Вафли

Июнь — чистосердечно залип в экзаменах. Рома утомлял себя на стадионе и вытягивал на приличный балл биологию по сборнику, который ему подарил Антон. Школа распустила их с праздничным последним звонком, но Роме этот день никак не отложился в память. Дело было даже не в том, что все вокруг были помешаны на бантах, вальсе и аттестатах, но в том, что школа уже давно перестала быть хоть сколько-то важной, превратившись из дома, где Рома мог орудовать по-хулигански с Бяшей и Семёном, в фон — будто раньше выпускного став тенью из событий, пропущенных уроков и таких же неважных учителей. От этого не было ни грустно, ни весело, Рома просто заканчивал то, что уже давно было морально закончено. И Антон, созванивавшийся с ним по поводу экзаменов ежедневно, тоже не чувствовал никакой печали. Он пробыл здесь полгода, заимев общение и много больше только с Ромкой, и оттого расставаться со школой было еще легче. Рома пропал за учебниками безвылазно, скромно оценивая свои шансы на поступление, Антон же, уверенный в знаниях, чувствовал себя более расслабленно и иногда навещал Ромку, просто наблюдая за тем, как тот пыхтит над очередной темой, не отвлекая ни на секунду его от учебного процесса.

***

Аккуратничали, не попадаясь на глаза Карине. Путь в гости к Антону теперь не то, чтобы был заказан, просто по умолчанию казалось, что этого следует избегать. Увы, Рома не мог усидеть в ограничениях и одним днем постучался к Петровым в дверь. Дверь открыла Карина, с порога пронзая Рому неодобрительным взглядом. — Антон! К тебе, — она еще раз резанула Пятифанова глазами и скрылась в зале. Рома на своей шкуре прочувствовал ее строгий характер с одного этого приветствия, но возникать как-то не планировал. Пустили — значит, пустили. Рома и до Антона не хотел знать, что такое стыд, и, сейчас, с уже укрепившимися отношениями, он бы не дал себе эту эмоцию, вне зависимости от того, насколько их чувства поддерживали сторонние люди. Антон спустился со второго этажа, уже, кажется, зная, кто пришел. На его лице не было ни намека на удивление, а взгляд чем-то напоминал мамин. Такой же острый и испытывающий. Рома сознательно пропустил это мимо, широко улыбнулся и махнул рукой: — Привет! — Привет. Ну, проходи, — Антон сразу повел его наверх, в свою комнату — туда, где были разложены учебники. — Ты злишься, что я пришел? — все же, спросил Рома, выгадывая настроение Антона. — Я злюсь, что моя мама злится, что мы общаемся, — выдохнул тот, сворачивая учебник. — Да ты готовься, я не буду маячить. Просто хотел тебя увидеть, — Ром был прост, как три копейки. — Сильно тебе достанется за мой приход? — Поживем — увидим. Время, густое и медленное, шло за ними, за каждой прочитанной Антоном страницей. Рома выбил себе плеер, с которым, — он помнил, — Антон ездил тогда в экскурсионном автобусе, и полностью погрузился в ритмы знакомых песен. Машина времени, Би-2, Кино разбивали мысли на сложные и попроще: где-то Рома просто поддавался наблюдению за Антоном, где-то обмозговывал реакцию Карины и собственной матери, думал, когда обо всем узнает отец Антона, заглядывал в учебник через чужое плечо. В конец музыка слилась в один фон, под который Рома, лежа рядом с Антоном на кровати, покачивал ногой и больше не делал ничего. В какой-то степени, для Ромы это было невозможно — сидеть на месте, но с Антоном он привык к мерному течению жизни, когда не нужно было ни защищаться, ни демонстрировать силу, ни куда-то и за кем-то спешить. Можно было расслабиться. Существовать. Чувствовать вещи. Угомонить внутреннюю и внешнюю запальчивость. Заглянула Карина (наверняка, из соображений приличия и безопасности), и Антон с неудовольствием поджал губы. «Да, мам, учимся.» «Нет, Рома биологию сдает.» «Все в порядке» — с нажимом. Антон еще долго хмурился, выдерживая одному ему понятное напряжение. Уж Рома знал, что взрослых трудно перещеголять, и, если не хочется жить под контролем, — надо выкручиваться любой ценой. Он проследил одними глазами твердость антоновых плеч, с неудовольствием играющие желваки. Конечно, он был расстроен. И, конечно, ему было важно оставаться хорошим сыном — иначе бы он давно возразил. Так думал Рома, изучая в Антоне весь спектр видимых чувств. С каждым разом это давалось все легче и легче — увидеть знакомые морщинки, нервное движение губ, нарочито отсроченный от всего взгляд — как если бы Антон уходил далеко в себя. Печать сомнения, которую, на самом деле, ставила на Антоне мать, Рому вот нисколечки не устраивала. Не то, чтобы Рому одним днем собирались бросать, но эта… внутренняя смута неровным часом обещала не то отдаление Антона, не то кучу изъяснений. Нет, Рома действительно боялся, что Антон прислушается к матери. Руки произвольным движением забрали у Антона учебник. Рома — не мастер убеждать. — Кто-то сказал, что маячить не будет? — Антон поправил Роме челку, как часто вообще это делал. Рома сидел тише воды, ниже травы, не издал ни единого звука, впитывая внимательное лицо Антона. Обмен взглядами превратился в соревнование, перестрелку, Рома боролся с хандрой Антона, выселяя ее своим взором. — Ты