Sleep, sugar

Они валились с ног третьи сутки. Репетиции камбэка, съёмки шоу, бесконечные прогоны, перелёты — всё это высасывало последние силы, а тур с концертами съедали их совсем без остатка. За окнами двухместного номера сиднейского отеля гасли огни небоскрёбов, растворяясь в густой темноте. И только огромная луна висела прямо напротив окна, заливая комнату холодным, призрачным светом. В этом свете всё казалось нереальным — будто сам воздух стал гуще, а границы между сном и явью истончились до предела. Завтра их ждал концерт в Раундхаусе, но сейчас даже думать об этом не было сил. Умути, который обычно держался до последнего, сегодня просто выключился: упал на свою кровать лицом в подушку и отрубился за секунду, даже не одевшись толком. Только скинул халат и остался в одних трусах, укутавшись в тонкое одеяло. Руи лежал на своей кровати рядом и не мог уснуть. Смотрел в потолок, считал про себя каких-то дурацких баранов, но мысли всё равно возвращались к одному. К тому, кто дышал ровно и глубоко всего в паре метров от него. Умути спал на животе, подмяв под себя подушку. Одеяло немного сползло вниз, открывая широкую спину и линию позвоночника, уходящую под резинку белых боксеров. Руи смотрел на эту спину, на то, как поднимаются лопатки при каждом вдохе, и чувствовал, что внутри закипает что-то тёмное и очень неправильное. «Не смотри. Отвернись. Ты больной?» — говорил он себе, но всё равно не отворачивался. Рука сама скользнула вниз, под одеяло. Он закусил губу до боли, чтобы не выдать себя ни единым звуком. Смотрел на Умути — на его расслабленное, беззащитное тело, на то, как растрепались блондинистые волосы, как одна рука свесилась с кровати, открывая вздувшиеся вены на предплечье. Они проступали под бледной кожей — синие, выпуклые дорожки, убегающие от запястья к локтю. Руи накрыло волной жара от одной только мысли о том, как эти руки сжимали бы его бёдра, оставляя синяки. Он медленно повёл ладонью по себе, чувствуя, как член пульсирует в ответ на каждый выдох спящего лидера. Это было грязно. Это было настолько остро и запретно, что у Руи в горле встал сухой ком, который не давал нормально сглотнуть. Это был самый настоящий, липкий, животный страх от того, насколько неправильно всё, что он делает, и насколько сильно он этого хочет. Он представлял, что эти руки — не его, а Умути. Что лидер сейчас не спит, а смотрит на него — прямо, не отрываясь, тем же жадным и голодным взглядом, каким сам Руи только что пожирал его. Дыхание сбилось. Руи прикрыл глаза. Он знал, что это до чёртиков неправильно. Но остановиться не мог. Это не было просто желанием — это была больная одержимость, которая душила его годами. Ещё с шоу на выживание, с того самого дня, когда Руи выбыл, а его семья не смогла приехать. Умути, сам уже покинувший проект, пришёл вместо них, обнял его крепко и сказал: «Я сделаю всё, чтобы ты засиял. Ты дебютируешь. Я тебе обещаю». С этого момента Руи окончательно пропал. Они стали настоящими лучшими друзьями — не разлей вода: проводили время вместе двадцать четыре на семь, тренировались до седьмого пота, делили перекусы, секреты, страхи. Со стороны казалось — просто идеальный дуэт, братская связь. Но внутри у Руи всё давно переросло в другое. Он смотрел на Умути слишком долго, слишком пристально. Напряжение нарастало месяц за месяцем, но Руи так и не смог признаться — душил всё в себе, прятал, хоронил под улыбками и дружескими хлопками по плечу. Боялся разрушить всё. А потом они дебютировали вместе, стали жить в одной комнате, и всё обострилось до ломки. Раньше он мог загонять это внутрь тренировками, но теперь каждый день он видел его полуголым, слышал его дыхание, его шаги, его приглушённые стоны, когда тот растирал забитые мышцы. И сходил с ума. Руи вспомнил сегодняшний вечер. Как Умути после душа, едва живой, медленно вытирал пшеничные волосы. Капли стекали по затылку, шее, и Чэнь проследил их путь до выступающих позвонков. Умути со стоном упал на стул, уронил голову назад и начал мять себе загривок, тихо матерясь от боли. И в тот момент брюнет увидел серебряный пирсинг в пупке. Он блестел при тусклом свете лампы, и Руи накрыло волной такого острого возбуждения, что он едва не задохнулся. И почему именно тогда, когда Умути такой открытый, без макияжа, с влажными волосами, рассыпавшимися по лицу, он выглядел настолько сногсшибательно, что у Руи скрутило внутренности? Сейчас, лёжа и глядя на спящего лидера, он вспоминал эту картину и чувствовал, как член наливается тяжестью в его ладони. Он больше не просто гладил — он уже мастурбировал сжимая себя до побелевших костяшек, представляя взамен реальности совсем другое. Как он подходит к этому уставшему, но такому красивому телу, опускается на колени и целует этот