростное, защитное и отчаянно нежное. Связь была наконец-то раскрыта, названа по именам, признана обоими. И в ту же секунду магия соулмейтов, уставшая от их многолетнего, идиотского сопротивления, активировала необратимый триггер. Ловушка захлопнулась. Хотят они того или нет, скрытые под масками настоящие личности начали насильно, ломая кости и гордость, прорываться наружу, смешиваясь с чистой, первобытной романтикой их душ. Это не было сказочным, слащавым превращением, где персонажи по щелчку пальцев внезапно стали шёлковыми, мягкими и побежали обниматься. Это было жесткое, болезненное проявление их истинной сути, которая прорывалась сквозь их реальные, каноничные и упрямые характеры, ломая привычные защитные блоки, но обнажая ту глубокую, скрытую привязанность, которую они так долго отрицали. Бакуго первым почувствовал, как его привычная, спасительная ярость, готовая в любую секунду выплеснуться защитным матерным криком, оскорблениями и оглушительными взрывами, вдруг наткнулась на глухую, вязкую и абсолютную стену. Он открыто хватал ртом холодный воздух, отчаянно пытаясь выплюнуть в лицо Тодороки привычное, злое «Ублюдок! Пошёл вон!», но вместо этого его накрыло тяжёлое, пугающее и монолитное спокойствие ночного мегаполиса. Оглушительный звон в ушах и гул взрывов, преследовавший его с самого детства, стих за долю секунды, оставив звенящую пустоту. Кацуки не стал мягким или послушным — он стал холодным, собранным и пугающе сосредоточенным. Его плечи медленно опустились, дыхание выровнялось, а взгляд алых глаз стал глубоким, гипнотическим и невероятно внимательным. Его луна полностью за брала внутренний хаос, оставив чистую, концентрированную силу и... уязвимость. Кацуки посмотрел на Шото, и в его глазах больше не было злости — только бесконечная, глубокая, как сама ночь, глубина, в которой отражалось только одно солнце. С Тодороки в это же мгновение происводито нечто абсолютно обратное. Его вечная, отстранённая полумаска безразличия, которой он годами прикрывался от внешнего мира как ледяным щитом, пошла глубокими, неровными трещинами и с грохотом осыпалась. Под воздействием резонирующего, освобождённого солнца его разноцветные глаза дико распахнулись, наливаясь ярким, штормовым блеском. Из него хлынула не слащавая, фальшивая доброта, а бурная, страстная, безумно упрямая и требовательная эмоциональность, которую из него так долго и жестоко выбивали. Лед на его правой стороне под воздействием внутреннего тепла начал стремительно таять, превращаясь в густой пар и горячую воду, стекающую по форме. Шото сделал резкий, размашистый шаг вперед, его дыхание стало обжигающим, прерывистым. Та самая глубокая детская потребность заботиться, защищать и удерживать своего соулмейта, которую Старатель всегда клеймил как позорную слабость, прорвалась наружу в виде яростной, непреклонной и собственнической решимости. Шото не стал плакать — он упрямо, по-тодороковски жестко шагнул вплотную к Бакуго, полностью сокращая всё разделяющее их пространство. Он резко, с силой ухватился ладонями за плечи Кацуки, пальцами впиваясь в его кожу, словно боялся, что тот исчезнет, растворится в тумане. Send your love down to me 'Cause you got that power over me... (Ниспошли мне свою любовь, Потому что у тебя есть эта сила надо мной...) Бакуго, запертый внутри своей новой, ледяной и абсолютной тишины, даже не шелохнулся, чтобы оттолкнуть его или ударить. Вместо этого его руки действовали сами, подчиняясь подсознательному, древнему зову. Он жестко, уверенно и невероятно крепко перехватил Тодороки поперек талии своей мощной рукой, намертво прижимая парня к своему телу, утыкаясь носом в его жесткие двухцветные волосы. Вторая ладонь медленно, почти благоговейно поднялась вверх, ложась на затылок Шото, пальцы зарылись в пряди, удерживая его так близко, что между ними не осталось даже воздуха. В ту же секунду наказывающая боль от неприятия меток полностью исчезла, уступая место оглушительному, удушающему физическому облегчению и чистой, концентрированной нежности. Свет под их кожей из резкого стал мягким, глубоким и перетекающим. Золотые, горячие лучи солнца Шото ворвались в темные ночные высотки Кацуки, согревая его вечное, леденящее одиночество и прогоняя страх остаться одному. А глубокие, прохладные сумерки ночи Бакуго легли плотным слоем поверх уродливого шрама Тодороки, наконец-то