Вафли

Шум кабинета, — шорох страниц, скрип мела по доске, тихие переговоры учеников между собой, — теперь казались непривычными, странными: будто из них ушло что-то важное. Смех Полины. Она сидела тише, чем всегда, одна, упрямо смотря в тетрадь. Роме этой тишиной как по голове ударили. Это казалось нелогичным и несправедливым, — что она расстраивается из-за такого, как Петров. Из-за того, что их общение было нарушено. Рома тогда не думал, как это скажется на Полине, он просто делал, потому что его — значит его. Антон сидел где-то позади Ромки, раздельно с ней, и, что называется, «не отсвечивал». Даже подковырки Семёна, брошенная шелуха от семечек ему на тетрадь, улюлюканья на переменах не давали прежней реакции — когда Антон защищался. И Роме это, к его собственному удивлению, пришлось не по вкусу. Он не ждал, что Петров будет вести себя, как обычно, но и не ожидал полного отстранения: ровного движения рук, идеально отвернутой головы, терпеливости. Было аж тошно. Рома не понимал, что с ним сделал. В этом точно не было ни покорности, ни искреннего соблюдения «уговора» — Рома как-то узнавал это нервное движение уголка его губ — единственное, что выдавало Антона. Это была тщательно замаскированная неприязнь, сдержанная злость, — но, все же, к Полине тот не подходил. Семёну и вовсе позволял все, что бы тот ни творил. Как будто Петров исчез, затих в этой странной школьной жизни, так и не успев в нее вступить. Выпал из общего движения, снося все, что бы ни происходило. Рома, бывало, пару раз толкал его в плечо, — на выходе из класса или в раздевалке перед физкультурой. Ноль результата. Ничего не происходило, но Рома чувствовал, как кровоточила невидимая рана. Где-то должна была быть грань нормальности: в вызове, который Рома читал в глазах Петрова ранее, в уверенности в своей позиции — когда Антон был всего лишь попущенным новеньким. Но расклад был другой, и в нем не было укора за поведение Ромы. В нем было отторжение, так ясно проявлявшееся в более резких уходах Петрова из класса, домой, в снесении любой подначки, как будто это неважно, в разделенности даже с Полиной — словно притронуться к тому, на что Пятифанов заявил права, — значило соприкоснуться и с Пятифановым тоже. И Рома сделал раньше, чем осознал, — он отпросился вслед за Петровым из класса, собираясь… В голове ничего. Белый шум. Прерываемый лишь мерным ритмом шагов впереди. Антон обернулся, чтобы увидеть, кто идет за ним. Рома настиг его у дверей туалета, зная, по тому, как согнулись плечи впереди идущего, что тот уже понял: уйти не удастся. — Че, ты теперь шарахаешься? — разрубил гулкий коридор Рома почти громогласно, раздраженно. Терпения, в отличие от Антона, у него было мало. — Ты вообще не понимаешь, да? — Антон вдруг остановился, видимо, сраженный тем, что они остались наедине, не прерываемые ни толпой, собравшейся вокруг, ни школьной суетой, ни Бяшей, который что-то поддерживающе блеял Роме, ни фоном почти бездушного урока. — Что тебе от меня надо!? — Перестань вести себя, как козел, — у Ромы на все был один ответ, самый исчерпывающий. «Ты просто ведешь себя… не так.» — Может, когда перед моим лицом не будут размахивать ножом, — не остался в долгу Антон, так и не свернув в туалет. И опять это дурацкое понимание. Он точно знал, о чем говорит Рома. — Это не повод ходить и корчить из себя… — начал Ромка, даже не уверенный, с чем сравнить это поведение. Что вообще его задевало? — Радуйся, что это не в участке происходит, — Антон резко развернулся от него и намеревался пройти в туалет, не желая продолжать разговор. Рома тут