Вафли

Погода отладилась, и Рома наконец выкатил ИЖ Юпитер-5, уже примерзший к гаражу. Доставшийся ему через знакомого, который, впрочем, еще два года назад переехал из их поселка в совсем другое направление, он был чистой роскошью. Роскошью было ездить на нем в школу, — даже быстрая, фактически пятиминутная дорога до сюда доставляла удовольствие, — где каждый знал, что это ромины колеса. Рома все равно вешал тяжелую велосипедную цепь на него, цепляя к забору в качестве меры предосторожности. Но мотоцикл всегда был в порядке. Рев мотора как будто служил Роме, как знак характера: шумный, резкий, заводящийся с полоборота. И впечатлять раньше было кого. Семён завистливо лепетал от восторга, хотя Рома его никогда не катал. Бяша напрашивался попутчиком в любое удобное время, особенно любя кататься вдоль лесополосы. Полина… Полина легко поражалась не мотоциклу, а самому Роме — что он не боится ездить без шлема, по здешнему бездорожью, но сама предпочитала безопасность. Рома раньше был доволен и так. Сейчас он катил «Юпитер» к забору с простой, но от того дебильной тревогой. «Молодец», значило мир, но Антон словно нуждался во времени, в паузе, и Рома ожидал большего, чем сейчас получалось. Как ему это предложить? Это такая цель — не уехать сегодня после школы одному. А еще — прокататься все майские каникулы. За первым уроком они не сели вместе, и это было так странно, после совместной близкой ночи в кровати, пусть даже их и разминула ссора. За вторым Рома засучил рукава, выстраивая какую-то свою систему в химических операциях над веществами и пробирками, неосознанно (осознанно) подстраиваясь под воспоминание о том уроке химии вместе, когда Антон собирал газы. Ничего не получалось в той степени, в которой это выходило у Антона. Если не считать того, что Рома постоянно оборачивался на него, пытаясь выловить хотя бы какую-то определенность, эти сорок минут прошли спокойно (итоговая таблица опыта над перманганатом калия была безобразна). «Спокойно» — значило полное игнорирование Ромой слабости, убивавшей его изнутри. Он, достучавшись до собственной смелости, остановил Антона в коридоре, непривычно мягко, за локоть. Антон не сопротивлялся. Рома не умел беспокоиться, выходило криво и неудобно. Их взгляды столкнулись, и Рома начал: — Холодно, — он готовил это слово весь день; кодовое, оно должно было все сказать за него. — Я думаю, что это тянет на ноль, — конкретизировал Антон, к роминой радости вступая в диалог. Измерять отношения в градусах — было таким истинно антоновским уточнением, что Рома чуть не подался интуитивно вперед. Он заозирался на учеников по сторонам, чтобы убедиться, что они не привлекают не того внимания. Ноль — есть ноль, золотая середина и старт. Рома посчитал это хорошим знаком. — Ты... — Рома будто учился говорить заново. — теорема, блять, ладно? Ребус. Что-то, похожее на правду. Антон перехватил взгляд, который Рома тщетно пытался увести в сторону. Общаться без брони́. — Мы похожи больше, чем ты думаешь, — неожиданно сказал он, и Рома бы никогда про себя так не подумал. Это было не теплое замечание, весь вид Антона, в принципе, говорил о том, что он еще обдумывает вчера. И что-то, конкретное, еще. — Тебе со мной настолько сложно? — Я не о том, что ты сложный. — А что тогда? — Может, когда-нибудь объясню, — уклончиво ответил Антон, перехватывая рюкзак поудобнее. — Заебал со своим «потом», — Рома бросил это грубо, на резком развороте в сторону следующего кабинета, надеясь, что Антон понимает, что это сейчас было не зло. Скорее, это ромовское «я разберусь с тобой позже». Тоже. Скорее, это нетерпение и невозможность коснуться, потому что это школьный