Наивность

У ворот общежития царил хаос. Ученики 1-А таскали коробки, спорили, кто займет лучшие комнаты, и изнывали от жары. Кацуки, работая на чистом адреналине и нежелании проигрывать даже в скорости разгрузки, закинул свои последние вещи в комнату за рекордно короткое время. Его цель была ясна. Как только последняя коробка с надписью «Бакуго» коснулась пола, он развернулся и быстрым шагом направился обратно к грузовику. — Эй, Бакуго, ты куда так несешься? — крикнул Каминари, вытирая пот со лба. — Помоги нам с диваном! — Сами справитесь, придурки, — бросил Кацуки, даже не оборачиваясь. Его голос был твердым, но в нем уже не было той привычной ядовитой злости. Он нашел её у самого края парковки. Мими, надув губы от усердия, пыталась поднять коробку, которая была чуть ли не больше её самой. Из-за её миниатюрного роста казалось, что картонный ящик просто решил самостоятельно прогуляться. — Фува, поставь это на землю, — раздался спокойный, хрипловатый голос прямо над её ухом. Она обернулась и просияла. — Кацу! Ты уже всё? Ты такой быстрый, настоящий герой! — она восторженно захлопала ресницами, всё еще удерживая тяжелую коробку. — А я вот решила, что справлюсь сама. Все так заняты, я не хотела никого отвлекать своими бантиками и занавесками. Бакуго молча подошел вплотную. Его рука, покрытая мозолями от тренировок, мягко, но решительно легла поверх её ладоней, заставляя отпустить ношу. — Я не «все», — коротко отрезал он. — Я сказал, что помогу, значит, стой и жди. Он легко, одной рукой, перехватил тяжелый ящик, а второй притянул Мими за плечо поближе к себе, потому что мимо пробегал запыхавшийся Иида, который мог её просто не заметить. Класс 1-А, наблюдавший за этой сценой, притих. Все уже привыкли, что Кацуки позволяет ей называть себя по имени и не орет на нее, но то, как он бережно прикрывал её собой от толпы, до сих пор казалось чем-то из параллельной вселенной. — Но Кацу, — Мими засеменила за ним, пытаясь заглянуть ему в лицо, — тебе же тоже нужно отдыхать! Ты принес столько коробок... Тебе не тяжело? Кацуки остановился, посмотрел на неё сверху вниз — на её наивное, искренне обеспокоенное личико, на эти огромные голубые глаза, которые смотрели на него с обожанием. Он тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри всё тает. — Тяжело будет тебе, если ты уронишь это на свои ноги, — он свободной рукой легонько щелкнул её по носу. — Просто иди рядом и открывай двери. И не лезь к грузовику, там Деку со своими баулами, еще зашибет тебя нечаянно. — Ты такой заботливый! — Мими всплеснула руками и, не удержавшись, обхватила его свободную руку, прижимаясь к его плечу. — Мне так повезло, что мы в одном классе. Бакуго замер на секунду, чувствуя её тепло и то, как сильно бьется его собственное сердце. Он видел, как Киришима вдали показал ему большой палец, а Минета завистливо заскрипел зубами, глядя на их близость. — Да, — буркнул Кацуки, слегка отворачиваясь, чтобы скрыть выступивший румянец. — Повезло. Пошли уже, «героиня». Комната Мими в общежитии выглядела так, будто туда взорвался магазин сладостей и мягких игрушек. Повсюду были кружева, подушки в виде звезд и куча безделушек. Бакуго стоял посреди этого розового безумия с последней коробкой. Он выглядел здесь максимально неуместно — суровый, в черной майке, с взрывным характером — но при этом он методично помогал ей вешать тяжелые полки. — Кацуки, а давай вот эту полочку прибьем вон туда? — Мими указала на место над кроватью и, по привычке, подошла к нему вплотную, приобняв за талию, чтобы удобнее было показывать. — Чтобы я могла поставить туда своих коллекционных мишек! Бакуго замер, чувствуя, как её мягкое тело прижимается к его боку. Он шумно выдохнул, пытаясь