Вафли

Рома подозревал, что этот звонок совершенно не о том: Антон позвонил ему ближе к вечеру и попросил встретиться, и каждый бы узнал в такой просьбе необходимость серьезного разговора, а не предложение погулять. Но Рома шел, не тревожась и не надумывая лишнего, навстречу. Пересеклись в середине лесной тропинки. Антон повел его дальше, видимо, надеясь пройтись. Без диких предисловий и подводок, Антон выгрузил Роме: — Мама нас видела. У окна, ночью. — Бля, погодь! Видела-видела или..? — Рома, прежде, чем паниковать, поспешил убедиться, что это стоит беспокойства. — Видела-видела, но я не знаю, что именно. Но достаточно, чтобы все узнать, — Антон смотрел на него беспомощно, будто силясь вернуть все обратно. — И что она тебе сказала? Уж явно тебя не дома заперли, что, наверное, зашибись? — Рома был, на удивление, спокоен, против прошлой тревоги. «Это уже хуй че меняет.» — Ну, я не стал ничего отрицать, это было бессмысленно. Мама, когда убеждается в чем-то, ее уже не остановить… Сказала, что я запутался, и это дурость, и что это пройдет через время, я одумаюсь. Типа, вот. — Сильно кричала? А отец знает? — Мне кажется, она все эти дни думала, а теперь вот высказалась. На повышенном тоне, но не кричала, нет. Отцу не говорила. Возможно, к лучшему… Честно, могло быть хуже… — Антон изъяснялся нервно, но Рома начинал улавливать, почему. — Я бы все равно пришел, — сказал Рома, ни разу не извиняясь за сирень, и за ночи, и за фонарик, который до сих пор был у него дома. Рому терзал страх еще тогда, когда про них все поняла Оля, но сейчас — возможная жизнь без Антона не успокаивала. Тошнило. Рома бы пришел. И пришел еще раз. И никакой страх не пересилил бы в нем тягу к свободе. Ведь вопрос действительно стоял в этом. — Я… господи, да я счастлив это слышать! — Антон никогда так ярко, так облегченно не выдыхал, и Рому сейчас удивило вот только это: чистая радость в нем, радость его действиям. — Я тебе обещал. — Что обещал? — Не прощаться, дебил, бля. Я даже не знаю, стоит, наверное, поляну накрыть, что нас пронесло хотя бы с твоей мамой, — камень, застрявший где-то в горле, спал на этих словах. Потому что Рома только за них и держался. Не прощаться — и быть. Взгляд Антона был полон живого внимания, сосредоточения и благодарности. Рома не знал ничего лучше этого взгляда. Не потому, что вдруг романтик, но потому, что хоть что-то чувствовалось на вес золота — редкий проблеск не влюбленности, а чего-то очень человечного, близкого и верного. Верного? До замечательного верного. — Не могу поверить, что мы всерьез рассуждаем о разрешениях от родителей, когда у нас выпускной уже через месяц, — Антон вправил очки на нос, теряя часть своего напряжения. — Не могу поверить, что при такой маме у нее сын не паинька, а… — игриво начал Рома, бросая на Антона красноречивый взгляд. — Рома, блин. Достать соседские яблоки с веток, купить шаурму — в этот раз без полунамеков и тревожных и странных мыслей, — наведаться в круглосуточный — забить на чужое знание. Рома еще долго думал, единственные ли они на весь поселок. Не сдаться. Любить. Делать каждое место тайным, но не жить под страхом лишнего домысла.

