Вафли

Сколько храбрости нужно набраться, чтобы прийти к Полине на репетицию? Рома не видел дальше своего контроля, все еще отрезая Петрова от нее. Полина открыто не сопротивлялась, но поникла, даже потухла и ходила заниматься везде одна. Рома все еще видел ее, как объект своей симпатии, а потому рискнул. Добрался до актового зала в нужное время, распахнул дверь, первым делом замечая белую макушку. Гнев затопил его быстрее, чем Рома успел сообразить вообще, что делает. Антон вот как раз скрылся за кулисами — Рома мог его даже и не застать. Полина стояла со скрипкой на плече на сцене, переминаясь в ожидании. — Щас, тут провод отходит! — донесся голос Петрова из-за занавеса, и Рома смекнул, что Антон тут, видимо, по делу. Но почему все еще Антон!? Не кто-то другой. Раздались какие-то помехи, видимо, в динамике, — выдавая то, что Петров за сценой шерудил провода. Полина тут заметила Рому и неодобрительно поджала губы. Рома расмашисто подошел ближе к сцене и спросил: — А он что здесь делает!? Полина оглянулась на кулисы, проверяя, не заметил ли Антон роминого присутствия, и наклонилась к Роме: — Он, вообще-то, из вас всех единственный, кто что-то смыслит в технике, — это был и укол в сторону Ромы тоже: ведь Рома мнил себя достойным ее внимания кандитатом. Так и было. Он ограничивал ее общение. Внимание. Не позволяя никому ухаживать за ней. Полина давала понять, что ценит другие качества. — А школьный технарь куда делся? — не отставал Ромка, выдавая свой больной интерес к присутствию Антона. — Уволился, — Полине явно претила эта ревность, и она сошла со сцены, тревожно постукивая каблуками своих туфель. — Мы уже все равно заканчивали… — кажется, это была лишь отговорка, но она быстро сунула скрипку в футляр, пока за сценой все еще раздавались непонятные немелодичные шорохи и скрип, и, не став дожидаться Антона, удалилась, хлопнув дверью актового зала. «Опять спугнул.» Рома никак не мог найти благоприятную динамику в общении с Полиной. Всегда оказывался между дружеской улыбкой и обещанием, что все еще будет. Рано. Что не мешало ему пытаться привлечь ее снова и снова. Рома, из любопытства, ловким прыжком залез на сцену, минуя порожки. На сцене буквально «толпились» декорации ко Дню защитника Отечества: танки из картона, такие же картонные фигуры солдат, на парте, взгроможденной на сцену, лежали военные пилотки, отсылая к празднику, который будет позже — девятого мая. Все повторялось из года в год, и реквизит был такой же старый. Рома заметил Антона, согнувшегося над аппаратурой. Пальцы, серые от пыли, задумчиво крутили проводки разного цвета, пытаясь правильно их соединить. Петров даже на уроках не казался таким сосредоточенным, и Рома сразу понял: хотел угодить Полине. Но Полины уже не было. Пятифанов неслышно подошел еще ближе, вынуждая Антона почувствовать его присутствие. Он обернулся, сразу меняя взгляд удивленный на безжизненный. — А.. Полина ушла, — как будто для себя кивнул он, все еще не прекращая своей технической работы. Наконец нужный проводок был соединен, и Антон удовлетворенно закончил. Но Рома не дал ему пройти, загораживая проход между стенкой декораций и партой рукой. Машинально. Опять вперед всякой мысли. По привычке контролируя пространство. — Ты хотя бы на пять минут от меня отцепишься? — тихо, устало, так, что Рома даже не сразу уловил смысл сказанных слов. Антон посмотрел на руку, затем на самого Рому. Рома не убрал ее. Никак. Не двинулся, словно заторможенный происходящим. Но это и не нужно было. Рука Антона легла на запястье Ромы, медленно отводя его руку. Рома дурно захлопал ресницами, на секунду выпадая из реальности. Сердце рухнуло куда-то вниз. Даже