сосредоточиться на молотке, а не на том, как приятно пахнут её волосы. — Если эта полка упадет тебе на голову ночью, я не буду её чинить, — проворчал он, хотя уже вовсю примерял уровень. — Не упадет! Ты же самый сильный, ты всё делаешь идеально, — Мими поднялась на цыпочки и чмокнула его в щеку в знак благодарности. Кацуки чуть не выронил инструмент. Он резко повернулся, его лицо горело. — Слышь, мелкая... не делай так, когда у меня в руках тяжелые вещи! — Почему? Тебе неприятно? — она испуганно захлопала ресницами, мгновенно становясь грустной. — Я просто хотела сказать спасибо... Увидев её щенячий взгляд, Бакуго окончательно сдался. Он положил руку ей на макушку и слегка взъерошил волосы. — Приятно, дурында. Просто... предупреждай. Или делай это, когда я не занят. Мими тут же снова просияла, а Кацуки подумал, что ради этой улыбки он готов хоть всё общежитие перекрасить в розовый. Кацуки замер, прижимая полку к стене и ожидая, пока Мими выберет идеальный угол. В полумраке её новой комнаты, заставленной коробками, она казалась такой же хрупкой, как и в тот день на полигоне. Он посмотрел на её макушку, и на мгновение шум общежития стих, сменяясь звуком ударов мяча об асфальт и запахом разогретого за день бетона. Его память, словно старая пленка, услужливо отмотала время на несколько месяцев назад — в тот вечер, когда он впервые признал вслух то, от чего так долго бежал. Момент, когда всё изменилось Это случилось на второй неделе обучения, во время полевых испытаний на полигоне «Гамма». День выдался паршивым: солнце нещадно палило, а тренировка по спасению затянулась. Бакуго был в ярости. Не на учителей, не на Деку, а на неё. На Мими Фуву, которая стояла посреди площадки и растерянно моргала, пока к ней приближался робот-имитатор. Она могла бы превратить землю под ним в зыбучие пески или сделать его металлический корпус хрупким, как яичная скорлупа. Но вместо этого она замерла, потому что увидела на плече робота маленькую ящерицу и испугалась, что её причуда навредит животному. — С дороги, идиотка! — взрывной волной Кацуки снес робота в сторону, едва не задев саму Мими. Он приземлился перед ней, тяжело дыша. Осколки металла еще летели в стороны, а он уже развернулся к ней, и его глаза полыхали настоящим огнем. — ТЫ ЧТО, СОВСЕМ ТУПАЯ?! — заорал он так, что птицы взлетели с окрестных деревьев. — Ты могла сдохнуть! Тебе дана причуда, способная расщеплять атомы, а ты стоишь и ворон считаешь?! На кой черт ты вообще здесь, если боишься палец о палец ударить?! Мими вздрогнула, отшатнувшись на шаг. Её маленькие ладошки дрожали, прижатые к груди. — Но там... там была ящерица, Бакуго-кун... — прошептала она, и её голос надломился. — Я не хотела... — Плевать мне на ящерицу! — продолжал бесноваться Бакуго, делая шаг к ней. Он злился, потому что за секунду до взрыва его сердце чуть не остановилось от страха за эту мелкую девчонку. — Ты в академии героев, а не в зоопарке! Если ты такая неженка, что не можешь защитить даже себя, то проваливай отсюда! Ты просто обуза! Слышишь?! Бесполезная, наивная обуза! Он хотел сказать: «Я испугался за тебя, не смей так больше делать». Но из его рта вылетал только яд. Мими застыла. Её нижняя губа задрожала, а огромные синие глаза начали подозрительно блестеть. Она смотрела на него так, будто он ударил её под дых. А потом... первая крупная слеза покатилась по её щеке. За ней вторая. Она не кричала в ответ, не оправдывалась. Она просто тихо, надрывно всхлипнула, закрыв лицо руками. Её маленькие плечи сотрясались от беззвучных рыданий. В этот момент в груди Кацуки что-то с грохотом рухнуло. Вся его ярость испарилась за доли секунды, оставив после себя ледяной, липкий ужас. Он смотрел на её дрожащие пальцы, на мокрые