пирсинг — сначала холод металла касается губ, потом он проводит языком вокруг, чувствуя, как вздрагивает живот. Как Умути, всё ещё стонущий от боли в пояснице, вдруг зарывается пальцами ему в волосы и тянет вверх. Как Руи видит это лицо с расширенными зрачками, в которых плещется такое же голодное пламя. Или по-другому — Умути грубо переворачивает его лицом в подушку, заводит бёдра выше, ягодицами вверх, и входит сразу на всю длину, не жалея. Без подготовки, почти на сухую, только от того, что тот так смотрел на него. Руи представлял, что лидер трахал бы жёстко и наказывал. Так, чтобы с каждым толчком выбивало воздух, а Умути наклонялся бы к уху и хрипло спрашивал: «Тебе нравится? Ты этого хотел?». Руи застонал почти в голос, вжимаясь лицом в подушку. Рука задвигалась быстрее, беспорядочнее. Он больше не контролировал дыхание — оно вырывалось влажными толчками. В паху всё сжалось, скрутилось тугим узлом, готовым вот-вот лопнуть. Он представлял, как Умути кончает ему в рот, как он глотает всё до капли. Руи хотел его целиком — каждую чёртову клеточку, запах, звук, вкус. Не просто трахнуть — обладать, присвоить, срастись. Но реальность была ярче картинки перед внутренним взором. Умути не спал. Он проснулся минуты две назад. Сначала просто почувствовал чей-то взгляд — тяжёлый, горячий, буквально прожигающий спину. А потом услышал. Прерывистое дыхание, со сдавленными выдохами. И тихий, почти незаметный звук — влажный, ритмичный. Тот самый, который невозможно ни с чем перепутать. Умути замер, не подавая вида. Сердце заколотилось где-то в горле. В голове — белый шум, сквозь который проступала только одна ясная мысль: Руи дрочит. Прямо сейчас. Сам факт остро ударил под дых. Откуда-то изнутри поднялась волна возбуждения, член сразу же напрягся, хотя Умути ещё даже не проснулся до конца. «Может, просто читает хентай–манхву и ласкает себя от скуки? Или у него наушники в ушах, порно включено, и Руи просто снимает напряжение после трёх суток ада?» Умути заставлял себя думать так — это было бы нормально, объяснимо, безопасно. Но тело уже реагировало: по спине пробежала дрожь, в паху стало тесно и горячо. Этот мокрый, ритмичный звук свернулся клубком внизу живота. Умути боялся себе признаться, что ему не всё равно, на кого именно, что ему нравится слышать это. Кровь прилила к щекам, запульсировала в висках. Умути прикусил уголок подушки, чтобы не выдать своего собственного сбившегося дыхания, и вдруг поймал себя на мысли: «А что, если он всё-таки… на меня?» Мысль ударила в пах, и Умути почувствовал, как кровь сильнее приливает вниз. Член дёрнулся, упираясь в ткань боксеров. Но лидер лежал неподвижно, боясь спугнуть друга. И вдруг понял: он хочет, чтобы Руи продолжал. Хочет, чтобы тот кончил. Хочет, чтобы это не заканчивалось. Или чтобы началось кое-что другое. Дыхание Руи за спиной участилось, стало глубже. Умути слышал, как скрипит кровать от его движений. Представил, как тот сейчас выглядит: растрёпанный, с приоткрытым ртом, с раскрасневшейся грудью. И от этих представлений член упёрся в матрас так, что стало больно. Осторожно, делая вид, что ворочается во сне, Умути чуть сдвинул ногу — медленно, словно и правда проваливаясь глубже в сон. Одеяло, и без того державшееся на честном слове, мягко соскользнуло вниз, зашуршало и сползло совсем, открывая его бёдра полностью. Прохладный воздух тут же лизнул обнажённую кожу, и Умути почувствовал, как по пояснице снова побежали мурашки — на этот раз от осознания собственной наготы. Он чувствовал, что Руи смотрит именно туда. Взгляд ощущался почти физически — как прикосновение, как горячая ладонь, скользящая по изгибу ягодиц. И Умути, всё ещё притворяясь спящим, специально приподнял таз, чуть выгибаясь в пояснице, оттопыривая задницу. Тонкая ткань боксеров натянулась, обрисовывая каждую линию, каждую мышцу, врезаясь между ягодиц. Дыхание Руи за спиной прервалось. На секунду стало совсем тихо. Умути почувствовал, как тот замер, испугавшись, что его застукали. «Давай. Не останавливайся» Умути замер в этой позе — чуть приподнятый таз, нога отставлена в сторону. И тихо, едва слышно выдохнул во сне, изображая что-то похожее на стон. Секунда. Две. И звуки возобновились. Теперь чаще, смелее. Умути слышал, как Руи снова начал двигать рукой, и от этих звуков у него самого стоял так, что хоть кричи. Умути лежал на животе и изо всех сил старался дышать ровно. Руи смотрел на него — Умути чувствовал этот взгляд кожей, горячий, тяжелый, прожигающий спину. «Я хочу, чтобы ты кончил, глядя на меня»— думал Умути, замирая. Но Руи не кончал. Дыхание за спиной то учащалось, то затихало, будто он боролся сам с собой. А потом лидер услышал тихий, отчаянный шепот: — Умути... Сердце пропустило удар. — Мути, — снова