коридор, — которые проще сбить бегством. Антон такими ответами только подтверждал свое звание непознаваемого, бесконечно головоломного человека для Ромы, и Рома на этой ноте возвращался в привычный режим. Пытаться восстановить положение и опять разрывать, нелогично, дистанцию — дайте два. Рома злился еще два урока, пока не прошел еще один, и он не нагнал Антона в раздевалке. — День сегодня не клеится, — резюмировал Антон, первым начиная разговор (настроение «обступчивое» все еще сохранялось в том, как они стояли друг напротив друга). — Склеится, — без хорошей интонации пообещал Рома. Он бы привычно потянул Антона за ветровку, уводя силой с собой, но право вето. — Я тебя не пойму сейчас, — Антон определенно заметил ромину сосредоточенность, но никакой вывод из нее сделать не смог. — Выйти на улицу надо. Почему столько возни вокруг мотоцикла? Это не о том, чтобы просто покатать, и Рома еле дышал. — Твое? — Антон смекнул наперед, не успели они даже по ступенькам из школы спуститься. — Я тебя разобью, — Рома выговорил страх, терзавший его, быстрее, чем смог сдержать слова. Когда тебе говорят, что лучше бы ты порезал, чем делал все, что делал, мозг остается только с одной мыслью. Это не о страхе физически разбиться, но о том, что Антон вчера, с твердой рукой отбивший ему щеку, оказался куда более хрупким, чем Рома все это время предполагал. Молодец. Собственные чувства казались изломанными, потому что Рома оправдывал каждый свой шаг и не заметил, что неясное, враждебное томление — было не враждебным вовсе. Никто не рассказывал, как такое выражать, и выражено оно было — вот так: в доведенной до нуля жестокости. И Рома достал мотоцикл, и не пытался заслужить обратного расположения. Первый раз. Первый раз нож показался в руке предательски тошным. А Антон слишком живым, живее, чем когда улыбался, когда что-то объяснял Роме и выстаивал собственную тревогу. День обязательно склеится. — Я еще даже не сел. Вот так просто разбивалась уверенность, потому что сейчас Антон не понимал и десятой части нахлынувших на Рому переживаний. Потому что теперь Рома не мог не читать этого вечного подтекста, и фраза звучала для него, как невзаимность. Стоило ли вообще что-то начинать? — До дома, — вместо ответа, Рома определил логичный пункт назначения. — До дома, — подтвердил Антон. Рома, всегда внимательный к тому, как звучит его мотоцикл, сейчас заметил только руки, которые крепко обхватили его сзади. Что чувствовал Антон, так, вчера? Воистину рокировка. Слишком быстрое согласие на поездку пугало, Рома никогда не сталкивался с такой скорой отходчивостью и терпимостью к себе. Проезжая дорога в лесу чуть огибала пешеходную тропинку. Именно здесь Рома нечасто катался, и так и подмывало свернуть в знакомую полосу. Антон прижался щекой к его спине, и Рома, как по команде, так и сделал — свернул. Ни одного возражения не последовало. Только убив полдороги, достигнув наиболее глухого места, Рома успокоился. Свел на нет рокот «Юпитера», обернулся на Антона, который все еще держался за Рому руками. — Достаточно тихо? — спросил Рома, изводясь, на самом деле, от тишины между ними. Никто никого не третировал, а получалось все равно паскудно. — Лучше места сложно сейчас придумать. Антон перекинул ногу и спрыгнул с сидения. Рома припарковался на обочине, повторил за ним, а затем выдвинул подножку. — Я сказал Полине нет, — это первая приземленная мысль, которая хоть как-то держала Рому на плаву. У Антона еле заметно дернулась щека. — Потому что ее не любишь? — вопрос Антона был одновременно открытым и очень осторожным. Рома оперся на мотоцикл, слишком ранимо сбиваясь с намерения — повести диалог так, как