дорожки на щеках, и чувствовал себя самым последним подонком во всей Японии. «Что я наделал?» — эта мысль пронеслась в голове, заглушая всё остальное. — Эй... Фува... — его голос внезапно стал тихим, почти неузнаваемым. Он протянул руку, хотел коснуться её плеча, но тут же отдернул, испугавшись, что его прикосновение сделает только хуже. — Ну... ты чего... Слышишь, прекращай. Мими только сильнее сжалась, пытаясь сдержать плач, и этот звук — тонкий, жалобный всхлип — ударил Бакуго сильнее, чем любой удар Всемогущего. В эту секунду он осознал две вещи. Во-первых: он ненавидит её слезы больше всего на свете. Во-вторых: он влюблен в неё так сильно, что готов вырвать собственное сердце, лишь бы она снова улыбнулась. Это было не просто симпатия. Это было тотальное, сокрушительное поражение. Он, великий Кацуки Бакуго, сдался без боя девчонке ростом в полтора метра, которая плакала из-за ящерицы. — Прости, — это слово далось ему с огромным трудом, оно застряло в горле, но он всё же выдавил его. — Слышишь? Прости меня, дурында. Я не это имел в виду. Мими чуть приоткрыла лицо, глядя на него сквозь пальцы красными от слез глазами. — П-правда? Ты не считаешь меня обузой? — Если бы считал, я бы не тратил на тебя свои нервы, — буркнул он, чувствуя, как лицо заливает густой румянец. Он сделал шаг вперед и, преодолевая собственную неловкость, неловко притянул её к себе, утыкаясь подбородком в её макушку. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю. Просто... слишком добрая для этого дерьма. Мими шмыгнула носом и, повинуясь своей тактильной натуре, тут же крепко обхватила его за талию, пряча лицо у него на груди. — Я постараюсь быть смелее, Бакуго-кун. Ради тебя. Бакуго стоял посреди полигона, обнимая плачущую девчонку, и понимал: он пропал. Окончательно и бесповоротно. Весь его мир теперь вращался вокруг этого маленького, наивного создания. И с этого дня его главной миссией стало не стать «номером один», а сделать так, чтобы эти глаза больше никогда не наполнялись слезами по его вине. После того случая на полигоне в голове Бакуго словно установили предохранитель. Каждый раз, когда он чувствовал, что ярость закипает в груди и слова «дура», «бесполезная» или «придурошная» уже готовы сорваться с губ, перед глазами всплывало её заплаканное лицо. Те мелкие, дрожащие плечи и тихий всхлип стали для него страшнее любого злодея из Лиги. Это было чертовски утомительно. — Фува, ну сколько можно?! — Кацуки замер, едва не договорив фразу. Они сидели в общей библиотеке. Мими в очередной раз запуталась в формулах по химии, и её учебник был весь изрисован маленькими котиками в тех местах, где должны были быть расчеты. — Что, Кацу? — она подняла на него свой ясный, доверчивый взгляд. — Я опять что-то не так сделала? Бакуго чувствовал, как внутри всё клокочет. На языке вертелось классическое: «Ты совсем тупая? Это же элементарно, даже Деку бы понял!». Но он увидел, как она чуть заметно сжалась, ожидая его обычного ора. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Глубокий вдох. Медленный выдох. — Просто... — он заставил свой голос звучать тише, хотя это далось ему с трудом. — Просто ты перепутала валентность, мелкая. Смотри сюда, внимательно. Мими моргнула, явно удивленная тем, что на неё не посыпались искры. Она придвинулась ближе, снова нарушая все границы личного пространства. Её мягкое плечо прижалось к его плечу, а рука по привычке легла на его предплечье, просто чтобы чувствовать его рядом. — Ой, и правда... Спасибо, что не ругаешься, Кацу. Ты сегодня такой спокойный. «Спокойный, ага, как же», — подумал он, чувствуя, как от её близости пульс учащается до максимума. На самом деле, это была стратегия. Он начал замечать, что стоит ему хотя