шепнул Руи, и в голосе было столько тоски, что Умути захотелось немедленно встать и прижать его к себе. Но он не встал. Он лежал и ждал. И с каждым новым звуком с соседней кровати сомнения таяли. Это был не просто шёпот в пустоту. Руи произносил его имя. В тот момент, когда трогал себя. И от осознания этого по позвоночнику Умути, от самого копчика до основания черепа, пробежала острая, колючая волна мурашек — такая сильная, что он невольно дёрнул лопатками. Он представил эту картину мучительно ясно: Руи, закусивший губы, с пылающими щеками и расширенными зрачками, смотрит на его голую спину, на ягодицы, и шепчет его имя, как молитву, как ругательство, как единственное, что имеет значение. Не в телефоне, не в наушниках, не на кого-то постороннего — он дрочит именно на него. На живого, спящего, настоящего Умути. И от этой мысли, от этой обезоруживающей, невозможной правды, член блондина снова дёрнулся так болезненно-сладко, что он едва не всхлипнул. Теперь он точно знал. И это знание жгло изнутри, требуя действий. Умути чуть шевельнулся, изображая беспокойный сон. Тихо застонал — низко, гортанно, так, как стонут, когда снится что-то очень сладкое, и снова замер. За спиной раздался сдавленный выдох. Звуки дрочки снова прекратились. Умути полежал немного, давая Руи время подумать, а потом снова чуть двинул бедрами и потерся лицом о подушку, сдавленно дыша. «Ну же. Иди ко мне. Я знаю, ты хочешь». Руи молчал так долго, что Умути начал бояться, что переборщил. «Может, я спугнул его? Может, Руи сейчас просто лежит и ненавидит себя за то, что вообще начал это?» — пронеслось в голове, и от этой мысли живот скрутило холодным спазмом. Но его кровать скрипнула. Умути замер, не веря своим ушам. Тихие, осторожные шаги босых ног прошлись по холодному полу. А затем его кровать медленно прогнулась под чужим весом. Руи сел с краю. Умути чувствовал его присутствие каждой клеткой. Тот был так близко, что можно было протянуть руку и коснуться. Но Руи не касался. Он просто сидел и, кажется, смотрел. — Мути, — шепот звучал почти неслышно. — Тебе плохо? Кошмар снится? Умути едва сдержал усмешку. «Кошмар? Боже мой, кто-то захотел поиграть в хорошего мальчика? Детка, допустим, мне снишься ты. Что дальше?» Умути чуть нахмурился во сне, изображая беспокойство, и снова тихо застонал. На этот раз длиннее, протяжнее. Руи замер, и блондин кожей почувствовал, как тот колеблется. — Ты так громко дышишь, — прошептал Руи, и в голосе его звучало такое искреннее беспокойство, что у Умути внутри всё перевернулось. — И стонешь... Может, разбудить? «Нет. Сука. Не смей.Ты серьезно?» Руи не разбудил. Он лишь очень медленно, лег рядом. На самый краешек кровати, будто боялся занять слишком много места. Между ними оставалось сантиметров двадцать, но Умути чувствовал жар его тела. — Я просто полежу с тобой, — прошептал Руи куда-то в темноту. — Если тебе страшно во сне... я рядом. Умути хотелось засмеяться в голос. Этот мальчик, который пять минут назад дрочил на его задницу, теперь лежит рядом и притворяется заботливым другом. Это было трогательно, возбуждающе и нелепо одновременно. Умути чуть сдвинул ногу, делая вид, что ворочается. И заодно придвинулся ближе к Руи. Теперь между ними было сантиметров десять. Чэнь замер, не дыша. Умути снова застонал во сне и откинул руку назад — якобы случайно. Ладонь легла на бедро Руи. Тот дёрнулся, но не отодвинулся. «Прикоснись ко мне. Ну же. Сделай это». Руи не касался. Он просто лежал, напряженный как струна, и, кажется, вообще перестал дышать. Тогда Умути пошел ва-банк. Он перевернулся на спину, открывая себя полностью. Боксеры не скрывали стояк — наглый и очевидный. Одеяло давно сползло на пол, так что Умути лежал почти голый, разве что в одних трусах, и его эрекция была видна даже в темноте. Руи рядом всхлипнул, глядя на вставший член друга. Это был тихий, сдавленный звук — то ли от отчаяния, то ли от желания. Умути услышал, как сбилось его дыхание. А потом почувствовал прикосновение. Рука Руи легла ему на грудь. Осторожно, почти невесомо. Пальцы дрожали. — Умути... — выдохнул Руи, и в этом имени было столько всего, что лидеру пришлось напомнить себе, что он «спит». Рука медленно скользнула ниже, едва касаясь подушечками пальцев. По животу, по тёплой, мягкой коже. В расслабленном состоянии пресс не был твёрдым. Под пальцами Руи чувствовалась лишь гладкая, податливая плоть, едва уловимо вздымающаяся в такт дыханию. Он вёл ладонью, ощущая, как под кожей, глубоко, угадываются мышцы — сейчас спокойные, отдыхающие. Задержался у пупка, наткнувшись на серебряную штангу. Руи обвёл верхний шарик кончиком пальца и едва надавил, чувствуя, как металл упирается в мягкую кожу. Умути изо всех сил старался не выдать себя, хотя от этого