Вафли

Я хочу быть слабым, сказать: вот моя уязвимая сторона, и я хочу, чтобы ты занес нож, но не знаю, чего я хочу от тебя: чтобы ты вонзил его или проявил милосердие. Я заслуживаю и того, и другого. Я хочу держать и я хочу, чтобы меня держали.

Н. Гомер

Да что в этом такого сложного!? Встать, под дуло, рассмеяться, что тебя задавила туша, — и делов-то! Сбитое, опухшее лицо Бабурина самодовольно ухмылялось еще секунду назад. Но Антон вдруг распрямился, сжал руки в кулаки. — Семён, иди нахуй, — уголок его губы нервно дрогнул перед тем, он сказал эту фразу, и Рома, внимательно следя за развитием драки, отметил в нем и этот жест: выдающий ровно достаточно, чтобы сделать выводы. Как же, наверное, сложно было позволить себе сказать это так броско и прямо, и это, наверное, первый раз. Когда тебя вообще бьют, или унижают, или дразнят. Лицо Петрова было невообразимо наглым (таким, каким не являлось сегодня в школе, спокойное и собранное). Очки, шапка давно отлетели куда-то в сугроб, белые волосы стояли торчком. Ничего от прежней примерности. Это был первый раз, когда Семёна унижали у Ромы на глазах. А, значит, унижали и Рому, как главного в их компании. А Семён стоял, жалко дрожал, не знал, как теперь быть и что делать. Знал Рома, который намерен был не дать спуску, пускай даже и за здоровяка, который сам за себя постоять не мог. Несмотря на то, что трое на одного действительно казалось несправедливым. Несмотря на то, что Петров лишь отвечал на грубость со стороны Семёна. Рома просто не мог не вступить. Не прореагировать на это. — Петров, ты здесь один день, — начал угрожающе Ромка, издалека, чтобы сразу запугать интонацией. — Не думай, что можешь в сторону моих братков че-то вякать, — и Рома в этот момент и правда отвечал своему положению «вожака» их небольшой банды: скалился, глаза потемнели, все в его виде внушало опасность. Любому, кто Пятифанова знал. Но Петров не знал, а оттого продолжил отражение атаки: — Защищать такое мудло — опускаться ниже плинтуса, если хочешь знать мое мнение, — голос был его не менее тверд, чем на посыле Семёна нахуй, невзирая на то, что Рома, на всех своих правах, выступил против него, закрывая спиной Бабурина. И, ни теряя ни мгновения, Рома плюнул ему в лицо, обесценивая сказанную фразу, возражая, возмещая оскорбление. — Ниже тебя теперь все равно никого нет, — дополнил свой плевок Рома и одним сильным движением колена ударил его в живот. Петров согнулся пополам, но, все еще, из такого положения, попытался оттолкнуть Пятифанова. Безуспешно. Рома, за такие «взбрыки», закопал его еще ниже, лицом в снег, — просто надавив на потерявшего равновесие Антона рукой. — Пойдем, пацаны. Семён, не кисни, пусть глотает снег за свой базар, — Рома махнул рукой, и они, вместе с Бяшей, направились обратно, в сторону школы. Им вслед раздалось теперь уже весьма гневное: — Правильно, Семён, «не кисни», — передразнил его Петров с убийственно сладкой интонацией, как будто Рома защищал того по совсем, совсем иной причине. Рома в такие моменты, — когда уходил в закат спиной к поверженному врагу, — всегда чувствовал себя праведно, властно, как надо, и сейчас, огревшие по этой самой спине слова показались просто палкой, дубиной, с которой со всего размаху его ударили, разрушая это победное чувство. — Че пизданул!? — Рома в ту же секунду повернулся, задетый этим передразниванием. Неужели ему было мало!? Предохранитель у Петрова слетел. Нахер тормоза отказали. Ноги сами понесли Пятифанова к нему. Тот стоял на коленях, отплевываясь от снега, стирая противный плевок с лица. И в глазах Антона действительно зародился страх, когда Рома подошел ближе и раскрыл с угнетающим щелчком нож. — Если тебе нужно объяснить здешние порядки, так я тебе объясню. Не стесняйся, — Рома приложил нож к его груди и, подумав с мгновение, разрезал куртку резким движением. Ткань разошлась, пропуская кончик ножа внутрь, но Антон не отклонил лица в сторону, не скривился, даже не моргнул, словно завороженный властным, угрожающим действием. Так впадают в транс при угрозе жизни или при этом убегают сломя голову? Рома привык, что от ножа люди начинают либо скулить, либо заискивать. Петров, почему-то, просто смотрел. Но, из его рта, все-таки, вырвалось взволнованное облачко пара, и Рома счел это за удовлетворительную реакцию: больше тот не пискнет. Пацаны наблюдали поодаль. Но удовлетворение было чересчур уж краткосрочным. Вместо должного триумфа, Рома ушел раздраженным, словно словил странный внутренний сбой.