легче. Губы как-то беспомощно изогнулись, пытаясь сформулировать ответ. — Я вообще не думаю, что там что-то возможно, — сказать это было тяжело. Рома мог как угодно называть это про себя: пустым, потерей интереса, но это было точно определенное. Антон, обыкновенно ровный к таким частностям, пристально, почти пытливо вгляделся Роме в лицо, видимо, найдя в сказанном то, что его интересовало лично. — Ты хочешь об этом поговорить? — тактично уточнил он. — Лучше б уж ты просто спросил, почему, — мрачно отозвался Ромка, притаптывая ногой траву. Антон промолчал. — Я, бля, не сразу это понял. Ну, знаешь… У нас было, ну, типа, свидание, и все складывалось. Как надо, то есть… — продолжил Рома, с трудом доставая из себя каждое слово. — И я просто не знаю… Так же не должно быть, что просто «ноль»? — Рома ввел себе в помощь знакомую категорию. — Тебе было все равно или неприятно? — поинтересовался Антон не давящим, не психологическим тоном. — Да как с Полиной может быть неприятно? Я и сам не могу описать… Тупо ничего. — Ром, ты же не думаешь, что ты ненормальный из-за этого? — Спроси по-другому. Мне твоей жалости не надо. Внутри разворачивался целый сбой, потому что без этих вопросов было еще можно жить и не думать. — Мне не нравится свыкаться с мыслью, что ты о происходящем думаешь, как о чем-то ненормальном, — Антон подошел совсем не много ближе, не нарушая роминого личного пространства. — А как мне думать, если я педик!? — Тебя это то волнует, то нет. Я уже говорил, что главное. — Это не гудбай, это просто, бля, мои ощущения, — возмущенно успокоил его Рома, пытаясь наконец понять и вторую сторону тоже. — Я хочу просто сказать, что ты самое правильное, что со мной случалось. Не отменяет того, что было, но просто… — Антон не глушил голос, как мог бы, и оттого Роме он показался удивительно ясным. Но конец предложения Рома упустил, стукнутый, как курантами, первой частью. — Почему я вообще тебе нравлюсь? — отвиснув, он скрестил руки на груди, не в уверенном — в защитном жесте. — Мазохизмом мне только не объясняй. — Нет правильного ответа на такой вопрос. — Ты, блять, дневник для чего ведешь? — Хорошо, это определенное совпадение факторов, — Антон будто специально говорил замудрено, чтобы Рома отвязался. — Каких? — Рома придирчиво на него уставился. — Настроения, физики и полного отсутствия правил. — Дохуя ты умный, — Рома отвернул голову, словно не признавая озвученного. — Я очень устал, — признался Антон, то ли прося поддержки, то ли просто занимая возникшую паузу. — От меня, — Рома даже не спрашивал. Антон отрицательно покачал головой, собираясь со словами. Восстановить прежнюю интонацию их общения было невозможно, и Антон казался отрешенным от всего, недоступным. Рома стоял, и сам ограничивая себя в речи и движениях. — Знаешь, мы не можем сделать это видимым и я понимаю, что ты мне тогда хотел сказать… — Я сказал ерунду, — оборвал его Рома. — Нет, послушай. Нам никогда не будет места, и, опять же, все еще очень рано что-то говорить, но мы можем быть друзьями. Я все обдумал, — Антон, не замечая за собой, заломил от волнения руки. — Ничего не обязательно… Рома с неудовольствием поджал губы. — Ты заднюю даешь? — Просто ты тоже в чем-то прав... — Антом с отчаянием посмотрел на него. — Хуйня! И что теперь, оборвать все, жить как жили? — Рома терял, блять, нить разговора. — Если ты так пытаешься убедиться, что я не свалю, то хуево у тебя получается! — Это значит, я могу больше? — в голосе Антона было столько надежды и неуверенности одновременно, что его тревога моментально передалась Роме. Вот она — Тошнота. — Мне очень хуево, — Рома говорил даже не про сейчас — про то, что себе