осторожного, изучающего прикосновения хотелось вздрогнуть всем телом. Он продолжал дышать ровно, глубоко, чувствуя, как пальцы Руи спускаются ниже и замер, боясь спугнуть. «Да. Ещё». Руи огладил его живот — медленно, боязливо, будто приручал дикого зверя. Умути позволял. Внутри у Умути всё ликовало. Он тихо, протяжно простонал — якобы во сне. Чтобы Руи не испугался. Чтобы знал: ему можно. Чэнь застыл, засмотревшись. В тусклом свете от окна грудь Умути вздымалась ровно и глубоко, а соски выделялись на гладкой коже. Он не планировал. Честно. Но рука сама потянулась вперёд, и кончик пальца едва коснулся самой близкой ореолы. Умути не шевельнулся, но Руи заметил, как дрогнула мышца на животе, как чуть сбилось дыхание — совсем на секунду, и этого хватило, чтобы внутри брюнета что всё перевернулось. Он обвёл сосок подушечкой пальца — медленно, по кругу, чувствуя, как тот твердеет под его касанием, собирается в тугую горошину. Умути чуть выгнулся «во сне», подставляясь, и из его горла вырвался едва слышный, сдавленный не то выдох, не то стон. Руи посмотрел ниже: член Умути заметно дёрнулся, натягивая ткань. Влажное пятно расползалось у самой головки. — Боже, — прошептал Руи одними губами и не сдержался. Он наклонился и провёл языком по тому же соску — широко, влажно, чувствуя соль кожи и то, как Умути всем телом реагирует на это прикосновение. Язык порхал, вылизывал, очерчивал круги, пока сосок не стал совсем твёрдым и блестящим от слюны. Руи прихватил его губами и начал посасывать — нежно, тягуче, с тихим, мокрым чмоканьем, от которого у него самого по спине побежали мурашки. Умути внутри умирал. Это была его эрогенная зона — одна из самых чувствительных, и каждое движение языка отдавалось в пах, в кончики пальцев, в самые кости. Перед глазами плыло. Бёдра дрожали, и он изо всех сил вжимал их в матрас, чтобы не начать тереться о Руи, как животное. «Я же сейчас кончу. Прямо в трусы», — проносилось в голове, пока он кусал щёку изнутри, стараясь не застонать в голос. Руи, нависая сверху, сам начал сладко постанывать — тихо, в грудь Умути, не отрываясь от своего извращённого действа. Он перешёл ко второму соску, пока Умути уже не сдерживал рваные, прерывистые выдохи. Его член пульсировал, а трусы стали мокрыми насквозь. Руи видел, как тот дёргается, как напрягаются мышцы паха друга. И его самого колотило крупной дрожью, будто под кожей пустили ток. Адреналин лупил в виски, в горло, в кончики пальцев, перед глазами плыло. Собственный член ныл до боли, яйца свело тяжёлым, тугим спазмом. Он едва стоял на коленях. Руи сильно шатало от всего этого. Он смотрел на Умути — растрёпанного, раскрасневшегося, с искусанными губами, — и думал только одно: «Я бы съел его сейчас целиком. Чтоб никому больше не достался». Мысль была дикая, собственническая, почти пугающая, но остановиться он уже не мог. — Какой же ты чувствительный оказывается, — прошептал Руи, отстранившись, и его голос дрожал от возбуждения. Он облизал губы, всё ещё чувствуя вкус чужой кожи, и медленно повёл ладонь вниз — по животу, туда, где под мокрой тканью пульсировал горячий, налитой член. — Похоже, тебе снится что-то очень хорошее, — прошептал Руи, и его пальцы скользнули по ткани. Умути чуть раздвинул ноги «во сне», открываясь, приглашая, и Чэнь, не сдерживаясь, провёл ладонью по всей длине — от основания до самой головки, сжимая, чувствуя, как тот пульсирует в его руке. Руи замер, и его пальцы коснулись резинки боксеров. Умути едва не задохнулся от предвкушения. Пальцы Руи теребили резинку, но не решались стянуть. Он просто водил по краю ткани, гладил кожу под ней, и от этих прикосновений у Умути внутри всё горело. — Чёрт, — выдохнул Руи. — Как же я хочу... «Так сделай это. Сделай». Руи потянул резинку вниз. Чуть-чуть, самую малость — ровно настолько, чтобы показалась головка. Влажная, блестящая в темноте. Умути почувствовал прохладу воздуха на чувствительной коже и едва сдержал стон. Руи замер, глядя на это и облизнул пересохшие губы. Сердце колотилось где-то в горле. Он протянул руку. Его пальцы дрожали. Руи легонько постучал кончиком указательного прямо по головке. Раз. Другой. Она оказалась такой влажной, горячей, бархатистой на ощупь. Умути дёрнулся всем телом. Его бёдра мелко задрожали, и из груди вырвался низкий, протяжный стон — уже не «сонный», а почти настоящий. Руи отдёрнул палец и увидел: за ним потянулась тонкая, прозрачная ниточка смазки. Она блеснула в тусклом свете и оборвалась, оставив влажный след на головке. Руи застыл, ожидая, что Умути сейчас распахнёт глаза, но тот лишь шумно выдохнул и снова затих. Не проснулся. Только дышал чаще, приоткрыв губы, а бёдра его едва заметно подрагивали. Руи, чувствуя, как адреналин лупит в виски, больше не