же схватил его за руку. — Стоять! — ткань рубашки, уже знакомая по схваченному воротнику, отрезвила, и Рома разжал пальцы, поняв еще, что и сильно сдавил его запястье. Без заминки, которая бы ослабила его влияние еще больше: — Слышь, пизданешь что-то Тихонову… — Разговаривать будешь с самим Тихоновым. Дай пройти, — перебив его, сказал Антон, хотя прекрасно видел, что Рома его уже не держал. Имелось в виду: «дай мне жизни», дай продохнуть. Рома не знал, как найти на него управление. А главное — как это все выправить до порядка, в котором он бы чувствовал, что все на своих местах. Без этого кислого ебала, что он наблюдал день за днем. Проблема была в том, что это уже было невозможно. Рома ощутил себя весьма глупо, застыв сейчас в промежуточном «состоянии»: последовать за Петровым и дальше или отступить и вернуться в кабинет. Сложил руки в карманы спортивок и посчитал, что разговор не окончен. Вошел следом, чувствуя себя последним дураком, хотя гнев некуда было девать. Где-то хлопнула еще раз дверь кабинета, наверняка уже другого. — Петров, сука, — Рома заставил его обернуться. — Что, Пятифанов? — и в голосе было как будто меньше усталости, чем Антон старался показать. Нервный вопрос, утомленный, и все же… — Пизди поменьше. И ебало попроще, — Рома, посчитав себя еще более сумасшедшим за этот внутренний порыв, сдержался и не стал одергивать его жилетку. Чтоб и «сидела попроще». И вышел, пока не услышал очередного отворота. Потому что Рома был прав. Да, прав.

***

Зима ушла в убитом ритме. Метельные, плоские вечера, замкнутость внутри дома, потому что морозило хуже Арктики, красные, поцарапанные температурой руки. Но Роме все равно надо было на рынок, — если он, конечно, успеет: мать забыла купить хлеб, слишком поздно вышел, да и к вечеру хоть какую-то буханку перехватить — было делом удачи. В круглосуточном залежавшийся хлеб не брали, все свежее наверняка было завезено и распродано еще утром. Рома широким шагом добрался до раскрытых палаток; хотя кто-то уже сворачивал продажи, — зимой вечер наступал и для рынка намного раньше. Он едва не поскользнулся на льду, сталкиваясь с кем-то плечом. В такой толпе, блять… И только Рома собрался обматерить слепого прохожего, как обратил внимание на шапку. Уже знакомую. И эту абсолютно невменяемую, сука, куртку. — Петров, ты, нахуй, очки забыл? — у Ромы вырвалось прежде, чем он успел сделать вид, что ничего не заметил, и пойти своим путем. Антон развернулся так быстро, что Рома даже не смог внятно скрыть свое удивление. Лицо так и было — перекошено от понимания, кто рядом. Антон сделал вид, что ничего не заметил. И никого. Рома окликнул еще, грубее: — Петров, ты что, не слышишь? Ты, нахуй, очки забыл? — Рома не знал, зачем докопался до него второй раз, но это было уже делом принципа. — Хватит ко мне лезть! Даже здесь… — Да постой ты! — Рома остановил его, цепляясь за плечо. Развернул, тут же замечая ближе, намного ближе тот самый шов. Кривой, сделанный как будто неумелой рукой. Наверняка сам зашивал. — Что? — Антон вперил в него утомленно-раздраженный взгляд, вытаскивая плечо из роминой хватки. — Тебе что нужно? — спросил Рома, имея в виду «на рынке». Антон с сомнением на него посмотрел, но, все же, ответил: — Сгущенка. — Ты в такую метелину выперся на рынок, чтобы купить сгущенки!? — Рома искренне поразился, даже теряя из их разговора враждебность, с которой Антон это буркнул. — На рынке вкуснее. И ты сильно меня недооцениваешь, — Антон готов был продолжить свою дорогу и уже направился к нужной палатке… — Постой ты, блять! Пойдем, — Рома, ничего