запрещал. Нет ничего сильнее страха этого поглощающего изнутри разрешения. Ему бесконечно сопротивляться? Рома мог подпалиться одним неверным движением — что и делал: доходил до края и резал. Даже вчера: безопасное — втянуть запах, забрать в объятия, почувствовать, что все реально на таком расстоянии. Небезопасно — скулить от едва смелой ласки языком, торгуясь с собой, рывками брать поцелуй. Бежать. — Мне нравится говорить с тобой, даже сейчас, — Антон внес эту фразу так ценно, как будто она перекрывала весь страх. — Если тебе плохо, то не стоит углублять, я вот что пытаюсь донести. — Почему ты знаешь, что это тошнота? — Рома поднял на него глаза, наконец отрываясь от сухой, прокрученной колесами земли. — Потому что ты так смотришь. — Разве это не должно быть с кайфом? Антон как-то невесело усмехнулся. — Я думаю, хорошо тогда, когда не сложно. Но мне не с чем сравнить. — Тебя тоже тошнит? — Тебя воротит или ты волнуешься? — Я… Блять, Антон, это просто самое невыносимое, — Рома мог это описать, потому что жил с этим ощущением последние несколько месяцев без продыхания, но это было бы слишком. Он сам себя не понимал. — Я тебя понял, — Антон звучал финально, для всего их спора, словно принял решение за двоих. Получил нужные данные. Рома, все еще умирая от этого дебильного распутья и физического отчуждения, завел байк. Антон без вопросов уместился за ним, и замок его рук Роме теперь показался не просто случившейся наконец тактильностью, но самой четкой и определенной вещью. — Тебе хоть мотик нравится? — спросил Рома, не отвлекаясь от дороги, хотя скорость, по мере сужения леса, он значительно снизил. — Наверное, это теперь мое любимое, — раздался ответ Антона сзади, и Рома почти заурчал, довольный, как мотор. — До дома буду возить тебя, — решил Рома. Давно решил. — До дома, — повторил Антон, соглашаясь с предложением. С мотоцикла слетели в траву, совсем не обратив внимания на то, что «Юпитер», издававший довольно хищные звуки даже в относительно спокойном состоянии, привлек своим шумом на улицу Олю. На мягкое прощание надеяться было нечего. Антон забрал с багажника рюкзак и неуловимым движением провел по роминому предплечью. Рука тут же взмыла вверх в приветствии Оли. — А заплатить таксисту? — окликнул его Рома, возвращая взгляд Антона на себя. — Пока, Ром, — Антон, уже более приподнято, попрощался, не из вежливости — с обещанием. И это, кажется, были первые слова Антона, которые Рома полностью понял.

***

Мотоцикл — был единственной напряженной вещью за эти дни. Механически. Рома никогда так не ценил минуты мира, — который, вероятно, был возможен намного раньше, — как ценил их сейчас, спокойно присаживаясь к Антону за парту. Без внутренних споров, без ощущения неуместности и неправильности, без всякой тревоги. Почти как к другу. Серые глаза Антона, пронизанные тем же спокойствием, отвлекали очень сильно. Рома закручивался вокруг собственной неусидчивости, пока Лилия Павловна хлопотала над сочинениями. Халатнее Ромы к экзаменам никто не относился. Антон испытал взглядом его текст, выбирая особо странные и неуклюжие ошибки, как будто это он здесь был учителем, в то время как Рома, по привычке, мучал колпачок от ручки. На перемене они пересеклись ногами, повернувшись на стульях друг к другу, совершеннно забывчивым, случайным движением (Рома и правда, весь отвлеченный двойкой, ничего не замечал). В сущности, это было просто. Рука Антона вдруг потянулась к роминому лицу, которое тут же всколоченно замерло. Но Антон только поправил острую прядь его волос, выбившуюся из общего порядка. — Тебя намного привычнее наблюдать в шапке, — Антон, кажется, держал эту мысль с самого