***

На подбородке замечательный, едва белый шрам, лицо Антона чисто и знакомо, как если бы Рома наблюдал его всю жизнь и все время. Только вдуматься: что со своей стороны видит Антон? Волосы в беспорядке, подсвеченные румянцем скулы, взгляд, всегда уверенный и сильный, смягченный в сторону, потому что весна, и тихо, и катастрофически плавно кружится вокруг трава. Солнечный удар. В их извечном сельском пейзаже ни души: это просто поле, которое стоит вдруг рядом с лесом, бесконечное и российское, на котором можно пересчитать ход облаков, и ветра и разбить весь отдых на составляющие: Рома тихонько скидывал пепел в пустую банку от энергетика, Антон не расставался с вафлями, на перекус у первого сухой «Роллтон», потому что, видите ли, это бессмертно. Какое-то время они еще говорили: — И, все-таки, тебе было нужно мое внимание, — Рома рассуждал. Слова Антона, давние, зимние, не выходили из головы ни разу. Что у того было тогда на уме — вот только это понять было сложно. За всеми этими оторванными от реальности комментариями, враждебными посылами друг друга и притягиванием обратно. — Это… сложно, — Антон внимательно посмотрел на него с секунду, отставляя вафли в сторону. — «Уйди», — процитировал Рома его дневник, как будто это слово возмущало и все объясняло. — Нет, я объясню, — Антон поспешил исправиться. — Сколько шагов требовалось, чтобы понять, что это не уймется. Понимаешь, о чем я? Это поразило меня, — отсутствие конкретизации не исчезло, это все еще был Антон, но Рома находил в этом, в его манере говорить (находил в себе) радостный отклик. Как будто понимать Антона мог только он. — В первый день? — догадался Пятифанов. Антон всегда впадал в странное, задумчивое оцепенение, когда вспоминал стычку с Бабуриным, и сейчас оно тоже отражалось в его лице. — Наверное, в первый. — Ты что, влюбился в то, что я не убил тебя? — это тянуло на очень, очень смешной анекдот. — Ты бы не убил. — Але, гараж! — Рома помахал рукой дразняще перед ним. — Нельзя влюбиться в действие. Просто… Возвращаясь в эту ситуацию по памяти, я просто думаю, что и твоя, и моя реакции были слишком личными. Ну, неосознанно. Во всяком случае, я мог тогда не шутить про тебя и Семёна, я даже не уверен, что хотел задеть тебя всерьез или защититься. А ты вытащил нож на такое… — Антон прервал цепь своих рассуждений. — Можно искать в этом скрытые смыслы и анализировать, как психологи, но толку? — Нет, мне очень интересно тебя слушать, — Рома отряхнул от специй и лапши руки. — Бля, нож… Ну, я был не прав. Антон приосанился. — Так вот, знаешь, ножом тебе говорить было проще, как я понимаю это. И, когда ты просто порезал куртку, мне, почему-то, подумалось, что сказать ты хотел что-то другое. И, наверное, это врезалось в память и… В чувства. Хотел? Рома отправил себя в этот холодный, опасный момент. Перед глазами — красный, разбитый снегом Антон, чертов пуховик, нож в руках. Что там было? — Ну, точно не романтику. Просто ты выбил меня… Как это? «Из колеи». Тебе было страшно хоть? — Мне было… чуждо. Такое вот слово. Не знаю, как объяснить. Никто мне раньше ножом не угрожал, но это не растерянность и не… Ром, у тебя глаза щас на лоб полезут! Да не зассал я! Просто такая странность… — Бля, то есть я вызываю доверие? — перевернул все Ромка, выслушав это объяснение. Не удовлетворившись ни разу. «Не страшно» ему. — Когда в руке нож держишь? Ром, не знаю. — Да иди ты! — Нет, это ты иди! — Антон протянул к нему руки, предлагая обняться. Рома послушно заелозил на траве и придвинулся. Дело было не в том, что Антон был красивым или умным, и это не было любовью с первого взгляда — но точно со второго, и с третьего, и с невозможности оставить в покое. Всегда в Антоне что-то цеплялось к вниманию, а больше всего запах, который даже сейчас тонко перенастраивал Рому на спокойствие и желание. Рома почувствовал, как задирается его футболка — руки Антона заскользили по коже, подчеркивая ломкость и нежность спины. Пересекая ее поглаживающими движениями. Рома весь припал к нему, подстраиваясь под касания. Хотелось вытянуться в струнку, замереть, растаять, потерять сознание — в смысле отдаться чувству с упоением, полностью. Что-то во всем этом слишком простое, близкое и дорогое сердцу: неравнодушное, шумящее опять вокруг поле, близкий к лету воздух и самые теплые руки. Руки.