не поясняя, пошел вместе с ним. И купил ему эту банку. Отклоняя руки Антона, которые протягивали плату за нее. Продавщица в темном пуховике только удивленно на них посмотрела, но ничего не сказала. — И зачем? — Антон был явно недоволен и держал эту сгущенку так, словно готов был в любой момент вернуть ее обратно. — Должен, — коротко бросил Рома вместо извинений. За все. Теперь пора было расходиться. — А я за хлебом, — зачем-то добавил Ромка, понимая, что это точка такая. Теперь никак уже они не связаны. Может, сгущенка — и не большая плата, но большая со стороны Ромки, который своей вины вообще не видел. Только вот выражение лица Петрова бесило все еще. Как красный флаг. Как будто он своим молчанием нарывался. Рома потопал в сторону палатки с хлебом, осознавая, что время-то уходило. Но буханка одна, последняя, лежала и как будто ждала его. Антон, как оказалось, ждал его поодаль. — И это я еще «выперся», — прокомментировал он ромкину покупку. — Хули домой не идешь? — Должен? — веско спросил Антон. И Рома впервые не знал, что ответить. Фразы обыкновенно возникали в нем быстро и выстреливали, как из пулемета. «Че, блять, я должен ответить на твое «должен?» Нихуя ты мне не должен, вот что. Рома помолчал, разглядывая его лицо в сумрачном вечере и отсвете фонарей. — Ты заебешь. Пошли, — махнул рукой Ромка, так и не придумав достойный ответ. Рома не знал, в одну сторону им или нет, но поселок все равно лежал от рынка там, куда они шли, так что не рассусоливали. — У тебя сегодня благотворительный день? — едко спросил Антон, нарушая скрип снега, привередливо раздававшийся под ногами. — День-дребедень, — передразнил Ромка, ныряя в карманы за сигаретой. — Ты где живешь? — за его словами раздался живой щелчок зажигалки. — За лесом, — кратко пояснил Антон, наблюдая за тем, как Пятифанов закуривает. — В доме бабки? — В доме бабки. В разговоре было много скрытого сопротивления, словно их конфликт заел, как пластинка, на одной интонации, хотя события развивались прямо противоположно. Мирные ответы считывались не совсем как «мирные». Сгущенка не меняла ничего. — По лесу ночью шастать нельзя, — угрюмо выдохнул дым Ромка, замечая, как удобно, наверное, Петрову в его сапогах. Кроссовки Ромы доживали последние дни, расклеенные сугробами, спортом и частой ноской. — Без очков же дошел как-то, — как будто в тему обронил Антон, на самом деле этим возвращая их в потасовку с Семёном, где старые очки и слетели. — Это новые? — Рома сразу понял тупой укор, но на сочувствие его разжалобить было трудно. — Как видишь, — Антон добивал своими упрямыми, ядовитыми шпильками все настроение. Рома шел к нему не с миром, но, действительно, с попыткой что-то уладить. А суть оставалась все та же. Видимо, тот порез на куртке был намного глубже. А, может, намного глубже Петрова задевала ситуация с Полиной. — Я вижу, что ты все еще много пиздишь, — не отстал Ромка и вкинул уже свое недовольство. — А ты все еще носишь с собой нож, — Антону даже не нужно было заглядывать в карманы Пятифанова, чтобы понять, что это так. — Пошел нахуй. — Не спорю, иди, — Антон сказал это через плечо, поняв, что Рома остановился у своего дома и дальше путь только — в дверь. Оставляя его закипать. Сдерживать желание втоптать Петрова в снег. Рома с неожиданным смехом, мрачным для самого понятия «смех», кинул окурок. Опять следовать за ним — это дурость. Ебанные побегушки. Все еще испытывая странный диссонанс: внешность тихого, странного ботаника была обманчива, и оттого ответы Петрова ощущались в сто раз резче. Такую дерзость Рома не прощал. Так ведь?