наступления тепла, когда все головные уборы и теплые аксессуары были сняты. — Мне надеть ее обратно? — серьезно спросил Рома, теперь весьма увлеченно выхватывавший каждый антонов редкий комментарий. — Если хочешь спечься. После всех разговоров Рома внимательнее стал относиться ко всем температурным словам между ними, а потому последняя фраза прозвучала для него, как предложение. Или риск. И он мучился от неопределенности весь школьный день, потому что знакомый градус, катализированный сказанным, томил его изнутри. Пока Антон буквально не приволок его в уборную и не спросил: — Ты еще раз ключи стащить можешь? — в нем не было нетерпения, скорее, какой-то особый вызов, ранее Роме не знакомый. Дело даже не в просьбе украсть. — Какие? — От техбудки, Ром. — Э-э… Могу, а что ты там забыл? — Рома недоумевал, что Антону там могло понадобиться, внезапно, перед последним уроком. — Времени мало. Нужно прямо сейчас, — Антон спешно потащил его обратно из туалета в учительскую. — Погоди, бля! Ты вот думаешь, что это так легко? Ты же даже не предупредил… — затормозил Рома, натыкаясь на какую-то малявку. — Ты сказал «могу». Мистер Логика, блять. — В пизду тебя, — Рома заскочил в учительскую и прямо под носом у неизвестного ему по имени историка дернул нужный ключ с крючка. Историк, как назло, его остановил. — Ты чего тут? — Сверяю данные, — ляпнул Рома, на ходу соображая, что врать дальше. — Какие? — допытывался усатый, пухлый учитель, больше напоминавший Роме Рокфора из «Чипа и Дейла». — Та нам сказали, что Лилия Павловна куда-то уходит, послали уточнить, кто будет урок вести. Но раз Зои Леонидовны нет, стоит, наверное, просто подождать, и все рассосется, — Рома зажал ключ в руке, взглядом выхватывая Антона, стоявшего у двери. — Странно, я вашу Лилию Павловну вот только что видел. Вы разминулись, — пробасил историк. — Тогда попробую ее догнать, — отвертелся Рома и вылетел из учительской. — Чего он тебя? — спросил Антон. — Ключи? — Да доебался, нос любопытный. Ключ взял, — Рома продемонстрировал ему украдкой добычу и вручил в ладонь. Прозвенел звонок, и Рома дернулся в сторону кабитета (сейчас у них была не литература), но Антон одним голосом его остановил: — Ром. — Ты что, сейчас туда собрался? — Пятифанов удивленно развернулся. — С каких пор прогулять для тебя проблема? — уже тише сказал Антон, наблюдая, как ученики самоустраняются на урок. — Я удивлен, что это для тебя не проблема. — Пошли. Антон отпер будку с преступным треском двери. Внутри все так же темно и не особо приветливо: технично. Змеящиеся провода в ногах, какие-то аппараты, запасные лампочки. — Ну, что? — Рома прикрыл за ними дверь и на всякий случай провернул ключ уже изнутри. Рука, в отличие от прошлого раза здесь, потянулась к выключателю. — Не включай, — опередил его Антон. Рома не мог видеть без света, но тот снял очки. — Ты поговорить еще хочешь? — уточнил он, поскольку Антон все еще не говорил о том, что ему здесь понадобилось. — Ты к экзаменам готов? — голос Антона напротив раздался чуть ближе. Рома непонимающе нахмурился. — Да я вообще не сдам. С хуя ли ты про экзамены… Антон, подступая к Роме еще ближе, задел ногой какой-то провод, который затесался неосторожным звуком. — Тише. Ты не хочешь никуда поступать? — его тон был аккуратным, Рома слышал это отсутствие колебания в темноте лучше, чем когда лицо Антона было видно. — Поступлю как-нибудь. Антон, ты меня, блять, пугаешь, — Рома стоял солдатиком, выжидая еще вопросов, но, вместо этого, руки Антона легли к нему на талию. — Не отвлекайся. Рома задержал его захват, — хотя это больше было похоже на одобрение, просто Роме нужна была пауза — легкая