тело твердило ответить борцовским приемом, привыкшее на подобное вторжение в личное пространство реагировать именно так. Но мозг завис. Нахуй надо. И в этом жесте не было раздражения, не было «убрал, блять, свои тяпки», была только какая-то неопределенная рабочая бережность, с которой Антон вот только что настраивал провода. Рома стер грязь, оставшуюся от захвата, с запястья, но чужие пальцы все равно ощущались на нем, даже когда Антон уже ушел. Даже когда Рома вышел из школы и не смог нормально закурить. Разговор за сигаретой давно шел за пределы школьных будней. Стоя за гаражами, Рома нервно кусал внутреннюю сторону щеки, потому что Семён опять взъелся на Антона, и они с Бяшей, перебивая друг друга, только и успевали, что перебрасываться оскорблениями в его сторону. Бяшин треп так вообще было не остановить. Сигарета надломалась в роминых пальцах на особо ярой насмешке. — Да стух он, как дохлая селедка! Даж на семки похуй было. Я ему так плюнул... — Семён гоготал надломленным, прокуренным смехом, вызывая у Ромки больше отвращения, чем когда-либо. — Может, надо было ему прям гору насыпать, на? — увеличивал обороты Бяша. — Да вы заебали! Базарьте о чем-нибудь другом, — выругался Ромка, тут же понимая, что сейчас вызовет ой сколько вопросов… Бяша выпучил глаза. — Ромыч, ты че, на? Белены объелся? — он хлопнул его по плечу, заставляя прийти в себя. — Этот утырок заслужил! — добавил Семён, растаптывая снег под ногами. — Вы мусолите это уже месяц! С хуя ли вам надо? — Рома не стал оправдываться, переводя стрелки на них самих. В этом, собственно, и было дело. — Дак смешно же! — Семён утер красный нос, который на холоде тек рекой, прямо рукавом куртки. — Пидоры, обсуждайте без меня, — Рома откинул сломанную сигарету в сугроб и двинулся от гаражей в сторону своего дома. Пацаны еще что-то кричали вслед. Рома даже не стал разбирать, что именно: слова «хуй», «нахуй» и «блять» и так не сходили с языка и жили в голове бесконечно. Это обрыв. Рома почему-то очень ясно в этот вечер почувствовал холод: гаражи неясным металлическим пятном расплывались за спиной, летал ледяной ветер, словно осуждая происходящее. Обрыв. Когда внизу только пропасть, а назад — назад эти ёбаные гаражи.

***

Уязвленное шипение. Рома повернулся на знакомый тон звука автоматом, пропустив даже мяч, летевший на их сторону. Угадайте, блять, Антон, стоял и потирал ногу, которую то ли потянул, то ли ушиб. Физрук свистнул, замечая травму на поле, и прервал игру. — Петров, что там у тебя? — звучный голос румяного учителя подозвал всех ребят скопиться вокруг. Кто-то посмеивался над ситуацией, кто-то разочарованно вздохнул, сетуя на прерванный матч. Рома застыл, изучая то, как сгорбился Антон над ногой, как пытался пошевелить ей, разминая мышцы. — Нога… болит. Сильно, — кратко, без особых пояснений, чтобы не расшаркиваться перед классом — понял Ромка. — Тогда в медпункт, живо, — бросил физрук, не особо заботясь о том, как Антон до туда доберется. — Надо было разминаться лучше! Антон криво, странно зашагал в сторону выхода, к раздевалкам. Рома первый дернулся за ним. — А ты куда? — спросил Антон так, чтобы не привлекать к ним внимания. — Посмотреть, как ты доковыляешь до второго этажа, — отрезал Рома, сам стараясь не вдаваться в причины своего импульсивного поступка. Рома без всяких предисловий закинул руку Антона к себе на плечо и повел его к медсестре. Ни слов поддержки, ни заботы. Рома просто держал напряженную руку Антона, вынуждая его подтягивать больную ногу, как здоровую, при каждом шаге. На особо неровных шагах он опять шипел, выдыхая Роме почти на ухо, — потому что боль была едкой, а Рома — удерживающе рядом. В