До дна

      Билл не помнил, когда в последний раз спал больше двух часов подряд. Сначала это были просто ночи, когда он ворочался, не в силах найти удобное положение. Потом — часы, проведенные в полудрёме, на грани между явью и кошмаром. Теперь же сон исчез совсем. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как за окном редкие машины разрезают тишину. Сердце билось где-то в горле. В груди давило, будто кто-то сидел на рёбрах.       Рядом на подушке спала она. Та, кого он называл своей вселенной. Та, что выглядела лучше, чем пейзажи, предложенные самой яркой весной. Ресницы отбрасывали тень на её нижние веки, дыхание было ровным, спокойным, умиротворенным. Лицо во сне казалось настолько безмятежным и расслабленным, что Билл невольно сравнил её с ангелом. Эта идеальная, сытая тишина пугала Билла больше, чем крики. Трина спала так спокойно, словно её удушливые прутья сомкнулись вокруг каждой клетки его души, и теперь отдыхала, довольная результатом. Билл смотрел на неё, и в груди неподвластное человеческому языку чувство: густая смесь любви и страха. Он боялся её разбудить. Он боялся, что если она проснётся, то с её улыбчивых губ сорвется что-то такое, от чего станет ещё больнее.       Он не помнил, когда именно всё начало рушиться. Сперва их жизнь напоминала просторную, сверкающе синюю гладь моря. Биллу казалось, что теперь он наконец понял значение простого слова «счастье». Это чувство настолько ярким бутоном цвело в его груди, что он поклялся себе и миру, что всегда будет с ней. Когда Трина впервые прошептала тихое, полное нежности «люблю», Билл едва не утерял возможность дышать. Она гладила его по волосам и шептала, как красивы его глаза, как он талантлив, как нежен его голос. Шептала, что он особенный. Каждое её ласковое слово, каждый шепот въедались в его мозг, пуская глубокие, удушливые корни и выжигая способность мыслить трезво. Билл поверил. Он так хотел поверить, что вцепился в эти слова руками и ногами, как утопающий в спасательный круг. Она стала его воздухом.       А потом воздух начал заканчиваться.       — Твои друзья тебя не понимают, — сказала Трина однажды, когда они сидели на кухне. Голос был мягким — на секунду Билл подумал, что в её говоре сквозит материнская забота, о которой он слишком долго грезил. — Они завидуют тебе. Они хотят, чтобы ты оставался таким же жалким, каким был раньше.       Билл тогда промолчал. Он не знал, что ответить. Она ведь права? Его друзья действительно не всегда понимали его. Они редко звонили. Они шутили о его чувствительности. Может быть, она видела то, чего не видел он?       — Твоя семья тоже, — продолжала она, обхватив его ладонь своими пальцами. — Они не принимают тебя таким, какой ты есть. Только я знаю твою настоящую суть. Только я вижу твою душу. Остальные… они хотят тебя сломать.       Билл сглотнул. Горло пересохло. Ему хотелось возразить — ведь мать, какой бы холодной она ни была, всё же оставалась матерью. А отец… отец хотя бы не бил его. Но слова застряли где-то внутри, не в силах пробиться наружу.       — Ты никому не нужен, кроме меня, — прошептала она, прижимаясь к его плечу. — Запомни это, ладно?       Он запомнил.       Прошла неделя. Билл перестал брать трубку, когда звонили друзья. Он не отвечал на сообщения. Сначала один пропущенный вызов, потом десять, потом пятьдесят. Он смотрел на экран телефона, чувствуя, как внутри поднимается тошнота. Ему казалось, что если он ответит, то предаст любимую. Единственного человека, который его понимал.       Мать позвонила во вторник. Билл стоял у окна и смотрел в серое берлинское небо, когда телефон завибрировал на столе. Он поднял трубку, но не успел ничего сказать — Трина подошла сзади, выхватила телефон и сбросила вызов.       — Не надо, — тихо сказала она, глядя ему в глаза. — Они только сделают тебе больно. Ты же знаешь.       Билл кивнул. Он не помнил, когда в последний раз говорил с матерью. Ссора с Томом произошла через три недели. Брат приехал без предупреждения — ворвался в квартиру, злой, взъерошенный, с красными глазами.       — Ты совсем сдурел? — закричал Том, скидывая куртку прямо на пол. — Мы тебе звоним неделями! Ты хоть понимаешь, что мать плачет? — Она не плачет, — тихо ответил Билл, не поднимая глаз. — Она никогда не плачет.       — Билл… — Том подошёл ближе и схватил его за плечи. — Посмотри на себя. На кого ты стал похож? Ты таешь на глазах. Ты ешь вообще?       Билл отвёл взгляд. Он не помнил, когда ел в последний раз. Может быть, два дня назад. Может быть, три. Еда перестала иметь вкус. Он забывал завтракать, пропускал обед и не чувствовал голода. Только пустоту.       — Всё нормально, — выдавил он. — Мы просто… мы любим друг друга. Ты не понимаешь.       Том дёрнул его за руку, заставляя посмотреть в глаза.       — Я вижу, что ты пропадаешь. Трина тебя изолирует, Билл. Она вырезает всех из твоей жизни, чтобы ты принадлежал только ей. Это не любовь. Это клетка.       Билл отдёрнул руку. Грудь сдавило, дыхание перехватило. Ему хотелось крикнуть, что Том ничего не знает. Что она единственная, кто видит его настоящим. Что он не может без неё. Но вместо этого он просто прошептал:       — Уходи.       Том замер.       Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, полным боли. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью. Билл остался один. Он сполз по стене на пол и обхватил голову руками. В голове гудело. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Ему казалось, что он сейчас задохнется — комната вдруг стала тесной, а воздух закончился.       Он попытался вдохнуть. Не получилось. Ещё раз. И ещё. Спазм намертво заклинил горло, превращая каждую попытку сделать глоток воздуха в пустые, судорожные конвульсии.       Паническая атака накатила волной — горячей, липкой, невыносимой. Легкие словно залило жидкой сталью, а по коже ударил ледяной пот. Он вцепился пальцами в пол, пытаясь найти опору. Билл царапал ламинат ногтями, просто чтобы через эту острую боль вернуть себе уплывающую реальность, но стены комнаты уже кренились, складываясь над ним, как картонная коробка. В глазах потемнело. Он слышал только собственный бешеный, разрывающий перепонки удар сердца и звенящий, оглушительный звон в ушах.       Трина вышла из спальни, услышав шум. Подошла, села рядом. Обняла его. Её руки обвили его шею мягко, но Билл отчетливо почувствовал, как эти ласковые объятия затягиваются мертвой, удушающей петлей.       — Тише, тише, — прошептала она, гладя его по голове. Её пальцы зарылись в его растрепанные волосы, осторожно, но крепко прижимая его к себе, не оставляя ни единого шанса отстраниться. — Я здесь. Ты в безопасности. Ты никому больше не нужен, кроме меня. И это хорошо.       Билл всхлипнул, уткнувшись лицом в её плечо. Этот приторно-сладкий запах её ягодных духов сейчас казался ему единственным доступным кислородом на всей планете. Он дрожал всем телом. Он ненавидел себя за эту слабость, за эту унизительную зависимость, за то, что не может без неё. Каждая клетка его существа кричала о том, что его заживо хоронят, но этот голод по её нежности был сильнее разума.       Но он остался.       Учёба полетела в пропасть. Он перестал ходить на занятия. Преподаватели звонили, оставляли сообщения. Билл не отвечал. Подработка — он уволился сам, даже не забрав последнюю зарплату. Ему казалось, что всё это не имеет значения. Есть только Трина. Только её голос, её руки, её слова.       «Ты никому не нужен, кроме меня».       Эти слова стали его молитвой. И его проклятием.       Он снова лежал без сна в три часа ночи, глядя в потолок. Вес падал стремительно — он заметил, что джинсы начали висеть мешком. Тонкая ткань теперь топорщилась на бедрах, подчеркивая пугающую, неестественную худобу. Кости проступали под кожей, превращая его тело в хрупкий каркас, из которого Трина методично, день за днем, выкачивала саму жизнь. Но он не чувствовал голода. Он не чувствовал ничего, кроме этой тягучей пустоты внутри, которая медленно, как кислота, разъедала остатки его воли.       И любви. Странной, болезненной, жаркой любви к той, кто держала его сердце в руке — и сжимала всё сильнее с каждым ударом пульса. Эта любовь лихорадила его. Она душила, лишала его кислорода. Но этот захват был единственным, что доказывало ему: он еще существует.       «Только я знаю, какой ты настоящий».       Билл закрыл глаза и провалился в тяжёлый, чёрный сон без сновидений.