Вафли

Рома слишком пригрелся. Руки оплели Антона самым нелестным образом, одеяло было полностью перетянуто на Рому. Смазанное ощущение после сна рушило весьма идиллическое, утреннее спокойствие света, который косил со штор. Или, наоборот, свет — забивал заспанные глаза. Рома одними подушечками пальцев провел по грудной клетке Антона, это даже не то, чтобы убедиться, что — все реально, это просто попытка осознать законченность сна. Антон спал в футболке, так что Рома ощутил только стиранную хлопковую ткань, издававшую тот самый хвойно-лимонный запах. Антон, неподвижный, вдруг вдохнул глубже, словно это осторожное касание отдалось ему в легкие, и открыл глаза. Рома даже не успел и минуты пробыть единственным неспящим. Тут он понял, что одеяло все еще на его половине, и взмахнул им, сбивая и себя, и Антона с толку. Видимо, надеясь как-то поправить тот факт, что оно за ночь стало, по-хозяйски, его. — Надо было тебе еще и футболку дать, — Антон позволил ему активные телодвижения, поняв, что Рома не замрет, не продлит момент пробуждения между ними. Полетав, одеяло накрыло их обоих в равной степени. — Так почему не дал? — Рома, уморительно взъерошенный, допросным тоном спросил. Антон на это только улыбнулся. Рома двинул ему локтем в бок, на что ему тут же прилетела щекотка. Антон разбежался рукой по его животу, снова сталкивая с них одеяло. Пятифанов среагировал мгновенно: антоновы запястья были обездвижены, сам Рома с недовольным лицом, уже окончательно пробужденный, то ли зарычал, то ли зашипел: — Культяпки при себе держи, — и это была почти прежняя грубость. С привычки и очень необдуманных позволений перед сном. — Ты опоздал с этой фразой часов на девять. Ночью в оборотня превращаешься? — ответ от Антона не заставил себя ждать. — Больше не надо, — Рома уязвимо скривился. При свете дня случившаяся ласка проступала отчетливее, чем ночью, когда все тело было просто поражено — сосредоточенное на том, чтобы уловить прикосновения. — Классно. Потрясающе, — Антон мигом поднялся, садясь на кровати. Ладонь уже готовилась нашарить очки на тумбочке. У Ромы родился такой внутренний протест, что кровать аж всколыхнулась; он выбросил руку вперед, пытаясь возвратить Антона на место. — Что ты теперь, будешь кочевряжиться что ли? — Рома упавшим голосом, даже с опаской, уточнил. — Ты уверен, что это делаю я, а не ты? — парировал Антон ровно. — Мы, блять, опять сремся, — интонацию Антона, выверенную и выдержанную, на грани конфликта, он выучил уже наизусть. — Это исправимо, — Антон все еще сидел, отвернувшись и не давая уложить себя обратно. — Но я не буду к тебе постоянно цепляться, если тебе не нравится. Рома хотел было возразить, но вдруг понял, что не знает, откуда это возражение исходит. — Я не знаю, как с тобой быть, — и Рома имел в виду ту самую часть, в которой он проявляется. Не спонтанно, не на эмоциях, а осознанно, чувствуя момент. — Ты уже есть. Мне больше ничего не надо, — Антон подтянул одеяло и, наконец, лег на бок, теперь уже ясно смотря на Рому. Рома дышал, очень мерно, вычисляя, насколько рискованны сказанные Антоном слова. Рискованны, потому что все внутри сворачивалось в жар — от того, что это не просто. Искренний пожар. Хотя Антон сказал это вдумчиво, не поучительно и без требования ответа. Никто из них не осмеливался первым вылезти из кровати, и молчание, подкованное Ромкой, продолжалось. — Я тебе нравлюсь больше, чем ты мне, — Рома попробовал не сходить с открытости, установленной Антоном, но этот вывод должен был ударить, объяснить, загнать все случившееся в границы, за которые было бы небезопасно выходить. — Это так смешно, — Антон действительно засмеялся, как-то горько и удушливо. — Это неправда. — Да почему..!? — у Ромы все свело от этой веселости в тупое раздражение. Объясни мне мои чувства, давай, почему. — Да потому что это смешно, что ты говоришь, лежа, проснувшись в моей кровати. То, что ты не знаешь, как быть, не о том, что тебе не нравится «быть». Хорошо, будем называть это «быть», — Антон