раздумывая, решился. Наклонился и лизнул. Влажный, горячий язык провёл по головке, собирая капельки смазки. Умути выгнулся во сне, застонал громче. Руи дёрнулся, но не отстранился. Язык снова скользнул по головке, теперь смелее, обводя кругами, проникая в щелочку. Умути плавился. Член дёргался в такт каждому движению языка, и он разрешал себе стонать всё громче и откровеннее. Бёдра сами толкались навстречу. Руи не мог остановиться. Язык снова скользнул по головке — горячей и солоноватой от выступившей смазки. Это было так правильно, что Руи забыл, где находится. Забыл, что это тайна. Забыл, что Умути «спит». Он лизал головку, обводил кругами, проникал в щелочку, собирая языком каждую каплю. Умути под ним дрожал, метался по кровати, и его стоны становились всё громче и откровеннее. Руи оторвался на секунду, тяжело дыша. — Ты такой сладкий, — прошептал он. — Боже, какой же ты сладкий. «Ещё. Не останавливайся» Руи снова лизнул, и Умути понял, что больше не выдержит. Ему нужно, чтобы эти чёртовы трусы исчезли. Нужно, чтобы Руи взял его в рот по-настоящему. И он снова толкнулся бёдрами навстречу — сильнее, откровеннее, членом прямо в губы Руи. И в этот раз брюнет, кажется, понял: боксеры мешают. Эта гадкая резинка не даёт взять глубже, не даёт сделать то, чего он так хочет. Пальцы вцепились в неё и потянули ткань вниз. Медленно, осторожно, боясь разбудить. Боксеры сползли с бёдер, открывая член полностью — тяжёлый, налитой, пульсирующий. Он лежал на животе Умути, прижимаясь к бледной коже, и Руи не мог оторвать глаз. По всей длине ствола проступали вены — точно такие же, как на предплечьях Умути, только здесь, на возбуждённой, истекающей смазкой плоти, они казались ещё выпуклее. Синие дорожки обвивали ствол от основания до самой головки, набухали в такт пульсу, и Руи видел, как бьётся в них кровь. Умути помог — чуть приподнял бёдра, будто во сне. Член качнулся, с головки сорвалась и потекла вниз, по венозному стволу, прозрачная, тягучая капля. У Руи во рту выступила слюна. Он сглотнул, но она тут же набралась снова. Соски закололо остро, почти болезненно. Собственный член заныл, пульсируя в ответ, а где-то глубоко внутри, в простате, прокатилась горячая, тугая волна, от которой по бёдрам пробежала дрожь. Чэнь замер, глядя на это. А потом выдохнул: — Ты меня убьёшь. И наклонился. Горячий, жадный рот накрыл головку, и Умути застонал в голос — уже не сдерживаясь. Стон получился низким, гортанным, полным облегчения. Руи вобрал в себя так глубоко, как только мог, и задвигал головой, подстраиваясь под рваное дыхание Умути. Язык работал безостановочно, оглаживая уздечку и дразня края разгорячённой головки. Когда член упёрся в горло, Руи закашлялся, слёзы брызнули из глаз, и по подбородку потекла слюна, но он не отстранился. Только замер на секунду, позволяя горлу привыкнуть, расслабиться, и почувствовал, как горячие, тесные стенки смыкаются вокруг ствола, сокращаясь рефлекторно, плотно, словно заглатывая глубже без его воли. А затем заскользил по всей длине, набирая ритм. С каждым движением с губ срывались влажные, хлюпающие звуки, слюна стекала по стволу на яички, а Руи терял контроль всё сильнее, погружаясь в пучину желания с головой. Он больше не думал. Не мог. Остались только ритм, мускусный вкус на языке и бёдра Умути, которые уже откровенно, жадно подавались навстречу, требуя большего. Каждый раз, когда Руи опускался до самого конца, его нос упирался прямо в гладкий, идеально проэпилированный лобок Умути — в тёплую, бархатистую кожу, пахнущую мускусом и едва уловимым гелем для душа. Никакой щетины, только мягкость и тепло, от которых у Руи сносило крышу. Этот запах, густой и интимный, заполнял всё, проникал в него вместе с членом, и в те мгновения Руи простреливало насквозь. Возбуждение било током — остро, почти болезненно, отдаваясь пульсацией в собственном члене, в тяжелеющих яйцах, в сосках, и где-то глубоко внутри. Каждый такой удар выбивал из лёгких остатки воздуха, заставляя пальцы на ногах поджиматься, а горло — ещё плотнее обхватывать член. Он не мог остановиться. И не хотел. Умути стонал — громко, уже совершенно не сдерживаясь, и где-то на краю сознания билась мысль: «Так не стонут во сне. Я себя выдаю». Но остановиться он не мог. Простыня под его пальцами уже трещала, бёдра толкались навстречу в ритме, который Руи задавал ртом. Умути забыл, что должен молчать. Забыл всё, кроме этого мокрого, горячего, умопомрачительного рта. Руи слышал его. Слышал эти откровенные, животные стоны, и не замирал, не отдёргивался. Вместо паники или стыда накатила лишь новая, свирепая волна желания. Ему было всё равно. Плевать. Этот член был нужен ему до спазмов в животе, до боли в яйцах, до дрожи в коленях. И он продолжал. Заглатывал глубже, быстрее, с