медкабинет постучались одновременно, Антон — кажется, не желая признавать себя совсем беспомощным. Ромина помощь больше не требовалась, и именно поэтому он прошел внутрь кабинета, улавливая весьма узнаваемые стерильные запахи: спирт, лекарства, что-то совсем специфическое, чему Рома не мог дать названия. Антон никак не прокомментировал его действия, сосредотачивая свое внимание на медсестре, самой обычной женщине в белом халате, с темными волосами, стянутыми в низкий хвост. — Что стряслось, мальчики? Вижу, физкультура у вас, — она внимательно посмотрела на Антона, а затем на Рому. — Ты тоже травмированный? — задала она вопрос Пятифанову, на что он отрицательно качнул головой. — Я, наверное, подвернул ногу. Неудачно наступил… — начал Антон, и медсестра заставила пройти его к кушетке. Пятифанов пронаблюдал за тем, как Антон задирает штанину спортивок и оголяет щиколотку. — Растяжение. Не слабое, — подытожила, ощупав аккуратно его ногу, медсестра и достала из морозилки мешочек со льдом. — Приложи и посиди так пару минут, а потом я сделаю тебе перевязку. Молодой человек подождет? — она снова обратилась к Роме, так как его присутствие чувствовалось немного лишним. — Рома я, — отозвался Пятифанов вместо логичного ответа. — Рома. Отведешь тогда своего товарища после перевязки обратно. Пока со льдом сидите, я схожу за бланками освобождения. Закончились, — она раздала указания и деловито направилась в учительскую, хлопнув за собой хлипкой дверью. Антон задрал край штанины еще выше и умостил на ногу пакет со льдом. Все — поджав губы, ни вздоха облегчения. Рома, оторвав от его ноги взгляд, присел на приемный стул и принялся рассматривать свои битые костяшки. — Почему тебя это так волнует? — Антон спросил четко, без намеков, не давая Роме возможности уйти ответа. Он поднял на Антона тяжелый взгляд: — Они тоже болят, — он, вместо ответа об Антоне, продемонстрировал ему свои руки. Антон отвернулся, выдохнул: — Дурак. Не мягко, не с шуткой в голосе, не со злостью, — просто применяя к Роме единственное верное слово. Вернулась медсестра с бумажками в руках. Минуту заняло у нее выписать освобождение от физкультуры Антону на неделю и, затем, она наложила повязку, как обещала. — Легче? — ласково спросила она, проверяя, не туго ли все прилегает. — Легче, спасибо вам. Мы пойдем, — дежурно ответил Антон, выпрямляя ногу в кроссовок. Антон не отвертелся от еще пары врачебных рекомендаций и пообещал занести бинт на днях. Рома уже держал дверь медпункта открытой. Антон исправленной походкой вышел, не глядя на Пятифанова, лишь чуть задевая его плечом, и направился к лестнице. Рома знал: это не случайность. А потому, тяжело хлопнув дверью медкабинета, почувствовал, как к щекам прилипает злой жар. Заметить это вслух — означало признать, что он вообще придал этому значение. Рома засунул руки в карманы олимпийки и сошел с лестницы вслед за Петровым. — Играл ты все равно не очень, — ответил так на эту микро-нападку Рома, взбешенный еще и тем, что не услышал никакого «спасибо». — Ну, раз так, тогда не печалься, что я неделю на скамейке просижу, — парировал Антон, переходя границы того шаткого перемирия, которые образовались между ними за сегодняшний день. Если это можно было назвать миром — унизительную, после всего, помощь. — Печалишься здесь только ты, — румянец на щеках Ромы проявился еще сильнее. Они под звук звонка спустились в раздевалку, ускоряя шаг. — Пятифанов, как скажешь, — Антон нырнул от него в зал, наверняка чтобы отдать физруку справку. Стена раздевалки приняла на себя резкий удар руки — костяшки так не заживут. На глазах выступили злые слезы — краткие, лишь отблеск удара. Вдох. Выдох. Похуй.