впервые говорил так, доказательно и с нотой отрицания, будто сбился с последовательного, рационального подхода. — Я думал, — он понизил голос, — мы вчера достаточно проговорили. Рома стих, выслушивая объяснение. В горле стоял ком от неразряженного, невысказанного негодования. — Тебе нечем крыть, — Рома прозвучал увереннее, чем думал, прозвучал почти нагло, подпитываясь этим своим аргументом. Ухватился за колючий, возмущенный тон Антона, как за единственно возможное доказательство того, что все, что тот говорил, было неверно. — Ты флиртуешь со мной, Пятифанов? — Антон понимающе сощурился. — Что..? Нихуя! — сердце упало, и Рома сказал это чересчур отказательно. Антон сощурился еще внимательнее. — На твоем месте я бы просто сбежал, — он легко улыбнулся, почти дразняще и опасно, подавая идею и, одновременно, отмечая то, чего не происходит. Рома оброс румянцем, осознавая, что длительность их спора уже не влазила в рамки обыкновенной перепалки. Осознавая, что настроение Антона уже резко сменилось с серьезной претензии на «милость». Искренний. Пожар. — Еще не поздно, — перевел Рома стрелку. — Что «не поздно»? — Антон действительно не понял? — Беги, — довершил Рома, в надежде, что это заставит их сейчас разойтись. Антон вновь усмехнулся и уже знакомым образом приподнялся над ним. Рома не шевелился, лежал, словно закутанный в одеяло младенец, и глазел на Антона. Грудь под одеялом вздымалась от волнения. Антон медленно наклонился, оставляя Роме считанные миллиметры, чтобы сбежать. Воздух между ними лопнул, Рома выдохнул слишком резко, а Антон добрал расстояние одним плавным рывком. От такого Антона Рома испытывал только испуг. Это между страхом не закончить и пониманием, что над ним берут верх. И он позволяет. Это в самом деле было долго — упоительно и мятежно, потому что Антон сам выбирал, как повести поцелуй. И Рома лежал, и лежал, и лежал, и ослабевал, постепенно, пока рука не вылезла из-под одеяла и не притянула Антона за затылок еще ближе. Рома, вразрез своему замешательству, засмеялся оттого, что напор стал немного сильнее. Плотный, подкашивающий ноги поцелуй (Рома даже не стоял) вытянул из легких весь воздух, пока Рома не смазал его вбок, на уголок губ, вдыхая хотя бы чуть-чуть кислорода. — Доброе. Утро, — с расстановкой произнес Антон, отчего внутри все осело в нетерпении еще сильнее. Рома не спешил двигаться, выжидая, что Антон сделает дальше. Рука все еще лежала на его затылке. Антон законченно моргнул, остаточное выражение, туманное и мягкое, его глаз почти исчезло, очертилось трезвостью и мерой. Рома, с разогнанной сухостью во рту, высказал: — Ты вообще волнуешься!? Антон странно посмотрел на него. — «Волнение» — слабо сказано, — он кашлянул, пробуждая голос. — Да? Что ж ты тогда смотришь так, словно тебе, бля, я не знаю, фото на паспорт хуячат!? — Рома уперся в свою вспыльчивость, которая легко объясняла внутреннюю температуру сейчас. — Ты… — Антон запнулся, подбирая слова. — Я волнуюсь, что тебе не понравится, что ты уйдешь в любой момент, когда тебе заблагорассудится, что я делаю что-то не то, что это неправильно и не продлится долго. Я волнуюсь, потому что при тебе невозможно не волноваться, я волнуюсь, блять, уже очень давно, и сейчас я тоже, там, волнуюсь, и я не могу дать тебе это почувствовать, почувствовать, понимаешь? — Антон продолжал и продолжал, пока интонация не достигла пика. Затем она сбросилась, и он спешно произнес: — Это все называется «держать культяпки», потому что всего может стать или слишком много, или просто слишком, или неуместно, и это все еще под таки-им запретом… — тревога в нем набирала оборот, и Рома, на каком-то импульсе, спустил руку ему на шею, как будто удерживая, или успокаивая, или просто, подсознательно реагируя телом. Антон поднял подбородок, лицо потеряло всякий оттенок и выдержку, потому что Рома просил. — Что значит, ты не можешь дать почувствовать? — Рома не знал, как отреагировать, хотя сам же нарвался, сам допустил. Это допущение — всего лишь следствие