***

И Рома зафиксировался. Потому что на следующий день он увидел Полину рядом с ним. И видел, и видел, и видел. В коридорах, на уроках, в столовой, после школы, — Антон нес чехол со скрипкой в своих руках и они удалялись ровно в сторону полининого дома. Столько… ревности. Переполняющей, кипящей, за Полинку он и нож был готов вонзить глубже. Да только Петров не боялся ножа. Это мертвое спокойствие, которого хватало, чтобы Ромка медлил вместо жесткого возмездия, напрягало. Нет, естественный страх тогда у Петрова был, но ледяная проницательность, смелость помыслить, что Рома способен остановиться — выраженная взглядом, не смиренным — стойким, — заставляла чуть ли не выть. Кто-нибудь вообще Рому так видел? Видел, что эта его импульсивность — поддается остановке, что Рома разумен, что пырнуть ножом — дело не трех, казалось бы, секунд. Давал уйти, не верещал и не трясся от страха за жизнь? Не делал из Ромы сильного. Внешне, для пацанов, все осталось таким же: Роме, его бабочке не возразили, соперник повержен. Но для Ромы перевернулось все: начиная от собственного авторитета, заканчивая простым «мне дозволено». Раньше было так. Дозволено все. Взгляд серых глаз, не выходивших из головы, притуплял, сковывал. Не запрещал, но… Куртка была зашита, — Рома видел мельком ровную строчку почти в цвет ткани, — Полина — утекала, как теплая, желанная вода, сквозь пальцы. Рома злился сам на себя гораздо больше — почему теперь он не может? Не может выбить из Антона всю смелость. Антон, в сущности, вел после инцидента себя спокойно, как будто ничего не случилось, — и только этот шрам на куртке. Там, где за слоями одежды, за грудной клеткой, бьется сердце. Петров этим своим спокойствием выносил мозг. Невозможно докопаться до человека, который не дает повода. Пусть и взгляд его, словно сквозь Ромку, пустой, проходящий мимо. В один день Рома так и вышел из себя: без повода, без даже мыслей о Полине, просто на импульсе, что это неопределенное «что-то», мятежное, возникшее в момент надреза, нужно решить. Это простой коридор школы, который еще хоть как-то защищен повседневным шумом и голосами. Бяша на ухо кричит, что без шаурмы не протянет, и Рома чуть ли не приколачивает его к стене, потому что негде щас ее достать. Петров, аккуратным шагом, появляется вместе с Полиной, такой же невесомой и ровной, подстать ему. Роме больше не нужно долго думать. Он срывается быстро, словно перегруженный, настигает его в пару шагов и хватает за ворот рубашки. Ткань неприятно сухая, в отличие от уже приевшейся в память мокрой из-за снега, дутой куртки. — Пятифанов, ты в своем уме!? — всплеснула руками Полина, попытавшаяся даже как-то придержать его. Но Рома дотащил Антона до свободного участка коридора, пока ученики, словно разом оглохшие, расступались по сторонам. Откинул вперед. Семён нервно заржал, видимо, все еще считая, что это продолжение разборок за него. Подначивая своим присутствием. — В тот раз до тебя не доперло? — оскалился Рома. Даже собственная олимпийка уже душила. Коридор становился слишком тесен для их конфликта. Антон, не заметив, задел ногой чью-то оброненную тетрадь, пока отступал назад. Рома, без ножа, почему-то казался много страшнее. Он еще не ревел, как заведенный мотор, но уже разгорался, подстегнутый, будто спичкой. — Ты хотел объяснить, но так ничего и не сделал, — спокойно ответил Антон, намекая на ромину слабость. Слабость, понятную только им обоим. Рома сделал огромное усилие воли, чтобы не метнуть удар в ту же секунду. Не избить его до красно-фиолетовых подтеков, после которых костяшки бы и сами болели. Грубая сила не пронимала Петрова, но Рома, стерпев какое-то мгновение, все равно толкнул его в плечи, откидывая еще назад. Линолеум противно запищал под ногами. Кто-то из учеников одобрительно прикрикнул. Как-то совсем отдаленно Рома узнал голос Бяши. — Еще раз с Полиной увижу, дойдем до победного, вот увидишь, — Рома обещал со всей свойственной ему дерзостью: взгляд угрожающий, изподлобья, который прокатывал со всеми. Со всеми. До того раза. «Давай. Я тебе обещаю.» Антон с несколько секунд пристально вглядывался в его лицо, будто испытывая на себе прочность этого взгляда, серьезность намерений. Затем он едва заметно склонил, поверженно, голову вниз. У кого-то на пол рухнул рюкзак. Рома обернулся на резкий звук, и это оказался портфель Полины. Она его тут же подняла и, сначала сделав несколько шагов назад, оценила происходящее с неверием в глазах. Развернулась и поспешила пробиться сквозь толпу учеников, прочь от развернувшейся сцены. Торопливый, разочарованный стук ее туфель Рома запомнит надолго: так звучит разбитый враг. Не Полина — Антон, не рискнувший возразить за дружбу с ней.