завидуешь, что моя мать к нам добра? — Рома наконец разбил тишину. Совершенно глупым вопросом, впрочем. — Нет, просто… С ее… укором я чувствую себя глупо, — Антон имел в виду свою маму. Рома живо, трепещуще откликнулся на это заявление. — Глупо? Считаешь все, что происходит, тупым? — Рома обвел их руками, как бы говоря «нас, тупыми?». — Вот именно сейчас, ты захотел на попятную? — Ничего не захотел! Просто… комментарии мамы слишком въедаются в кожу, — Антон произнес это с глухим раздражением, не на Рому и даже не на Карину — на себя. Рома подполз ближе, стягивая с себя плеер. — Мистер «Самый умный». По такой логике, уж проще сказать, что ДА, мы занимаемся дуростью! — Рома цитировал Карину со всем запалом, пытаясь достучаться до Антона сквозь родительское осуждение. — И не париться. Одна мысль, что все прекратится, и Рома внутренне обмирал. — Ты прав, — просто ответил Антон на это, протягивая руку за упавшим учебником. — Э-э, нет… — Рома перехватил его запястье. — Тох, я не знаю, чего она там тебе наговорила, но спорим… — Что спорим? — Антон непонятливо застыл. — Вот просто спорим..? — Рома надавил ладонью Антону на грудь, заставляя его улечься на спину. Антон, в целом, поддался, но взгляд его все еще был непонимающим, смятенным. Рома решал две проблемы — загоны Антона и собственный страх. Чтобы не думать долго, не отклоняться, он мигом положил руки на край домашних шорт Антона и сдвинул их вниз. Не медленно, с абсолютно нормальной, трезвой скоростью, давая Антону… остановить его? Музыка продолжала глухо играть в наушниках, отброшенных куда-то в сторону. Антон очень запутанно сначала намеревался придержать его, но руки зависли в воздухе и безвольно опустились вдоль тела. Глаза, слишком большие за стеклами очков, наблюдали за тем, на что Рома храбрился дальше. Рома стянул шорты вместе с бельем вниз — вообще никак пока не наблюдая представившуюся картину. Его внимание занимали эмоции Антона — от проскочившего недоумения до панического, острого желания, с которым тот теперь смотрел на самого Пятифана. — Куда так быстро? — шепнул Антон пораженно, привставая на локтях. — Я буду медленнен, — почти с угрозой прогипнотизировал его Рома, прежде чем спустить свой взгляд. Антон замер под его рукой, затем щедрым вздохом скатываясь на постель. Это дико. Это… ласка. Рома гладил Антона ладонью, пока возбуждение не стало очевидным, крепким, и только тогда он, смелым наклоном, захватил член ртом. От и до провести Антона по линии убеждения — ничего. неправильного. Да, это такая, в сущности, глупость — для ровного пацана и приличного человека — сделать то, что он делает сейчас. Роме даже как-то совестливо, почти — допускать к работе язык, обхватывать губами влажную головку, забивать на собственный, такой кошмарно знакомый стыд, потому что перед каждым ровным, неровным, рваным выдохом Антона все тонет и меркнет. Перед глазами звезды стоят — а он только начал. Обретать уверенность в действиях одновременно с прогибом Антона в спине, таким ужасно просящим, чувствовать гладкую, непривычно тонкую кожу, загораться от разрешения самому себе вытворить это… Продолжать. Он и вправду не спешил: давал привыкнуть себе, привыкнуть Антону, выверял действие, брал длину так, как было удобно, потому что, черт возьми, он делал это в первый раз. Выгнать из головы Антона всякую дурную мысль, вывернуть тревогу наизнанку — ярчайшим удовольствием из возможных. Рома сообразил ритм, и под него подстроился и Антон, подаваясь бедрами вверх с совершенно тихим, сдавленным стоном. Еще одним. Еще. — Тоша… — Рома оторвался от процесса и посмотрел на Антона. Тот ответил ему разбитым взглядом, как будто и вовсе забыл, где находится. Но ответил, сосредотачиваясь на ромином красном лице. — Чтоб не смел думать, что думаешь. Не после всего. Я тебя не отпущу. — Я не думаю! — голос Антона от полученных ласк даже несколько сломался на этих словах. — Вот и не думай. Антон заскулил, когда Рома вернулся к прерванному, размашисто повторяя прежний темп. Он иногда — переставал — и просто водил губами по стволу, дразня самый кончик. — Фантазер, бля-ять, — Антон даже закрыл лицо руками, ловя Пятифанова на настолько развратных движениях. Рома ускорился, совсем не стараясь сделать так, чтобы Антон вел себя тише, — наоборот, все повышал ставки. Как будто, как бы ни было смешно, хотел наказать мать, которая в любой момент могла ворваться к ним в комнату и застать их. Мол, наблюдайте, может, че надумаете. Иными словами, тормоз слетел. Антон захлопал по покрывалу ладонью, как бы предсказывая свой финиш, потому что рот чересчур отчаянно ловил воздух. Через какие-то считанные мгновения Рома, удивленный ощущению спермы у себя во рту, умудрился даже ухмыльнуться этому, как если бы это было и весело, и забавно. Но Антону было не забавно: он привыкал дышать обратно, с горящими щеками наблюдал, как Рома сглатывает, и вообще — весь обмяк. — Понял меня? — властно уточнил Рома, склоняясь над Антоном. Антон удивительно послушно кивнул и подтянул шорты на место, кажется, маскируя так крайнюю степень смущения, и только тогда Рома плюхнулся освобожденно рядом.