мокрым, сдавленным мычанием, которое вибрацией прокатывалось по стволу и заставляло Умути выгибаться. Слюна и смазка капали на простыню, и это было грязно, мокро, идеально. Руи чувствовал, как нарастает напряжение в теле Умути, как мышцы его живота дрожат под ладонями, как пульсирует головка на языке. И он только усилил напор. Его самого простреливало от каждого стона, от каждого толчка бёдер и от собственного бесстыдства. Сейчас его ничто не остановило бы. И вдруг. Рука Умути взметнулась и вцепилась ему в затылок. Пальцы сжали волосы у самых корней, прижимая голову Руи к паху, — грубо, сильно, властно. От неожиданности и остроты ощущений брюнет застонал — низко, вибрирующе, прямо в член, который всё ещё был у него во рту. — Да, вот так, — простонал Умути, забывшись. — Умница. Я сейчас. Руи замер. Тело окаменело. Голос Умути отдавался эхом где-то в солнечном сплетении. Глаза распахнулись от ужаса пополам с возбуждением, которое прострелило его насквозь, когда Умути так по-хозяйски сжал затылок. Руи выпустил член изо рта — с мокрым, неприличным звуком, — и уставился на Умути. С головки до его приоткрытых губ тянулась тонкая ниточка слюны, смешанная со смазкой, и оборвавшись, она скользнула вниз по стволу. Умути смотрел прямо в глаза. Не спал. Не притворялся. Смотрел в упор — тяжёлым, мутным от желания взглядом. И дышал так, будто только что пробежал марафон. — Ты... — выдохнул Руи, всё ещё чувствуя пульсацию в затылке и слыша звон в ушах. — Ты не спишь? Умути зарычал. Это был звериный, низкий рык, от которого у Руи внутри всё оборвалось и одновременно сладко сжалось; сердце будто рухнуло в живот и сделало там нервный кульбит. Хватка на затылке усилилась до боли, до искр перед глазами. Умути притянул его голову обратно к члену — рывком, не спрашивая. — С тобой уснёшь, — прохрипел он, и от этого низкого голоса у Руи поджались пальцы на ногах. Руи не успел ответить. Головка упёрлась ему в губы — горячая и скользкая от смазки и его слюны. Умути надавил, размазывая влагу по сжатому рту, и медленно повёл членом из стороны в сторону, оставляя блестящий след от уголка до уголка губ. Затем обратно, так же тягуче, дразня. Чэнь приоткрыл губы, попытался поймать головку, но Умути отдёрнул бёдра, не давая, наказывая. Руи застонал — жалобно, умоляюще, но Умути только смотрел сверху и продолжал эту пытку. — Я не разрешал останавливаться. — голос низкий, хриплый, злой. — Ты дрочил на меня, пока я спал, а потом домогался. Думал, я не узнаю? Руи мычал что-то невнятное, но Умути не слушал. Он раздвинул ноги шире, открываясь полностью, и толкнулся бёдрами вперёд, загоняя член в рот Руи. — Тогда соси, — приказал он. — Покажи мне всё, о чём ты думал, пока наяривал на меня. Руи застонал — от унижения, от возбуждения, от того, что всё пошло не по плану. Но рот послушно работал, принимая член глубже и глубже. Умути не церемонился. Он двигал бёдрами резко, глубоко, вбиваясь в горло Руи, используя его рот как хочет. Руи давился, слёзы выступили на глазах, но он не отстранялся — не мог, не смел и не хотел. — Смотри на меня, — простонал Умути, чуть ослабляя хватку. Руи поднял глаза — залитые слезами, красные, но горящие таким желанием, что у Умути внутри всё перевернулось. — Нравится? — хрипел Умути. — Нравится, когда тебя трахают в рот? Руи кивнул — насколько мог в таком положении. Мычание вырвалось из горла. Лидер довольно и зло усмехнулся. — А теперь представь, что будет дальше. Умути кончил с глухим, протяжным стоном, и Руи почувствовал, как член на языке начинает пульсировать — сильно, часто, отдаваясь в губах ритмичными толчками. Венки вздулись, прошлись бархатистыми жгутами по приоткрытым губам, и тут же рот наполнился горячей, густой спермой. Её было много — видимо, Умути и правда давно не трогал себя. Руи глотал жадно, с аппетитом, чувствуя, как тягучая, чуть сладковатая жидкость обволакивает язык, стекает по нёбу и спускается по горлу в пищевод тёплой, плотной волной, заставляя сердце замереть. Он давился, но не останавливался — хватка на затылке не отпускала, а сверху раздавался низкий, удовлетворённый стон, переходящий в дрожащий выдох. Когда пульсация начала стихать, Руи всё ещё не отрывался. Он плотно обхватил губами головку и начал её посасывать — мягко, но настойчиво, выцеживая всё до последней капли. Язык прошёлся по уздечке, обвёл края и собрал остатки спермы и смазки. Умути дёрнулся, застонал уже не удовлетворённо, а почти жалобно — от гиперчувствительности по телу прокатывалась дрожь, бёдра задрожали. — Не-е-ет... — выдохнул он, выгибаясь, но не отталкивая. Руи не слушал. Он вылизывал головку тщательно, до чистоты, пока не почувствовал, что больше не осталось ни капли. Только тогда он отпустил — с тихим, влажным