полностью затушив тот палящий, мучительный и ядовитый жар. Шото шумно вздохнул, расслабляясь в этих руках, и его лоб уткнулся в плечо Бакуго. Кацуки чувствовал, как бешено бьется сердце Шото о его собственную грудную клетку, и этот синхронный ритм был прекраснее любой музыки. Они стояли на продуваемой всеми ветрами крыше под холодным дождем — два упрямых, гордых и изломанных подростка, чья истинная, скрытая от всех романтика душ силой соединилась в один идеальный, чувственный баланс. На следующий день, когда начались обычные учебные будни, в академии Юэй никто так и не увидел сопливых сцен, публичных признаний или демонстративных объятий в коридорах. Бакуго и Тодороки остались абсолютно верны своим сложным, тяжелым характерам, но их внутренняя динамика, манера общения и взгляды изменились навсегда, заставив весь класс 1-А наблюдать за ними с тихим, благоговейным шоком. Теперь между ними вибрировала осязаемая, плотная романтика, скрытая от посторонних глаз, но абсолютно очевидная для них двоих. В их внутреннем мире теперь звучал совсем другой, глубокий и чувственный мотив: The fire in my stomach, it's a structural flaw I tear at the plaster, I scratch at the wall But you're the only one who makes me feel alive... (Огонь в моем животе — это структурный недостаток, Я сдираю штукатурку, я царапаю стены, Но ты единственный, кто заставляет меня чувствовать себя живым...) Бакуго Кацуки по-прежнему с грохотом швырял свой тяжелый портфель на парту, по-прежнему хмурил светлые брови и сидел, уставившись в окно с самым недовольным видом на свете. Но он больше не тратил свою драгоценную энергию на пустые, истеричные крики или бессмысленные угрозы. Из его поведения полностью исчезла суета. В его движениях, походке и голосе появилось опасное, монолитное и холодное величие покойной ночи. На практических занятиях на полигонах его взрывы стали другими — они потеряли свою прежнюю хаотичную, оглушительную ярость, став тихими, идеально расчетливыми, точечными. Теперь его разрушительной причудой управлял абсолютный внутренний покой. Но самое удивительное было в другом: теперь, прежде чем начать атаку, Бакуго всегда бросал короткий, мимолетный взгляд на Шото. И в этом взгляде было столько собственнической, непоколебимой уверенности и скрытой нежности, что у Мидории перехватывало дыхание от осознания масштаба их связи. Тодороки Шото тоже не превратился в слабого, покладистого добряка, готового со всеми соглашаться. Но его ледяная, непробиваемая стена безразличия рухнула окончательно. Он стал открыто, твердо и порой излишне резко высказывать свое мнение прямо в лицо учителям и одноклассникам, в его голосе появилась горячая, страстная и упрямая уверенность в собственной правоте. Его причуда пламени больше ни единой деталью не напоминала удушающий, карающий огонь Старателя — теперь это полыхание было ярким, чистым, защищающим и согревающим тех, кто был ему по-настоящему дорог. Его солнце вернуло себе законное право быть нежным, но эта нежность теперь была направлена на защиту одного конкретного человека. Каждый раз, когда Бакуго садился за свой стол, Шото незаметно проходил мимо, и его пальцы на долю секунды задевали край стола Кацуки. Это было едва заметное, тайное прикосновение, понятное только им двоим, но оно заставляло метку Бакуго под рубашкой приятно покалывать от тепла. В раздевалке после изнурительных тренировок они больше не пытались судорожно прятать свои руки под полотенцами или одеждой. На левом плече Бакуго, прямо поверх черных ночных высоток мегаполиса, теперь вечно, мягко сиял золотистый, рассветный узор Шото — живое чернильное свидетельство того, что его внутреннюю темноту наконец-то приняли, согрели и полюбили. А на правом плече Тодороки, аккурат поверх старого багрового ожога, бушующее солнце окончательно успокоилось, укрытое глубокими, прохладными сумерками и яркими неоновыми звездами Кацуки. Это была надежная чернильная броня, защищающая его от любого внешнего пожара. Они столкнулись в узком проходе между металлическими шкафчиками, когда все остальные ребята уже ушли вперед. Бакуго замер, преграждая Шото путь. Он не кричал и не злился. Он просто сделал шаг вперед, загоняя Тодороки в угол между шкафчиками, и протянул руку. Его грубые, покрытые мозолями от взрывов пальцы медленно, невероятно нежно легли на здоровую щеку Шото, а большой палец очертил линию