***

Бывает, что одним маленьким событием мир переворачивается вверх дном, какой-то совершенно новой, неожиданной стороной; событие маленькое, будничное, не значащее абсолютное ничего, но ты уже вцепился в него так крепко, что от него остается только тебе понятный смысл. И только он. И Рома пережил подобное, неожиданно столкнувшись в дверях круглосуточного магазина с какой-то полузнакомой ему по поселку женщиной. Та, в косынке, с очень яркими голубыми глазами, — которыми и запоминалась, — выронила от столкновения с ним из рук вафли. Самые что ни на есть вафли, которые так любит Антон. Не какие-то другие, а именно эти. И Рома усек в этом не простую случайность, но что-то до боли значимое, совпадение, подтверждающее, что мир вокруг, в какой-то степени, благосклоннен к их отношениям. Хотя уж, конечно, каждый мог купить в этом магазине такие вафли. Но именно в этот миг, в это самое столкновение, они упали перед Ромой, и он присел на корточки, чтобы поднять их и вернуть покупательнице. — Ой, сыночек, спасибо! Я что-то сегодня совсем растяпа, так спешила! — женщина с благодарным кудахтаньем приняла упаковку обратно и засеменила мимо. Вафли. Самая простая вещь. Рома, под каким-то очень светлым, надежным чувством, прошел в магазин мимо всех полок, даже забывая купить сигареты, за которыми пришел. Взял со стенда пачку этих самых вафель, которые на глаза всегда попадались удивительно вовремя, и выложил на кассу. Он не планировал сегодня идти к Антону, но он уже шел и нес эти вафли, исправным шагом оставляя за собой лесную тропинку. Дверь дома Петровых возникла перед ним, как всегда, темная, деревянная. Рома постучал, и открыл ему Борис. — Добрый вечер, дядь Борь! Антон не занят? Я буквально на пару минут, — поспешил заверить родителя Рома, сам не зная, зачем, ведь в его визите не было ничего уж криминального. — Роман, добрый! Щас позовем, — Борис окрикнул Антона по лестнице, по которой через каких-то полминуты он и спустился. Борис флегматично исчез на кухне, и Рома повис в проеме, разглядывая Антона, у которого все руки были в следах от чернил. Рисовал или писал? — Ты чего тут? — Антон, улыбаясь, подошел ближе, заставив Рому отклониться и выйти на крыльцо. — Вафли тебе принес, — Рома выудил их из-за спины и вручил Антону в руки. — Ром, спасибо, конечно, а что за повод? — Антон рассмеялся, принимая такой дар, который наверняка ел чуть ли не каждый день. — Это наш сувенир, — Рома не знал, как обозначить это правильнее, но то, что когда-то они их, по неловкости кассирши, разделили между собой, казалось, в свете последнего события, настолько судьбоносным, что Рома даже не думал, что выглядит сумасшедше, рассыпаясь сейчас перед Антоном в таком глупом комментарии. — С ума сойти, Пятифанов, — Антон взлохматил Роме волосы, поглаживая одновременно по голове. — На чай останешься? С вафлями, — Антон поддевающе усмехнулся. — Да ну тебя. Я, может, под вдохновением! — Рома снял его ладонь, перехватив ее в очередном ерошащем движении, и переплел их пальцы. — В следующий раз что-то более крутое подарю, не гунди. — Да ладно тебе, я ж любя. — Угу. Ну, а чай — потом как-нибудь, у меня там анатомия. — М? — будто не расслышав, перепросил Антон. — Анатомия. — А, — Антон закусил внутреннюю сторону щеки и как-то выжидающе посмотрел на Рому. А Роме и вправду нужно было повторить все к экзамену по биологии и он взгляд Антона понял не так. — Ну, короч, попер я. Рад был тебя увидеть. — Да, давай. За вафли спасибо, — Антон еще стоял и провожал Рому одними глазами, пока Рома не вышел за калитку, бормоча что-то уморительно нелепое про местных сладкоежек. «Блять, а сиги…» — Рома похлопал себя по карманам, потом прихлопнул наглого лесного комара на коленке, ругаясь и на него, и на себя за то, что забыл купить пачку. — «С этими вафлями…»