надрезов, следствие наэлектризованной терпимости — когда так плохо, что просто сделаймнехорошо. — Потом объясню, — Антон овладел собой и снял ромину руку со своей шеи. — Объясни хотя бы часть, — додавил Рома, потому что это цепляло больше всего в антоновой сбивчивой речи. Определенное совпадение навязчивого стремления и невзаимности, потому что Рома все еще не понимал. Его вектор переживаний был строго контрастен и оттого понятен, в отличие от спутанного, залипчивого мандража, которым Антон был переполнен. Маска собранности — лишь барьер, заколоченное, выученное окно. — Нет, — Антон мотнул головой, уходя от роминого взгляда. — Мне есть вообще смысл оставаться? — это была не манипуляция, Рома просто был оскорблен тем, что, со слов Антона, не может почувствовать. Что он, блять, не может? — Я не решаю за тебя. — Так реши, блять. Антон посмотрел в потолок, словно пытаясь набраться из него сил. — Не спеши, — приказал он, и Рома, почему-то, расценил это, как «не шевелись». Антон сдвинул одеяло ниже, повторяя руками то, что сделал ночью. На этом был конец. Тогда. Ладони огладили живот, заставляя Рому чуть ли не взвыть от тепла и дикости. Это совершенно верное ощущение — вот конкретно этих рук, конкретно этих несложных, мягких движений, конкретно этого давления — на разных участках кожи разного. Антон не смотрел на то, как водил руками, — а изучал глазами его лицо. Рома собрал всю мимику в одно непроницаемое выражение. Мало. Антон вдруг наклонился и, не касаясь губами ни губ, ни шеи, ни даже плеч, провел горячим дыханием по этой траектории, пока рот, безбожно рискнув, не обхватил сосок. Рома упал бы, если бы был не настолько устойчив, но деться было некуда: он то ли вжался в постель, то ли выгнулся, издавая удивленный, хриплый звук — полустон-полувсхлип. Тихо, сорвавшись, ненарочно. Антон обвел сосок языком и отстранился, и что сосок стал влажным, тут же обдаваясь и температурой комнаты, что в штанах все невыносимо… невыносимо напряглось. Это почти обреченное чувство — пытаться собрать себя воедино под этим языком и этими руками. Антон снова проскользил по плечам и шее Ромы дыханием, уже от груди вверх, и на этом закончил. Это ни разу не опьянение — это тонущий в прогибах океана корабль. Антон шепнул Пятифанову в ухо: — Рано. Рома судорожно кивнул, и Антон, с весьма не спокойным выражением лица, наконец освободил воздух между ними. Рома бы действительно распался на кусочки, если бы хотя бы на самую малость нажима Антона было больше.

***

Тревожнее ситуации не придумаешь, но, по уходу домой, Рома и Антон столкнулись в проходе с вернувшимися родителями и светящейся от счастья Олей. Антон быстро разминулся с ними, объяснив, что проводит Рому до дома и вернется. Идти вместе было решено как-то само собой; не оттого, что хотелось продлить время наедине, но оттого, что и подъем, и завтрак прошли в неразрешенном настроении: Рома убивался внутренним признанием того, что Антон ему неопровержимо нравился, Антон — соскочив с утренней смелости в неловкость, не поднимал особо взгляд. При родителях, Рома поспешил исчезнуть за калиткой. Пропахший утренней нервной сигаретой, обласканный антоновыми руками и приглашенный на ночевку без уведомления родителям (как оказалось), он капитулировал перед взрослым вниманием как можно быстрее, пока его не нагнал Антон. — Они должны были вернуться позже, — оправдался он, поняв ромино затяжное замешательство. Не замешательство — скорее, страх попасться. — Да похуй, все равно закруглялись, — увернулся Рома, наблюдая за отдельным движением леса: за мелькнувшей птицей, за осыпью сосновых иголок и пробегом по ним ветра. На Антона не смотрел, с улицей полностью закрывшись. — Все еще спасибо, что пришел. Мы многое прояснили, — и это от Антона было больше, чем просто благодарность, потому что бесконечный цикл враждебности мешал разглядеть за собой осадок этого всего. Замолченный, непроговоренный, отрицаемый — он создавал ему ту самую «нервотрепку». Это ромин спешный анализ за