До дна

      Домашняя тишина давила на барабанные перепонки, словно толща воды. Очередное утро, пропитанное запахом старого жаренного масла с кухни и разговорами матери по телефону, выводило из себя. Билл заставил себя выйти на улицу. Темный плотный блокнот упокоился в его руке: Каулитц надеялся выплеснуть часть своих мыслей строчками на бумагу. Он оделся наспех, как попало, натянув мрачное безразмерное худи и старую куртку, лишь бы поскорее скрыться от равнодушных взглядов матери.        Провода наушников, тянущихся к плееру, привычно повисли на шее, а в ушах на предельной громкости хрипел гитарный надрыв. Музыка не спасала, но она хотя бы служила глухой стеной между ним и серым, чужим городом, в котором он отчаянно пытался казаться невидимым.        Билл шел, уткнувшись взглядом в носки своих испачканных кед, сгорбив. Мир вокруг существовал в режиме смазанных кадров, пока не разорвался в одну секунду.       Визгливый лай какой-то бродячей собаки, резкий топот и внезапный, сильный толчок в грудь. Некто со всего размаху влетел в Билла. Вспышка ярких, весенне-рыжих длинных волос мазнула по его лицу, на мгновение перекрывая обзор, а в нос ударил дерзкий, сладкий запах ягодных духов и табачного дыма. Она едва не сбила его с ног, заставив судорожно покачнуться. Билл шокировано замер, выдергивая наушник из уха, и наткнулся взглядом на нее. Девушка тяжело дышала, но в ее голубых глазах не было страха — только безумный, азартный блеск. Она была одета совершенно не по погоде, словно презирала этот январь: легкая, летящая рубашка, короткая темная юбка и высокие, обтягивающие ноги ботфорты. Билл застыл, не в силах отвести от нее глаз: эта девушка казалась инородным, кричащим пятном краски на фоне грязного берлинского снега.       — Черт, прости! — она нервно рассмеялась, оборачиваясь назад на затихшую собаку и даже не думая отстраняться. — Я думала, эта тварь откусит мне половину юбки.        — Ничего, — парень сглотнул, когда одно единственное слово далось ему с невероятным усилием и вышло хрипло неуверенным.        — Я Трина, — отозвалась девушка, глянув на него всего разок, а затем принялась отряхивать руками мятые складки на юбке.          Диалог был скомканным. Билл мгновенно замкнулся в своем защитном коконе: он стоял стеснительный, мрачный, пряча ладонь в карман, прижимая к груди блокнот и едва выдавливая из себя короткие, рубленые ответы. Трина же, казалось, была соткана из совершенно иной нити — шумная, переполненная хаотичной, нестабильной энергией. Она охотно продолжала говорить, но при этом совершенно не заостряла на Билле внимания. Трина то и дело отвлекалась: шумно жевала жвачку, надувая огромные розовые пузыри, перекладывала из руки в руку телефон, вибрирующий от чьих-то сообщений, и разглядывала вывески за его спиной.       — Ладно, подержи-ка, — она бесцеремонно сунула ему в руку маркер из сумки и, выхватив его же потрёпанный блокнот с рук, быстро черкнула на первой странице ряд цифр. — Напиши мне в ICQ, если захочешь повеселиться. Пока!       Билл смотрел, как она растворяется в толпе: яркая, живая походка. Джинсовая сумочка на перевес подпрыгивала на её бедре с каждым шагом.        На следующий день Билл впервые за долгие месяцы проснулся без привычного ощущения тяжести в груди. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и прокручивал в голове каждую мелочь, каждую деталь вчерашней встречи: россыпь рыжих волос, привкус ее духов, то, как забавно она морщила нос. Внутри него все горело от желания написать ей.          Но это давалось с колоссальным усилием. Страх быть отвергнутым, ужас перед возможным молчанием связывали руки. Он часами сверлил экран кнопочного телефона, тщательно подбирая слова, чтобы, не дай бог, не показать свою отчаянную, голодную заинтересованность. В итоге он нажал «отправить», чувствуя, как сердце делает глухой удар где-то в горле.       Трина не отвечала несколько часов.       