бы немного понизить тон, как Мими расцветала. Она не закрывалась, не пугалась, а наоборот — становилась еще более открытой и ласковой. И это было его слабостью. Как-то раз, когда Каминари в очередной раз подшутил над ним, Бакуго взорвался по привычке. Он орал так, что стены дрожали, и случайно задел Мими, которая просто стояла рядом. — Да закрой ты пасть, Фува, не до тебя сейчас! — рявкнул он, даже не глядя на неё. Мими замолчала мгновенно. Она не заплакала в тот раз, но её взгляд... Он стал таким потухшим. Она просто тихо отошла в сторону, опустив голову, и больше не пыталась его обнять в тот вечер. Для Кацуки это стало персональным адом. Весь вечер он не мог найти себе места. Внутри всё зудело от желания подойти и извиниться, но гордость мешала. В итоге он полночи проворочался в кровати, проклиная свой длинный язык. На следующее утро он подкараулил её у входа. — Мими, — он преградил ей путь, смотря куда-то в сторону. — Насчет вчерашнего. Я... я не на тебя орал. Просто этот Пикачу дебил вывел меня. Поняла? Мими подняла на него глаза, и в них снова зажглись те самые искорки. — Значит, ты на меня не сердишься? — Нет, черт возьми! — он не выдержал и легонько притянул её к себе за локоть. — Просто... не обращай внимания, когда я гавкаю. И не смей из-за этого расстраиваться, ясно? Я не хочу видеть твою кислую мину. Он старался звучать грубо, но Мими знала правду. Она видела, как он затихает, когда она подходит. Как он подбирает слова, заменяя обидные ругательства на ворчливое «мелкая» или «дурында», в которые он вкладывал больше нежности, чем кто-либо другой — в признания в любви. Бакуго осознал: он готов перекроить себя, лишь бы эта наивная девочка никогда не знала, каково это — быть целью его настоящего гнева. Он стал её персональным щитом, даже от самого себя. И это «сдерживание взрывов» стало самой важной тренировкой в его жизни. Попытки Небо над школьным кортом окрасилось в густой оранжевый цвет. Баскетбольный мяч с глухим стуком ударился об асфальт и откатился к сетчатому забору. Кацуки тяжело дышал, оперевшись руками о колени. Майка прилипла к спине, а в горле пересохло, но это была приятная усталость. Киришима и Каминари развалились прямо на покрытии корта неподалеку, жадно прихлебывая воду из бутылок. — Фух, Бакуго, ты сегодня просто зверь, — выдохнул Каминари, вытирая лицо краем футболки. — Чуть руку мне не оторвал на блоке. — Не ной, Пикачу, — бросил Кацуки, выпрямляясь и делая глоток воды. — Просто ты медленный, как улитка под кайфом. Наступила недолгая тишина. Вечерний воздух был теплым и спокойным. Киришима, глядя на заходящее солнце, вдруг негромко произнес: — Слушайте, а вы видели сегодня Фуву в столовой? Она опять пыталась накормить того бродячего кота своим обедом. Она такая... ну, реально милая. Добрая до невозможности. Иногда кажется, что она вообще не из нашего мира. — О да, — подхватил Денки, закинув руки за голову. — Она сегодня подошла ко мне и совершенно серьезно спросила, не больно ли мне, когда я использую причуду, и не нужно ли мне «волшебное поглаживание», чтобы статика ушла. Я чуть не расплакался от того, какая она открытая. Бакуго молчал. При упоминании её имени в груди привычно потеплело, но он лишь сильнее сжал бутылку, уставившись на свои кроссовки. — Слышь, Бакубро, — Киришима прищурился, внимательно наблюдая за другом. — А ты когда собираешься признаться ей? Кацуки едва не поперхнулся водой. Он резко повернул голову, и его глаза опасно сузились. — В смысле — признаться? Вы че, перегрелись на солнце оба? Каминари прыснул, толкнув Киришиму локтем. — Да ладно тебе, бро! Мы же не слепые. Ты на неё смотришь так, будто она — единственный человек на планете, которого ты не хочешь взорвать. Ты даже