секунда, чтобы вообще вдуплить, куда Антон клонил. — Я, блять, слушаю, — ответил Рома, силясь разглядеть хотя бы одну черту Антона. Антон приблизился больше запахом, — запах шел прежде лица, — и Рома понял, что он не отвлекался. Его отвлекали. — Что ты сдаешь? Дыхание совсем рядом, руки Антона, все так же на талии, потянули Рому вперед, практически поправив на верное расстояние. Которого уже не было. А, твою мать, Рома бы отдал этому сученышу, сука, приз за самые мягкие поцелуи. Не в смысле, что Антон был умереннен, но в смысле, что он выдерживал ноту. С которой Роме вообще не хотелось съезжать. Его язык нырнул между роминых губ практически сразу же, обозначая отсутствие игривости. Рома плохо соображал, ослепленный темнотой и волной температуры, теперь, кажется, поднявшейся до болезненной отметки. Он учился это различать — с каким настроением Антон к нему приходил и действовал. И сейчас Рому затопила его тоска, выраженная каждым движением: неспокойное дыхание, руки, слишком крепко державшие его за пояс, почти жадные — теплые-теплые — губы. Рома запнулся спиной о полки, потому что Антон двинул его вперед — не от себя, а пытаясь найти опору. Губы неразрывно, неотделимо таяли друг в друге. Полностью ошеломленный, он чувствовал этот поцелуй каждой клеточкой своего тела — темнота. работала. хорошо. Рома, осознав глупость своих рук, положил их Антону на плечи, хотя был ли он готов? Искренне разбито, Антон от него оторвался, собирая воздух. — Ром, — просяще сказал Антон. Рома не знал его глаз, но, клянусь, ощущал на себе взгляд сейчас настолько ярко и понятно, что жар улетел из грудной клетки куда-то вниз. — Математику, физику, — продолжил Рома, не зная, что сказать на такой его голос. Не готов. — Хорошо, — принял Антон. — Тебе понравилось, как мы украсили актовый зал? — он все еще вел его по дорожке нелепых учебных вопросов, смещая фокус внимания со своих действий. На Роме. Руки, взгляд, губы. Руки Антона двинулись по олимпийке вверх, находя замок. В полной тишине, прерываемой только дыханием, разъехалась молния. Сердце подскочило, и Рома, чтобы заглушить громкий стук, который, казалось, был сейчас очень слышен, отбил вопрос: — Я ничего не помню об этом, — мельтешащая перед глазами мешанина из флажков и клоунских носов, фотографий и правда не особо запомнилась. — Я уснул, — напомнил Антон, медленно раскрыв углы воротника и оголяя ромину шею. — Антон… — слабо произнес Рома, сглатывая нервозность. — У Полины скрипка садилась. Впервые такое, — Антон обнял его, заставляя с облегчением еле выдохнуть. — Я не заметил… — Рома ответил на объятие, доверяя паузе, взятому темпу, ощущению рисования линий на своей спине сейчас. Пальцы Антона не двигались под олимпийку, но как будто постепенно набирали это намерение. Запах Антона сейчас не пьянил, просто существовал, так близко и плотно, что Рома с ним почти слился, забывая, с чего вообще все началось. И Антон действовал в эту заминку. Пробное, скользящее движение губ по роминой шее — и Рома нагрелся до мурашек. Желание внутри и желание снаружи. Зигзаг. Или просто попытка — доказать, что это приятно. Но Рома весь покрылся поцелуями, пока окончательно голова не отклонилась в сторону, открывая Антону больший доступ. И тут Антон не воспользовался — шепотом провел по коже: — Тошнит? Рома от неожиданности вздрогнул в его руках. Как сказать, что тошнота, при близости, сгущалась в нечто более томное и нетерпимое? — Почему сейчас? — вместо ответа спросил Рома. — Красивый… — медленно протянул Антон, дыханием опаляя его ухо. — Ты… — через паузу довершил он. Не задавайте вопросы, на которые на самом деле не хотите знать ответ. Рома убил бы