Для Билла это томительное ожидание превратилось в персональный ад. Внутри тут же вскрылась самая болезненная точка: тотальное, привычное игнорирование, которым его годами травили дома. Мать, не замечающая его неделями, отец, разговаривающий с газетой вместо сына — этот застарелый сценарий ненужности вновь ожил, заставляя Билла параноить, метаться по комнате и проклинать себя за слабость. Он уже мысленно похоронил эту связь, решив, что для нее он — лишь очередной странный, серый прохожий.       Но ближе к вечеру телефон ожил коротким писком. Трина ответила. Причем так, словно этих часов молчания и не было — шумно, активно, со множеством восклицательных знаков и смайлов. Она писала легко, без предрассудков и страха, сразу давая понять, что этот бледный парень с темным взглядом засел у нее в голове. Они договорились встретиться прямо сейчас.       Дорога на встречу превратилась для Билла в затяжную пытку. Каждый метр берлинского тротуара давался с трудом, словно январь намертво вмораживал его кеды в асфальт. Шаг, еще один.        Вокруг царил покалывающий легкие холод, но Биллу было душно. Сердце колотилось где-то у самого горла, совершая рваные удары, а в карманах старой куртки судорожно сжимались кулаки. Ладони позорно, влажно потели, и он то и дело вытирал их о грубую ткань джинсов. Билла колотила мелкая дрожь: через несколько минут он снова увидит её. Увидит это рыжее, сумасшедшее пятно в серой толпе, вдохнет сладкий ягодный дым, и этот голод, который годами выжигал его изнутри, наконец-то закроется.        Ему было страшно до тошноты, но желание вцепиться взглядом в Трину было сильнее любого страха — оно вело его вперед, как слепого.       Билл вывернул из-за угла, и мир вокруг него мгновенно обрел фокус. В паре десятков метров, посреди унылой серости улицы, она сидела на невысокой перегородке, непринужденно покачивая ногой в высоком ботфорте.        Заметив его, она тут же расплылась в совершенно обезоруживающей улыбке — искренней, какой-то отчаянно-радостной, словно Билл был именно тем человеком, которого она ждала всю свою жизнь. У Билла перехватило дыхание: эта улыбка, предназначенная ему, ударила под дых сильнее, чем вчерашнее столкновение. На ее бледных щеках выступил легкий румянец от холода, а голубые глаза блеснули колким азартом. Она соскочила с бетонного возвышения и, даже не поздоровавшись, резко вскинула руку, указывая пальцем куда-то вверх, за его плечо.       — Видишь вон ту серую многоэтажку с выбитыми окнами? Я сегодня разузнала, как залезть на самую крышу, — Трина задорно подмигнула ему, обдав приторным ароматом ягодной жвачки. — Забудь про скучные прогулки.        Вечер был наполнен странным, прозрачным светом уходящего дня. Они забрались на крышу заброшенной двухэтажки. Вокруг раскинулся мягкий, розовато-пепельный закат, окрашивающий бетонные плиты в теплые тона. Трина сидела на самом краю, свесив ноги вниз: в ее губах дымилась тонкая сигарета, а ветер трепал рыжие пряди. Она говорила обо всем на свете — о дурацких песнях по радио, о своих странных друзьях, о том, как ненавидит зиму. О том, как ждёт свое девятнадцатилетие в разгаре августа. Билл почти не слушал слова. Он завороженно смотрел на ее профиль, окутанный сигаретным дымом, чувствуя, как лед внутри него начинает трещать и осыпаться, уступая место чему-то огромному, неуправляемому. Она ему нравилась. Дико, до боли под ребрами. В какой-то момент, когда Трина замолчала, глядя на солнце, Билл, повинуясь внутреннему импульсу, медленно протянул руку и едва ощутимо коснулся подушечками пальцев ее тонкого запястья.       Трина не отстранилась. Она лишь повернула к нему голову и мягко, едва заметно улыбнулась уголками губ.       Но для Билла это мимолетное касание сработало как оголенный провод, брошенный в воду. В висках оглушительно зашумело, зрачки мгновенно расширились, заполняя всю радужку черной пустотой. Мягкое романтическое чувство преобразовалось во внезапное, болезненное, почти животное явление. Голод по общению, по ощущению тепла в пальцах, рванувший наружу после депрессивной спячки. Он едва знал эту девушку, они виделись второй раз в жизни, но в эту секунду весь его мир сузился до этого касания.        Окутавший его восторг граничил с неразумностью: Билл отчетливо понял, что эта странная, рыжая девчонка — все, чего он хочет от жизни, и ради нового глотка этого тепла он готов будет пойти за ней на любое, самое глубокое дно.