его губ. — Не смей больше прятаться от меня, половинчатый, — тихо, почти шепотом произнес Бакуго, и в его голосе была такая глубинная, искренняя романтика, от которой по коже Шото побежали мурашки. — Твое солнце принадлежит моей ночи. Хватит испытывать мое терпение. — Я и не прячусь, Кацуки, — тихо ответил Шото, открывая глаза, в которых отражалось абсолютное, безграничное доверие. — Я здесь. И я никуда не уйду. Метки на их телах в ту же секунду отозвались глубоким, комфортным и сильным теплом, пустив по коже едва заметные золотисто-синие искры. Они не собирались меняться ради этого мира, не собирались становиться проще или удобнее для окружающих. Они оставались все теми же сложными, гордыми и опасными героями. Но древняя магия соулмейтов вернула им их настоящие, исцеленные от старых ран личности, сделав их Солнцем и Луной, которые наконец-то нашли свое идеальное, вечное и самое романтичное затмение. Зимний полигон Юэй встретил их колючей снежной крупой и пронизывающим ветром, который мгновенно превращал дыхание в густой белый пар. До конца полугодия класса 3-А оставались считанные недели. Совместные боевые учения против роботов поддержки Эктоплазма требовали максимальной концентрации, но Бакуго Кацуки это только заводило. С годами он заметно изменился — вытянулся, стал намного выше, а его плечи раздались вширь, став массивными, тяжелыми и литыми. Вся его фигура теперь дышала сокрушительной силой профессионального бойца, готового сокрушить любого на пути к первому месту. Кацуки стоял на обледенелой бетонной плите, затягивая крепления на своих налокотниках-гренадерах. Его неизменно яростный, колючий взгляд алых глаз из-под взъерошенных, вечно растрепанных блондинистых волос сканировал горизонт. Из наушника, который он теперь принципиально не убирал в чехол, глухо доносился грязный, гитарный ритм: Cigarettes and feelings, burning through the ceiling... I can't light another spark without you... (Сигареты и чувства, прожигающие потолок...) (Я не могу зажечь больше ни одной искры без тебя...) Рядом, почти касаясь его руки своим левым боком, замер Тодороки. Шото тоже изменился, окончательно растеряв подростковую угловатость. Его красно-белые волосы теперь были заметно длиннее, небрежными, мягкими прядями падая на лицо и частично скрывая сложный, рельефный силиконовый шрам, оставшийся от ожога на левой стороне. Тонкие, породистые черты лица и эта вечная, спокойная отстраненность делали его похожим на дорогую статую, если бы не живой, штормовой блеск разноцветных глаз. — Эй, половинчатый, — Бакуго не повернул головы. — Не отставай. Твое чертово солнце сегодня коптит сильнее обычного. Из-за тебя у меня левая рука зудит так, словно я её в духовку засунул. Шото слегка повёл правым плечом, и сквозь плотную ткань зимнего костюма на мгновение пробился глубокий сине-голубой неоновый отсвет — звезды Кацуки активировали свою защитную прохладу, гася излишний жар. — Это не я, Кацуки, — спокойно, но с той самой новой, твердой упрямством в голосе ответил Тодороки. — Тебе просто нравится этот контраст. Бакуго лишь раздраженно фыркнул, но искры на его правых пальцах вспыхнули ярче. Его массивная, широкая фигура словно невзначай заслонила Шото от резкого порыва ледяного ветра, и в этом тяжелом, скрытом за привычным ворчанием жесте было столько собственнической, грубой романтики, что у Тодороки невольно потеплело в груди. Он лениво поправил перехваченные резинкой на затылке красно-белые пряди, пряча улыбку в высокий воротник куртки. От него пахло дорогим парфюмом с нотами сандала и тем самым сухим, чистым теплом, которое когда-то казалось Кацуки проклятием, а теперь стало единственным спасением. Ближе к весне границы их уединения сузились до размеров одной-единственной комнаты на этаже парней. В комнате Кацуки было темно, шторы из плотной ткани полностью блокировали блеклый свет уличных фонарей общежития. Бакуго сидел на полу, глубоко откинувшись спиной на дверцу своего шкафа. Его мощное тело третьекурсника, ставшее заметно шире и крупнее в плечах, заполняло пространство угла. Под его черной свободной толстовкой угадывался тяжелый рельеф мышц, а на левой руке, полностью скрытая длинным рукавом, пульсировала тихая, умиротворенная ночь. Он лениво прокручивал на телефоне плейлист, и его яростный взгляд был расслабленно опущен в экран. На его коленях привычно и уютно