себя, убил, убил, убил, полностью красный. Если это со стороны Антона был чудовищный эксперимент по тому, как взыграть на его нервах, у Антона все, с химической точностью, получилось. Вот только Рома не мог сдвинуться с места. — Ты сбиваешь меня с мысли, — Рома пытливым выражением пытался пробить темноту, а голос все равно просел. — Просто не нужно думать. Сейчас, — Антон позволил себе выйти за установленный край: Рома услышал в его интонации намеренное, не характерное для него соблазнение. Рома закрыл глаза. — Как мне не думать? — вопрос, который должен был остаться про себя, выскочил вслух, и оттого был не напряженный, не отчаянный, а даже какой-то взрослый, являясь оттенком мысли. — Не сопи так, — Антон тронул его щеку, управляя, даже без света, наклоном головы. Второй поцелуй прибыл, как морская болезнь — укачивающе, влажно. Антон не спускался больше на зону шеи, оставляя только чистую, аккуратную близость. Рома терзался, терзался и, подперевшись спиной опять, развязал себе язык, реагируя на недостаточную — и одновременно глубокую — чувственность. Антон все еще придерживал кончиками пальцев его скулу, наверняка ощущая, как в них отдается жар. Рома спрятал лицо в антоново плечо, не выдерживая. — Я… блять, — прошептал он так запутанно и нешуточно, что оставалось только принимать стыд. Это не спонтанное — взбрело в голову — решение. Это не пробег подростковой страсти. Это не назойливая попытка разобраться, что там Антон не может дать почувствовать, когда просто приходится столкнуться с фактом. В кровати еще все понятно. — Хороший мальчик, — рассек мягким шепотом Антон, воскрешая воспоминание о правильном термосе и собственную, тщательно задавленную натуру. Обмануть сейчас, на страже четырех органов чувств, не глядя, было нельзя. Мозг бунтовал, разорвался салютом. Рома поменял их местами так быстро, что полка пошатнулась, скрипя деревянными суставами. — Еще ты хоть раз... — угрожающе надавил Рома, но Антон его прервал: — Да. Рома никогда не целовался на такой скорости, ловя губами это нагло-клятвенное «да». Он просидел на каком-то ящике внутри будки минут десять, сгоняя с себя румянец, пока Антон, уже включив свет, не счел его лицо безопасным для выхода. Двадцать.

***

Рома остывал под душем, пытаясь вникнуть в адекватность обратно уже битый час. Упрямая штука мозг, не пропускал ни одного момента и ощущения. Техбудка теперь была под запретом. Как-то хотелось взрослее реагировать на все, что произошло, но Рома неизменно скатывался в капризное «хочу», которое не меркло сейчас под неестественно холодной водой. Рому уже трясло, но он все стоял и стоял, пока в голове, в которой мешалось все, — от поцелуев и воздуха до самого осторожного шепота ему на ухо в мире, — не отсигналило срывом. Рука легла на крайне очевидное возбуждение раздраженно, будто из принципа соглашаясь на «авантюру». Избавиться от напряжения уже. Мать давно спала, и молчание дома нарушал только активный шум воды. Рома все равно сдерживал стоны, через раз скручивая член посильнее, будто специально создавая себе проблему. Рука была абсолютно не послушной, подчиненная мысли, что это не ему рука принадлежит, а Антону. Потому что Роме, до собственного ущемления, нравилась инициатива. Потому что никто, кроме Антона, не знал, как это сделать. Потому что уже даже от самого себя это было не так ярко — сухая, привычная ласка, потерявшая свой цвет под простым воспоминанием о губах там и там. Рома замедлил темп на очередном сдавленном вздохе, давая себе хотя бы чуточку равновесия. Не хватило. Ритм сбился, то быстрее, то нет, пока Рома не кончил, смывая все водой. Это глупо было отрицать. Антон был до каления нужен.