утро, который, наконец, чувствовался верным — вместо скованности Антона, которую он привык наблюдать. И терпеть, и терроризировать. — Мы не можем рисковать, — резко бросил Рома, как будто разом перечеркивая все, чего они добились за прошедший день. И это решение не далось ему просто. В закрытом мире антоновой комнаты, без других людей, — хотя бы что-то было возможно. Но возвращение родителей остро напомнило ему о реальном мире, чего стоит опасаться, насколько это все, в сущности, шатко и небезопасно. — Все, что мы можем, — это рисковать, — возразил Антон, хватая его за руку. За вторую. Разворачивая спиной к дереву. Рома отходил назад, медленно, словно отступая перед опасностью, пока спина не столкнулась с удивительно широкой и жесткой сосной. Антон не шутил. Такой откат вернул его в действие, отстраненность и стеснение сменились пренебрежением. К правилам, к порядкам, к запретам. Ко лжи. — Ты хоть лбом убейся, но меньшее, что с нами могут сделать, — это отпиздить, — попытался его вразумить Рома, включая, наверное, первый раз в жизни голову. Антон был совсем близко. Не соблазнительно — пугающе безвыходно. — Много ли ты знаешь подробностей чужой частной жизни? — резонным вопросом отзеркалил ему он. — Антон, нет, — Рома затормозил его, но лишь словами, недостаточно сильно. Язык скользнул меж губ, вытесняя опасения. Рома что-то промычал, но Антон впечатался в его рот активнее, убеждая в том, что да все уже сломано. Ветка хрустнула под его ногой, когда он подался вперед, и Рома, опомнившись на звук, оттолкнул его от себя. — Ориентируйся на то, что нас могут отпиздить. Так ты точно ничего не потеряешь, — Антон, как всегда, выстоял обиду. Полина. Уязвленный и уязвляющий, Антон развернулся и пошел к себе, бросая всякую идею проводить Рому домой. В груди что-то до того отяжелело, что Рома перестал дышать. Впервые ощущая, что сейчас, возможно, сделал что-то неправильно. Не до стыда, не до совести, а просто потому, что ему тоже было больно. Потому что никто не указывал ему на трусость. Потому что трусости никогда не было. Разверни его и верни обратно. Рома не знал, как собраться. Мир распадался на части, потому что уверенности в счастье нет.

***

Рома пролежал все воскресенье в кровати, словно пытаясь восстановить физически те несколько часов, как они лежали друг напротив друга. Мозг был занят виной, парализовавшей его до этого состояния, но, более, — той случайной мыслью, что как будто они лежат, и это уже нежность между ними. Это трепало чувства намного больше, потому что от этого было некуда деться. Вину можно было засунуть, привычно, поглубже, так, что ее вовсе не чувствовать. Умирать от разделенности — с этим у Ромы не было способа справиться. Рома пытался понять, насколько его хватит, если, даже не думая, его не хватило на Первое апреля, его не хватило даже в последний раз — иначе бы он остановил Антона намного раньше. Антон умел обращаться со словами больно и умел прощаться. Разговор в лесу звучал, как прощание, и Рому волновало даже не окончание, а, наконец, восхищение этим способом Антона изъясняться, которое он ранее не пропускал через себя. Прощание… Как говорил Антон, «исправимо», вот только Рома не умел чинить. И тут же вспоминался Антон с аппаратурой актового зала, которая требовала постоянной настройки. В глазах уже рябило. Школа не спасет. Это могло бы быть болезнью, если бы Рома не ощутил все на своей шкуре и было лекарство. Была еще возможность «нормы», безоблачно правильного будущего, и Рома пытался опереться хоть на это, выбрав на следующий день не поговорить, а провести школьное время и время после с Полиной. Мучая себя, как наждачкой по стеклу. Не совсем распознавая, что именно не так. Потому что Полина во всех отношениях была приятна. Да Рома бы раньше летал. И вот что на самом деле было болезнью. Осаждать руки, когда Полина открыта и спокойна, вспоминать в моменте совсем бессвязные вещи и отчетливо белые волосы, тонкие, осторожные пальцы, на которых не стирались следы от фломастеров, и предательски