орать перестал в её присутствии! Весь класс уже ставки ставит, когда ты сломаешься. Бакуго почувствовал, как жар приливает к лицу — и на этот раз не от бега. Он хотел было выдать свою коронную тираду про то, куда им стоит засунуть свои догадки, но слова застряли в горле. Он просто шумно выдохнул и сел на асфальт рядом с ними, глядя на закат. — Не знаю я, — буркнул он, и этот тон — тихий и неуверенный — был настолько непривычен для него, что парни переглянулись. — Она... она же наивная, как пятилетний ребенок. Она даже слова интим боится. Если я ей скажу, что она мне нравится, она просто улыбнется, обнимет меня и скажет: «Ты мне тоже очень нравишься, Кацу! Ты мой лучший друг!». Бакуго раздраженно дернул ворот спортивки и, понизив голос до едва слышного рычания, добавил: — Я на прошлой неделе притащил ей гребаную сто одну розу. Еле нашел их в этом районе, все руки исцарапал, пока тащил этот веник в общагу. Думал, ну уж это-то невозможно понять двояко, да? Даже Деку бы догадался! — И что она? — Каминари подался вперед, едва сдерживая смех. — Неужели не оценила? Бакуго закрыл лицо ладонью и издал звук, похожий на стон раненого зверя. — Оценила, блять... Она просияла так, что я чуть не ослеп, обняла этот букет и выдала: «Кацу, ты такой заботливый! Ты запомнил что я люблю цветы!» Он зло пнул камешек. — Она не поймет. Она решит, что это про дружбу. А я... я не переживу, если она сделает это свое наимилейшее лицо и всё испортит, сама того не понимая. Киришима сочувственно кивнул. Он понимал, что для такого гордого человека, как Кацуки, открыться — это высшая степень уязвимости. — Слушай, Бакуго, — Эйджиро сел ровнее и положил руку другу на плечо. — С Мими нельзя ходить вокруг да около. Она понимает только прямые действия. Твой совет — будь мужиком, но в её стиле. Покажи ей делом, что она для тебя — не просто «друг». — Ага, — добавил Каминари, на этот раз без капли стеба. — Ей не нужны твои пафосные речи. Просто продолжай быть рядом. Она тактильная до безумия. Когда наступит момент, просто не отстраняйся. И... может, попробуй сказать это другими словами? Не «я тебя люблю», а что-то, что поймет только она. Что-то, что заставит её почувствовать себя особенной. — Особенной... — повторил Бакуго под нос, глядя на то, как последние лучи солнца исчезают за горизонтом. — Да, — подтвердил Киришима. — И главное — не бойся её наивности. Она может не знать теорию, но её сердце всё чувствует правильно. Она уже к тебе привязана. Тебе просто нужно набраться терпения и... ну, не взорваться раньше времени. Кацуки ничего не ответил, но его плечи заметно расслабились. В голове крутились слова парней. Особенная. Не отстраняться. Ждать. В тот вечер, возвращаясь домой, он впервые подумал о том, что, возможно, её наивность — это не преграда, а мост. И если он хочет его перейти, ему придется научиться говорить на её языке. На языке заботы, терпения и той самой тихой нежности, которую он так тщательно прятал от всего мира, но не смог спрятать от одной маленькой черноволосой девушки. Слова Киришимы и Каминари весь вечер звенели в ушах Кацуки, как заевшая пластинка. «Будь прямым», «покажи делом», «скажи так, чтобы поняла только она». На следующий день после уроков Бакуго чувствовал себя так, будто идет на финальную битву с Всемогущим. Он перехватил Мими у выхода из академии. — Эй, Фува. Пошли, — бросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Куда, Кацу? — она удивленно моргнула, поправляя лямку рюкзака. — Кофе пить. Или что ты там обычно хлебаешь. Короче, не спорь, просто иди за мной. Они дошли до небольшого парка неподалеку от UA. Кацуки купил ей какой-то нелепый розовый напиток с горой сливок и маршмэллоу, а себе — самый крепкий черный кофе, который