покоилась голова Шото. Тодороки лежал прямо на ковре, вытянувшись во весь рост, растеряв всю свою каноничную настороженность. Его длинные красно-белые волосы были распущены и мягким шелком рассыпались по спортивным штанам Кацуки. На носу Шото покоились тонкие серебряные очки для чтения — они придали его повзрослевшему образу со сложным силиконовым шрамом на щеке удивительно строгий, интимный и чертовски привлекательный вид. В тишине комнаты из динамика телефона Бакуго глухо, создавая плотный подкожный коридор, зазвучала акустическая меланхолия: We never dated, but you broke my heart And I'm so tired of being apart... (Мы никогда не встречались, но ты разбил мне сердце, И я так устал быть порознь...) Кацуки медленно опустил руку, и его большая, покрытая жесткими мозолями от взрывов ладонь с силой, но невероятно бережно зарылась в красно-белые пряди Тодороки, мягко поглаживая его по затылку. Под пальцами Бакуго ощущал, как правое плечо Шото, едва скрытое домашней майкой, согревает его собственное тело чистым, ласковым рассветом. Плейлист переключился на тягучий, пропитанный виниловой эстетикой мотив: She's smoking Cherry, looking so fine Burning the bridges, crossing the line... (Она курит «Черри», выглядит так круто, Сжигает мосты, переходит черту...) — Ты стал слишком много молчать, Кацуки, — негромко произнес Шото, переворачивая страницу книги, которую держал в руках, и слегка поправил очки тонкими пальцами. Он поднял свои разноцветные глаза, глядя на Бакуго снизу вверх. За стеклами очков его взгляд блеснул мягким, глубоким золотом, а на губах появилась едва заметная улыбка «тихого счастья», предназначенная только для одного вспыльчивого ублюдка. — Заткнись, половинчатый, — без капли прежней злости, тихо ответил Бакуго, и его пальцы переместились на щеку Тодороки, аккуратно очерчивая рваные контуры шрама вокруг левого глаза. — Моя ночь просто слушает твое солнце. Радуйся, что я не вышвырнул тебя отсюда. Шото лениво отложил книгу в сторону, снял очки, аккуратно складывая их на пол, и повернулся на бок, утыкаясь лицом прямо в живот Бакуго, обвивая руками его крепкую талию. Здесь, в четырех стенах этой темной комнаты, скрытые от посторонних глаз, они окончательно переписали все свои прошлые обиды, превращая уединение в свой самый надежный, осязаемый рай. Финальные учения года застали их в разрушенном искусственном ландшафте «Зоны Бедствий». Пространство было узким, воздух дышал сыростью, гарью и тяжелым озоном от взрывов. Победа над тремя профессиональными клонами Эктоплазма была абсолютной и молниеносной. Они приземлились на обломки бетона спина к спине. Тяжело дыша, они оба чувствовали, как их метки под разорванными геройскими костюмами вибрируют от избытка энергии. Из портативной колонки, оставленной кем-то на пункте наблюдения, доносился плотный, неоновый и чувственный ритм: Well, girl, close your eyes, welcome to paradise It's just you and me tonight... (Что ж, девочка, закрой глаза, добро пожаловать в рай, Сегодня только ты и я...) Шото медленно обернулся, глядя на Бакуго через плечо. Его длинные красно-белые волосы полностью растрепались от ветра, пара мокрых прядей прилипла к силиконовому шраму на левой щеке, а разноцветные глаза горели безумной, глубокой и требовательной страстью. Бакуго повернулся к нему всем своим массивным, широким корпусом. Его отросшие блондинистые волосы закрывали лоб, но яростный взгляд алых глаз на секунду смягчился, когда он увидел перед собой своего невыносимо красивого соулмейта. Кацуки сделал последний шаг, полностью уничтожая расстояние между ними. Его правая рука, огромная, горячая и надежная, легла на затылок Шото, пальцы грубовато, но с безумной нежностью зарылись в длинные красно-белые пряди, срывая резинку и фиксируя его на месте. Вторая ладонь властно опустилась на талию Тодороки, притягивая его к себе так сильно, что их тела столкнулись грудью, а под тканью формы вспыхнуло единое, ослепительное сине-золотое сияние меток. И Бакуго поцеловал его. Из открытого окна судейской рубки вдалеке доносился старый, драйвовый трек: I need to know now, know now... Can you love me again? (Мне нужно знать сейчас, знать сейчас...) (Сможешь ли ты полюбить меня снова?) Это был поцелуй, в который они вложили все годы своего молчания, гордости и боли. Жесткий, глубокий, собственнический, но в то же время невероятно чувственный