сложный взгляд. Свободного существования не будет. Рома стиснул Полину в объятиях. — Это, бля, сложно, — голос похоронился где-то в ее волосах. — Мне надо тебе кое-что сказать… Полина развернула голову так, чтобы слышать ромино сердцебиение, — как будто она улавливала никогда не вравшую музыку. — Ты так волнуешься? — спросила она с любопытством. Рома выдохнул. — Мне просто очень плохо. — Ромочка, что случилось? — ее звонкий голос вмиг посерьезнел. — Мы с тобой, мы можем остаться друзьями? — выбрав наиболее безобидный вариант, начал Рома. Полина сначала напряглась, полностью замерев, потом отстранилась, заглядывая ему в глаза: — Если ты скажешь мне, что изменилось, — в ее взгляде отблеснуло неприятие, но она тактично спросила лишь то, что Рома, возможно, был ей должен. — Это не мой секрет, — попытался отвязаться он, выстраивая самый искренний голос из возможных. — Как это? — Не могу отделаться от мысли, что это пустое, — сбросился Рома, не в силах наблюдать, как его слова отражаются на Полине. — В смысле, что… Ты что-то чувствуешь? — как-то даже глупо уточнила Полина, видимо, запутавшись в роминых объяснениях. — Чувствую, да не то. Прости, что я это вообще начал. — Так ты еще и жалеешь!? — Полина грозно сверкнула глазами, осознавая, что он сейчас сказал. — Да не так! Все! Это не о том, что все плохо, я просто не думал, что так запутаюсь… — и, без всякой логики, Рома думал только о губах на своем соске в этот момент. — Ш… Стоп! — Полина отделила его от себя рукой. — Я тебя спросила, что изменилось. Ты на это можешь ответить или тоже «запутался»? — Если хочешь, чтоб я пиздел тебе, давай оставим все как есть! Вперед! — не сдержался Пятифанов, повышая голос. Полина сделала два шага назад, словно не веря, что перед ней Рома, который пробе́гал за ней с самой началки. — Ничего не надо, — ответила она разбито и перешла через дорогу, оставляя его в тяжелой, отвесной тишине. Быть таким или не быть вообще.

***

Антон, казалось, состоял из острых углов, начиная с того самого дня, когда они расстались. Нервные руки, в которых Рома теперь видел невозможность и запрет коснуться, идеально отклоненная от него в любой момент голова, острый взгляд, чувствовавшийся даже спиной, убогое, совершенно убогое молчание. Рома мог бы хвостом проходить за ним просто потому, что Антон игнорировал. А выловить его вдвойне было сложнее: слишком быстро уходил, слишком быстро замечал, что Рома тоже терзается. Напряжение прочным троссом соединяло их и натягивалось, потому что никто из них не отдалялся настолько, чтобы все оказалось точно завершенным. Не знаю, было ли заметно Антону то, что Полина то ли потускнела, то ли озябла, но еще и в этом заключалось это натяжение. Дойти до точки кипения, с таким порядочным избеганием, Роме было легко, но именно эта точка кипения гарантировала разговор. Пиздануть Кате, что Зоя Леонидовна требует Антона в техничку рядом с актовым залом, было несложно. Узкое помещение, даже будка, где хранились колонки, провода, запасные микрофоны — все на случай выхода из строя основного оборудования. Антон пришел туда ровно ко времени и оказался втянут чуть ли не зашиворот внутрь. Поняв, что это всего лишь Рома, по грубым рукам, Антон практически столкнул старый магнитофон с полки локтем — в попытке уйти. — Да не рыпайся, стой ты! — Рома не отпустил его никуда, а просто прижал к себе, со спины. Антон удивленно замер в его захвате, теряя сопротивление, и Рома обнял его еще крепче, вдыхая носом чистый, колючий запах. — Пятифанов, мрак, — осадил его Антон, теперь пытаясь убрать замок из рук Ромы со своего живота. — Я не могу от тебя отказаться, — с силой произнес Ромка, не давая расцепить пальцы. — У тебя просто перевозбуждение, — Антон дернулся еще раз, не желая и секунды лишней находиться здесь. — У меня недовозбуждение, — Рома сказал это прямо, но слишком трепетно, на ухо. Было темно, тесно, Рома дышал в затылок, пахло пылью и едва-едва какой-то невыветрившейся краской. — О, мы не можем рисковать, — процитировал Антон