чмоканьем. Несколько секунд он стоял на коленях, тяжело дыша. И вместо того чтобы вытереть рот рукой, Руи медленно облизал губы, прошёлся языком по уголкам, собирая всё, что осталось, и только потом поднял взгляд. А затем медленно навис над Умути сверху, тяжело дыша. Матрас прогнулся под их общим весом. Лица оказались в сантиметре друг от друга — настолько близко, что горячее дыхание смешивалось, а воздух между ними стал плотным и вязким. Глаза Руи были тёмные, с тлеющим где-то глубоко огнём, который ещё не погас, а только разгорался сильнее. Умути смотрел снизу вверх, лениво улыбаясь, будто ничего особенного не произошло, но его расширенные зрачки и всё ещё сбитое дыхание выдавали его с головой. Руи не стал ждать. Ладони скользнули вниз, под бёдра Умути, и одним сильным, властным движением он развёл их, раскрывая перед собой полностью. Длинные пальцы до боли сжали мягкую, податливую плоть, и Руи притянул Умути к себе, заставляя его таз приподняться, а ногам оказаться высоко на своей пояснице. Лидер охнул, а его ленивая улыбка наконец дрогнула, превращаясь в голодный, предвкушающий оскал. Руи лёг на него сверху всем весом, вдавливая в постель, и смотрел так, будто собирался сожрать. — Покажи, о чём думал, говоришь? — прошептал он, почти касаясь губами его губ, и от этого низкого, севшего голоса у Умути по позвоночнику пробежала дрожь. Руи пугающе медленно, разжал пальцы на одном бедре Умути. Тишина стала звенящей. Не сводя с него глаз, он спустил собственные боксеры — ткань скользнула вниз, освобождая налитой, истекающий смазкой член. Умути проследил за этим движением, и его зрачки дрогнули. А затем Руи снова перехватил его бёдра, притянул ближе и опустился ниже. Головка коснулась ануса — горячая, влажная, скользкая. Не вошла, просто обещающе прижалась, дразня и пульсируя от возбуждения. Умути не отвёл взгляда. Наоборот. От этого прикосновения его будто прострелило током — остро, глубоко, до искр перед глазами. Разряд прокатился по позвоночнику, ударил в соски, заставив их сжаться в твёрдые горошины, и ушёл ниже — туда, где послеоргазменный, расслабленный член снова напрягался, наливаясь кровью. Дыхание сбилось. Глаза Руи горели в темноте — тёмные, голодные, бездонные. Его горячее дыхание обжигало губы. И от этой близости, от этого собственнического, почти звериного взгляда, у Умути в животе взорвалась тысяча бабочек. Но лидер лишь хищно усмехнулся, принимая вызов. — Ты правда думаешь, что меня можно напугать? — его голос прозвучал низко, с хрипотцой. Руи открыл рот, чтобы ответить, но Умути не дал ему и секунды. Лидер толкнул друга в грудь. И одним плавным, кошачьим движением он перевернулся на живот и приподнялся, держась за изголовье кровати. Свободной рукой он небрежно зачесал назад растрёпанное блондинистое каре и оглянулся через плечо. — Делай то, о чём мечтал, — в голосе звучала снисходительная усмешка. — Пока я сам на тебя не сел. Взгляд — высокомерный, хитрый, с ленивым превосходством — впился в Руи так, что у того пересохло во рту. Умути взял с изголовья маленький тюбик смазки и соблазнительно, не целясь, швырнул его через плечо. Тюбик прокатился по позвоночнику, по ложбинке поясницы, проехался мимо ягодицы и почти упал вбок, но Руи ловко перехватыватил его кончиками пальцев, в последний миг коснувшись нежной, тёплой кожи. От этого случайного прикосновения оба даже замерли на долю секунды. Но Умути быстро пришёл в себя, полез рукой под матрас и так же, не глядя, с почти ленивой грацией швырнул квадратик презерватива себе на спину. Руи элегантно, не торопясь, взял его с поясницы Умути, подушечками пальцев едва ощутимо и дразняще проходясь по позвонкам. И в этот самый момент Умути медленно прогнулся вниз, ложась грудью на простыню, раскрывая ягодицы ещё больше — приглашающе и бесстыдно. Лунный свет из окна заливал комнату голубоватым серебром, и в этом холодном сиянии ягодицы Умути казались вылепленными из мрамора — круглые, идеальные, с мягкими тенями в ложбинках. Кожа будто светилась, гладкая, без единого изъяна, и Руи на мгновение забыл, как дышать. Умути повернул голову и посмотрел через плечо — с той самой наглой, победоносной ухмылкой, от которой у Руи внутри всё перевернулось. Умути видя его реакцию, чуть сократил ягодицы — легко, ритмично, будто танцевал. Мышцы сжались и разжались в дразнящем, издевательском мини-тверке, от которого член Руи дёрнулся сам собой. Чэнь сглотнул. Он приподнял бровь, глядя на эту провокацию, и в его глазах читался вызов. Снаружи он только самодовольно хмыкнул и лёгко усмехнулся. Но внутри... Внутри Руи визжал как ребёнок, которому на день рождения подарили всё, что он хотел, и ещё немного сверху. Сердце колотилось где-то в горле, а в груди разливалась горячая, пузырящаяся радость. Он