и отчаянный. Кацуки полностью вел в этом танце, его губы настойчиво, требовательно сминали губы Шото, заставляя того тихо, хрипло стонать прямо ему в рот. Шото отвечал с той же яростной страстью, его руки взлетели вверх, обнимая Бакуго за его широкие, массивные плечи, пальцы судорожно сжимали плотную ткань. Они плавили лед и тушили пожары друг друга, полностью растворяясь в этом брутальном, но чистом экстазе. В этот момент, под аккорды бьющей из динамиков музыки, в голове Бакуго эхом отозвались слова, ставшие их абсолютной реальностью: I'm a pretty boy, I'm a pretty boy living in Tokyo And I will be your savior, I will be your home... (Я симпатичный парень, живущий в Токио, И я буду твоим спасителем, я буду твоим домом...) Когда они наконец отстранились друг от друга на миллиметр, их дыхание было тяжелым, а припухшие губы — влажными. Бакуго прижался своим лбом ко лбу Шото, тяжело дыша и не думая выпускать его из своих крепких объятий. — Ты мой дом, половинчатый, — тихо, но с абсолютной, непоколебимой уверенностью произнес Кацуки, и его большой палец бережно, почти благоговейно очертил контур силиконового шрама на лице Шото. — Мой личный, чертов рай. Шото счастливо, открыто улыбнулся, полностью расслабляясь в этих руках и утыкаясь носом в шею Кацуки. Два сильнейших героя нового поколения обрели свое нерушимое, вечное и самое романтичное затмение, где дневной рассвет навсегда слился с ночным взрывом. Рейтинги Профессиональных Героев всегда были заполнены шумом, вспышками фотокамер и бесконечным соперничеством, но на самой вершине этого Олимпа уже два года царил абсолютный, нерушимый баланс. Токио больше не боялся ночных катастроф. Жители столицы знали: если небо над мегаполисом затягивалось плотными, прохладными сумерками, а на крышах высоток мелькала массивная, широкая фигура в темном кастомном плаще — это шел на патруль Динамит. Бакуго Кацуки стал монументальной силой. Его светлые волосы, ставшие чуть длиннее, теперь были небрежно зачесаны назад, открывая уверенный, глубокий взгляд алых глаз. В его движениях больше не осталось подростковой суеты, только тяжелая, литая грация человека, который заправляет этой ночью. А когда мегаполису требовалось спасение, защиту обеспечивало чистое, обжигающее солнце. Шото — теперь его знали именно под этим именем — полностью переписал стандарты геройской эстетики. Его длинные красно-белые волосы, которые он больше никогда не собирал на официальных мероприятиях, мягкими прядями обрамляли породистое лицо, делая акцент на сложном силиконовом шраме. Он носил очки с тонкими серебряными дужками даже во время интервью, и этот строгий, взрослый образ в сочетании с его невероятной, страстной силой пламени заставлял репортеров замирать от восхищения. Их официальное агентство занимало верхние этажи одного из самых высоких небоскребов в центре Токио. Огромные панорамные окна выходили на залив, в котором отражались неоновые огни. Поздней ночью, когда последние отчеты были сданы, а рации тактической связи наконец затихли, в их общем кабинете гас верхний свет. Бакуго сидел в глубоком кожаном кресле у окна, лениво крутя в пальцах незажженную сигарету. Шото подошел со спины, мягко опустив руки на его широкие, массивные плечи. Под тонкой тканью их домашней одежды чернильные метки соулмейтов — мегаполис на руке Кацуки и солнце на плече Шото — мгновенно отозвались единой, комфортной и сильной пульсацией. Кацуки перехватил ладонь Шото, прижимаясь губами к его пальцам, и потянул парня на себя, заставляя сесть к нему на колени. Шото уткнулся носом в его шею, вдыхая родной запах пороха и дорогого парфюма. — Смотри, — тихо произнес Шото, указывая на горизонт, где над океаном медленно занималась тонкая, золотистая полоса рассвета. — Твоя ночь уходит, Кацуки. Бакуго низко усмехнулся, крепче обнимая своего соулмейта за талию и зарываясь пальцами в его длинные двухцветные пряди. — Твое солнце просто сменяет меня на посту, половинчатый, — приглушенно ответил Кацуки, и его губы коснулись силиконового шрама на щеке Шото с той самой брутальной, но абсолютной нежностью, которая принадлежала только ему. — Мы держим этот чертов город вместе. И так будет всегда. Они замерли у окна, встречая новый день Токио — два величайших героя, которые смогли растопить лед, потушить карающие пожары и превратить свои израненные души в один идеальный, вечный рай.