Рому чересчур карикатурно и саркастически, не прекращая попыток вырваться. — Спасибо, что пришел, — благодарно и также иронично выдохнул Рома, позволяя себе лизнуть Антона в это самое ухо и, носом проведя по открытой полоске шеи, у самых волос, — усмирить его возмущение. И это уже второй раз работало безотказно. — И что ты предлагаешь? — Антон стоял напряженно, не подставляясь под касания ни разу. Вопрос был чисто номинальный, не попыткой договориться, хотя и выглядело так. Рома все еще был за чертой. Нормальности и нединамичной рискованности. — Дай мне почувствовать. Антон прикрыл глаза. Дыхание их обоих отмеряло каждую секунду почти в унисон, словно оно координировалось обратно во взаимность. Антон оцепил руки Ромы уже мягче, полупринимая такой обхват. Рома все еще был на карандаше. — Неправильно «извини» говоришь, — у Антона даже голос сел, становясь совсем уместным темной, небольшой техничке. — Тебе не «извини» нужно, — Рома пустил руки вверх, не встречая новых попыток освободиться, и они легли на самую верхнюю пуговицу антоновой рубашки. — Я, бля, бываю таким тупым, — добавил он, вынимая ее из петли и расслабляя воротник. Это казалось проще — без губ. Новым для себя движением он коснулся открывшейся шеи Антона, выпрашивая из него сокрушенный выдох. Который не последовал. — Антон, — настойчиво попросил Пятифанов, не справляясь с собственной вольностью: он рискнул легонько втянуть уязвимую кожу. Не встречая никакой раскованности, только сухой поворот головы под касание. — Хватит мне качели устраивать, — Антон вдруг развернулся в его руках, лицом к лицу. — Я, блять, не умею по-другому! — Рома как-то сообразил, что это не поддавки, и выпалил не менее зло. Раздался четкий шлепок. Антон залепил ему пощечину, по щелчку — ладони — вызывая у Ромы разъяренный, обескураженный и униженный взгляд. — Теперь прощаю, — Антон не дал ему и слова вставить, хотя Рома уже открыл в полном возмущении рот. С осознанием, что он возбудился на это, как ни на что другое, мгновенно закопанным на такое дно, что было не достать, Рома стыдливо разгорелся. — А нахуй оно мне надо? — ляпнул он от смущения, которое в темноте было не отличить от красной злости и такого же красного следа от пощечины на щеке. Глаза Антона резанули по Пятифанову с такой силой, что это было страшнее пощечины. — Не подходи ко мн... — наверное, их было слышно за дверью, но Антон плевал. Рома тоже плевал. Ему пришлось слишком молниеносным для этой комнаты движением рвануть Антона на себя, прервав его речь, — чтобы тот не успел сделать ничего против. Какой-то микрофон упал, и, будь он включенным, будка бы механически визжала, наполненная ошибочным, отливным и неисправным звуком. Рома не отпускал Антона, уложив подбородок ему на плечо, в складку рубашки. — Прости. Прости, прости, — вместо поцелуев шептал Ромка, наскоро пытаясь исправить собственную глупость. У Антона одна рука была упрямо сжата в кулак, словно он держался от еще одного удара, уже более прочного. — Лучше бы ты меня порезал, — сказал Антон совсем тяжело. Рома не видел, но до слез оставалось немного. — Что, бля? Нет! — Рома уже и забыл, что такое было. А ведь было все: Снег. Нож. Коридор. Оскорбительная сгущенка. Нож. Ревность. Драка. Развороченная на дневник сумка. Отказ. Даже сейчас — обманный ход, чтобы заманить Антона сюда. Почему-то, это не запоминалось. — Я мазохист, — прошептал Антон почти вопросительно. Рома отклонился назад, разрывая объятие, и аккуратно застегнул пуговицу на место. — Не прощай меня, — это ничего не могло изменить. — Не прощайся со мной. Больше, — кулак Антона наконец разжался. Рома, искусав щеку изнутри, стоял без единого движения. Давая Антону определить дальнейший ход действий. Антон поднял микрофон, возвращая его на место, и посмотрел на Рому, исправно ждущего решения. — Молодец, — обозначил Антон его поведение, без иронии или обиды, отсылаясь, скорее, к послушанию сейчас, чем ко всему до, и вышел. Теперь это был не тросс — леска, которая легко могла порваться.