***

Новости по телевизору очень сбивали с толку, Рома выгадывал минуту прихода Антона в гости, измеряя то маму, то часы на кухне круглыми от волнения глазами. Мысль (план) не унималась, но задуманное было бы и справедливо, и правильно, и гора бы с души упала, и Рома весь утоп в ожидании. Антон, без каких-либо опозданий, с улыбкой возник на пороге, тут же замечая и Оксану Пятифанову. Нет, Рома не говорил, что он один дома. — Здравствуйте? — Антон это почти спросил, обращаясь к ней. Мама, дежурная, мягкая, посмотрела на Рому также удивленно, не ожидав никаких гостей. — Мам, это Антон, — Рома прикусил себе язык, чтобы не наговорить глупостей преждевременно. — Приятно познакомиться, — мама, все-таки, осветилась взаимной улыбкой и, ожидаемо, предложила обед: — Поесть хотите, мальчики? Антон неуверенно переглянулся с Ромой, хотя нужды в этом никакой не было, и Рома заподозрил, что Антон заподозрил что-то тоже. Таков ход. — Мам, мы все будем, — Рома проводил ее на кухню, оставаясь с Антоном в прихожей. Антон разулся. — Ты что-то задумал? — тихо уточнил он свои догадки, пока Рома выбирал про себя наилучший текст из возможных. — Это всего лишь мама, — Рома не знал, кого он сейчас убеждает — себя или Антона. Было не особо до еды: мама поставила по тарелке горохового супа, но Рома даже не притронулся к ложке. Время замедлилось, Антон напротив мерно обедал. — Мы встречаемся, — поднял Рома голос. Антон не довел ложку до рта, весь застыв и обратившись к Ромке. Мама обернулась, не резко, просто как будто что-то не усмотрев. — С кем? — ни искры, ни конфликта, неподдельное непонимание. — Вот, мы, — Рома не дал голосу осесть. Каждое лишнее мгновение без одобрения чувствовалось все страннее. Мама оперлась на столешницу, выискивая в ромином лице намек на шутку. Нахмурилась. Антон тоже ждал какой-то внятной реакции, но мама молчала. — Антон, твои родители знают? — наконец спросила она, подаваясь вперед. — Мама знает. Ее руки сошлись в защитном жесте на фартуке. — Очевидно, что я ничего не могу поделать, — Оксана как-то грустно улыбнулась, оглядела их обоих, провела рукой по роминой голове и вышла с кухни. Гляделки с Антоном не кончались. Тот так ничего и не прокомментировал, но и не был зол или расстроен. — Просто не хотел… — Рома хотел как-то оправдаться, но Антон тихо его прервал: — Чтобы я один тревожился? — Типа того. — Ну, твоя мама… не злится, — Антон поглядел в дверной проем, ведущий в зал, куда она ушла. — Она потом скажет, что я непутевый ребенок, — ответил Рома. Но это было лучше, чем неприятие и отторжение. Почти печальное, неутешительное, но, все же, согласие с таким укладом вещей. — Все равно, можно выдохнуть и скрываться чуть меньше. Наверное, хорошо, что ты сказал, — Антон капитулировал перед супом и вновь за него принялся, и Рома последовал его примеру. Голод, все-таки, был — изначально прошедший незамеченным из-за волнения. — Я боялся ее расстроить. Но, по-моему, к тебе претензий у нее нет, — Рома даже усмехнулся. — Офигенно, блять. — Да ладно, я и слова не сказал! — Правильно сделал. Раскрыл бы варежку, она бы тебя выгнала, — поддел Ромка, чувствуя, как наконец разгорается радость от осознания более-менее благополучного исхода. — И часто с тобой такое происходит? — Антон хитро сбил его шутку. — Завались. — Раз уж такие пироги, может, расскажете, как так получилось? — мама внезапно вновь заглянула на кухню, и Рома замер, в опасении, что она слышала весь их разговор, несмотря на пониженную сознательно громкость. — Была же девочка, Полина, вроде? Рома надул, застанный с поличным, щеки и тут же выпустил воздух. — Э-э… Да че тут рассказывать… — Просто чтобы я понимала… — Оксана развела руками, пытаясь сообразить дальнейшее предложение. — Что это серьезно? — подключился Антон, входя в ее положение. Но Рому расстроил его вопрос, потому что ну как это может быть несерьезно!? Вот же ж. Привел, сидит, ест суп, все озвучено. Серьезная причина жить. — Ну, хотя бы так, — кивнула мама, присоединяясь к столу. Мама, без излишней въедливости и точечных, раздражающих вопросов слушала сбивчивые ромины объяснения — потому что Рома и сам себе не мог объяснить понятными лично для нее словами, каково это было: не допускать себя и тянуться к Антону одновременно, знать и видеть, что что-то не так — сердце подскакивает чаще, чем надо. Потому что это все такое подростковое, а еще и ставящееся под вопрос — потому что Антон отнюдь не «девочка». Получилось как-то криво, не очень убедительно, но Антон слушал каждое ромино слово с поддержкой в глазах и каким-то непримиримым вниманием, даже восхищением, разбавляя местами диалог со своей стороны («Рома, честно, мне пару очков разбил, но, как понимаете, я цеплялся за такое неравнодушие»). У мамы удивление было все шире, особенные детали, скрытые Ромкой (вроде дневника или ножа), кажется, все равно доходили до нее, интуитивно, потому что Рома на них грубел и смалчивался, увязывая рассказ как было бы пригляднее. И хоть один взрослый их выслушал, без явного осуждения или оценки. И Рома никогда так не ценил маму. И смутное, давлеющее над расслаблением чувство, что все будет не так, отступило. И чай еще пили, и Антон действительно понравился маме, он все еще был здесь.