До дна

      Январь 2010 года. Город встречал утро серым, тяжелым небом, которое давило на плечи ещё до того, как ты успевал открыть глаза. Комната тонула в холодных полутонах из окна, а воздух пах дешевым лаком для волос. Билл сидел на краю кровати, сжимая в ладонях край простыни, и отстраненно смотрел в одну точку на стене. Там, чуть выше плинтуса, уже несколько месяцев висело маленькое тёмное пятно — он так и не решился стереть его. Просто не считал, что это важно.        Ему было двадцать. Но внутри он чувствовал себя мальчишкой, застрявшим в недрах собственного одиночества, который всё ещё ждал, когда кто-то скажет: «Ты молодец». Искренне. Так, чтобы это слово пробило грудную клетку и согрело изнутри, а не прозвучало дежурным звуком в пустоте. Без той холодной, стерильной вежливости, которой его ежедневно, словно объедками со стола, угощали дома.       Билл поднялся, подошёл к зеркалу. Из отражения — тусклого и покрытого тонким слоем пыли — на него смотрел подросток с острыми, изящными чертами лица, большими глазами и чёлкой, падающей на лицо. И он ненавидел это зеркало. Оно никогда не врало, но Билл предпочёл бы, чтобы оно хотя бы иногда смягчало правду.       «Слишком худой. Слишком бледный. Слишком… не такой», — пронеслось в голове привычной, заезженной пластинкой.       Он провёл пальцами по скуле — там, где когда-то оставался синяк после очередной стычки в школьном коридоре. Кожа под подушечками пальцев казалось чужой. Школа осталась в прошлом, но шрамы — нет. Не те, что видны глазу, а те, что живут где-то под рёбрами и напоминают о себе каждый раз, когда он слышит смех за спиной. И смех этот всегда отзывался удушающей судорогой: он до сих пор вздрагивал, если кто-то повышал голос. И до сих пор не мог заставить себя ответить, когда его толкали.       Он помнил всё. Особенно тот день, когда одноклассники загнали его в угол спортзала. Они обступили его плотным полукольцом, лишая кислорода, и смеялись, кривлялись, повторяли его движения — слишком женственные, слишком мягкие, слишком неправильные для мальчика. Кто-то намеренно мазнул грязной ладонью по его щеке, сдирая личные границы, кто-то глумливо дернул за воротник, оценивая его беззащитность как дешевый товар. Их голоса звенели под высоким потолком, превращаясь в единый, давящий гул, который заживо хоронил его под этим кафелем.        Билл тогда молчал. Он всегда молчал. Он прижимался спиной к холодной стене, чувствуя, как бетон за лопатками становится единственной точкой опоры в мире, и смотрел в пол, считая плитки, чтобы не заплакать. Слезы приливали к горлу удушливой волной, но он заставлял себя дышать через раз. Плакать было нельзя. Каждая выдавленная слеза в этой комнате была бы равносильна добровольному смертному приговору — слёзы делали его ещё более уязвимым.       — Эй, Билл, — раздался голос матери из кухни. — Завтрак на столе. Не забудь выключить свет, счетчик мотает.        Он вздрогнул, выходя из воспоминаний. Вместе с голосом донесся глухой стук тарелки о кухонный стол. Голос матери был ровным, без тепла. Она не кричала, не оскорбляла — нет. Она просто не замечала. Он мог бы исчезнуть, и она заметила бы это только через неделю, когда закончилось бы что-то из продуктов. Отец был ещё более далёким. Вечно занятый, вечно уставший, вечно с газетой перед лицом. Иногда Биллу казалось, что он разговаривает не с сыном, а с пустотой.       — Я не голоден, — тихо ответил Билл, хотя знал, что его не услышат. Голос сорвался, мгновенно растворившись в гудении старого холодильника в коридоре.        Или услышат, но не придадут значения.       Он снова посмотрел в зеркало. На подоконнике лежал блокнот — потрёпанный, исчерканный, с загнутыми углами. Рядом с ним замер кнопочный телефон, чей экран упрямо не подавал признаков жизни. Билл уставился в окно: за стеклом начинался очередной день. День, когда он снова будет стараться быть невидимым. День, когда он снова спрячет лицо, сгорбит плечи и будет надеяться, что хоть кто-то — пусть даже случайный прохожий — посмотрит на него и увидит не просто «странного парня», а того, кто он есть на самом деле.       Но никто не смотрел. Никто никогда не смотрел.       Билл закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Воздух в комнате казался выкачанным, безвкусным, неспособным насытить легкие. Но вопреки всему, где-то внутри, в самой пугающей, темной глубине его сознания, теплилась маленькая искра.       Она не была похожа на спасительный огонек надежды — скорее на крошечный, тлеющий осколок стекла, застрявший прямо под сердцем. Он не знал, что это — затянувшаяся глупость, боль или предсмертная судорога его собственного «я». Мир вокруг казался абсолютно бесцветным, лишенным каких-либо смыслов и ориентиров, где Билл существовал на правах невидимки. Его никто не любил, и сам он не чувствовал к этой вселенной ничего, кроме звенящей пустоты.       Но эта проклятая искра упрямо отказывалась гаснуть. Она горела глухим голодом — почти диким желанием найти хоть кого-то, в чье пламя можно будет швырнуть себя без остатка. Ему до судорог в пальцах нужно было раствориться в ком-то чужом, сжечь эту невыносимую апатию и наконец-то почувствовать себя живым, даже если ради этого придется содрать с себя кожу.