только нашел, чтобы хоть как-то унять внутреннюю дрожь. Они сели на скамейку под раскидистым деревом. Мими довольно посасывала через трубочку свой напиток, болтая ногами. Её колено то и дело касалось его бедра, и Кацуки чувствовал, что еще немного — и он действительно взорвется. «Сейчас или никогда», — подумал он, поставив стакан на скамейку. — Слушай, мелкая... — начал он, глядя прямо перед собой. — Помнишь, я вчера говорил, что ты не обуза? — Конечно, Кацу! Я всё-всё помню, что ты мне говоришь, — она повернулась к нему, и на её верхней губе остался след от сливок. Бакуго не выдержал. Он протянул руку и большим пальцем стер пену, задержав ладонь на её щеке чуть дольше, чем требовала ситуация. Мими не отстранилась, наоборот — она ласково прильнула к его руке, как котенок. — Фува... Ты мне... — он запнулся, сглотнул и, набрав в легкие побольше воздуха, выдал на одном дыхании: — Короче, ты мне не просто подруга. Ты мне нравишься. По-настоящему. Больше, чем кто-либо другой. Ты — особенная для меня. Поняла? Он замер, ожидая чего угодно: шока, румянца, может, даже слез радости. Мими замерла. Её глаза расширились, а потом... они наполнились такой безграничной, светлой радостью, что Кацуки на секунду показалось, что он победил. — О-о-ой, Кацу! — она бросила свой стакан на скамейку и с размаху кинулась ему на шею, обнимая так крепко, что он едва не повалился назад. — Это так мило! Ты тоже мой самый-самый лучший друг! Я так счастлива, что ты это сказал! Кацуки застыл, чувствуя, как её мягкие волосы щекочут ему нос. — Нет, подожди... Ты не поняла... — прохрипел он в её плечо. — Я не про дружбу, дурында. Я про... ну... как в фильмах, понимаешь? Мими отстранилась, всё еще удерживая руки на его плечах, и искренне наклонила голову набок. — Как в фильмах про супергероев? Где напарники доверяют друг другу свои жизни? — она просияла еще сильнее. — Тогда конечно! Я тебе тоже доверяю свою жизнь, Кацу! Ты ведь мой защитник. Я так горжусь, что мы такие близкие друзья. Настоящие родственные души! Она снова прижалась к нему, уткнувшись носом в его шею. — Я так боялась, что ты считаешь меня просто назойливой девчонкой. А теперь я знаю, что наша дружба для тебя так же важна, как и для меня! Бакуго сидел, уставившись в пустоту пустым взглядом. В ушах звенело. «Лучший друг». «Родственные души». «Важная дружба». Киришима был прав. Она не просто не поняла — она перевела его признание на свой «эльфийский» язык абсолютной невинности. Для неё «нравиться больше всех» означало лишь высшую степень дружбы, потому что ничего другого в её мире просто не существовало. Он закрыл глаза и тяжело вздохнул, нехотя приобнимая её за талию. — Да... дружба... — выдавил он, чувствуя, как внутри него умирает маленький кусочек надежды на быстрый финал. — Именно это я и имел в виду, мелкая. Он понял, что впереди его ждет очень, очень длинный путь. Если он хочет, чтобы она поняла, ему придется не просто говорить, а буквально перерисовывать её карту мира. Но глядя на то, как счастливо она улыбается, уткнувшись в его плечо, Кацуки понял: он не отступит. Даже если ему придется признаваться ей каждый день в течение следующих десяти лет. Наши дни. Комната Мими. Кацуки закончил прикручивать полку. Он обернулся и увидел, что Мими смотрит на него точно таким же взглядом, как тогда в парке. — О чем ты задумался, Кацу? У тебя такое лицо... серьезное. — Ни о чем, Мими. Просто вспомнил, какая ты бестолковая, — он легонько щелкнул её по лбу. — Эй! Я не бестолковая! — она тут же обхватила его за пояс, прижимаясь всем телом. — Я просто... очень тебя люблю! Как друга, конечно! Бакуго дернул углом губ в горько-сладкой усмешке. — Конечно, как друга. Пошли за следующей коробкой, «лучшая подруга».