смотрел на Умути — на этого наглого, хитрого, безумно красивого человека, который всё это время вёл свою игру, пока Руи думал, что тайком удовлетворяет свою похоть, — и понимал, как сильно он его любит. Вслух он, конечно, этого не сказал. Не сейчас. Вместо этого Руи занёс ладонь и смачно шлёпнул Умути по ягодице. Звук разорвал тишину. Лидер вздрогнул, но не отстранился. А Руи уже наклонился и широко провёл языком по всей ягодице, от самого низа до поясницы, чувствуя, как мышцы под кожей подрагивают от этой ласки. Он слегка прикусил упругую плоть, и Умути всхлипнул, теряя часть своей прежней дерзости. Но Руи этого было мало. Он опустил голову ниже, жадно провёл языком по мошонке, а затем широко раскрыл рот и взял в него яйца, засасывая их полностью. Горячие, тяжёлые — они заполнили его рот, и Руи застонал от того, насколько это было интимно. — Fuck... — только и смог выдохнуть Умути. Его член, кончивший всего несколько минут назад, уже снова стоял колом. Зубы брюнета чуть сомкнулись у основания мошонки — не больно, но ощутимо, — и Умути понял: Руи и правда собирается сожрать его целиком. Только он успел это подумать, как Чэнь выпустил яйца из жадного захвата своего рта и, не теряя ни секунды, прошёлся языком между ягодиц — влажно, настойчиво, посылая по телу лидера волну жарких спазмов. Язык Руи уже скользнул выше по выступающим позвонкам, пока брюнет не навис над Умути полностью, прижавшись грудью к его спине. Он коснулся губами уха и прошептал, чуть прикусывая мочку: — Долго же ты меня дразнил. Руи поднёс квадратик к губам и резко рванул упаковку зубами. Треск фольги прозвучал в тишине как выстрел. Он видел, как по телу Умути пробежала дрожь — от плеч до самых ягодиц, которые всё ещё были раскрыты перед ним, влажные после его языка, блестящие в лунном свете. Глядя на это, внутри у Руи разлилось тёмное, пьянящее удовлетворение. — Не томи, — выдохнул Умути, и в его голосе впервые прорезалась не дерзость, а мольба. — Я жду. Руи отстранился ровно настолько, чтобы видеть картину целиком: спину Умути, его идеальный изгиб, эти манящие ягодицы, которые всё ещё подрагивали от нетерпения. Чэнь медленно, почти лениво раскатал презерватив по всей длине, чувствуя, как тонкий латекс обтягивает пульсирующий член. Затем выдавил на ладонь щедрую порцию смазки, разогрел её пальцами и покрыл себя — медленно, тщательно, с влажным, скользким звуком, от которого у Умути перехватило дыхание. Смазка холодила разгорячённую головку даже через латекс. Но этого было мало. Руи снова взял бутылочку, наклонил её над поясницей Умути и сжал. Пластик хрустнул в его руке. От напряжения на тыльной стороне его ладони и вдоль запястья вздулись вены. Прозрачная, густая струйка сорвалась вниз и медленно, тягуче потекла по ложбинке, собираясь у самого входа. Холодная капля коснулась сжатого колечка мышц, и Умути вздрогнул всем телом, закусывая губу до лёгкой боли, чтобы не застонать в голос. Смазка стекала по нежной коже, и Умути чувствовал, как холод сменяется теплом его собственного разгорячённого тела. Брюнет смотрел заворожённо. Затем подцепил пальцем тягучую каплю и обвёл ею сфинктер — медленно, втирая по кругу, пока Умути не выдохнул сквозь зубы низкий, нетерпеливый стон. Он приставил головку ко входу и почувствовал, как мышцы Умути дрогнули, сжались в предвкушении и тут же расслабились, приглашая. Руи замер. Не двигался. Только смотрел, как его собственная головка касается этого тесного, идеального кольца мышц, как смазка смешивается с остатками его слюны на коже Умути. Руи провёл головкой по сжатому сфинктеру. Легко, почти невесомо. Вверх-вниз, по кругу. Умути рвано выдохнул, но голос всё ещё звучал требовательно: — Руи. Хватит играть. Чэнь не ответил. Он лишь чуть надавил, и головка проскользнула внутрь на миллиметр, и Умути тут же подался назад, пытаясь принять глубже. Но брюнет отстранился, оставляя только влажный, горячий след на входе. — Руи, твою мать, — голос Умути всё ещё был дерзким, но в нём уже проскальзывали хриплые, нетерпеливые нотки. — Ты войдёшь или как? Руи медлил. Он стоял на коленях между раздвинутых ног Умути, сжимал в руке собственный, щедро смазанный член, и просто смотрел. Оглаживал ладонью спину лидера, его ягодицы — нежно, почти лениво, контрастируя с той бурей, что клокотала внутри. Умути лежал на животе, приподняв таз, уткнувшись лицом в подушку, и ждал. Каждая линия его тела дрожала от напряжения, но голос всё ещё пытался звучать властно. — Кончай дразнить, — выдохнул Умути, и это было всё ещё требование, а не просьба. Руи усмехнулся. Медленно провёл головкой по сжатому входу — легко, дразняще, едва касаясь. — Торопишься? — его низкий голос звучал слишком спокойно. — А я не тороплюсь. Он снова провёл головкой по сфинктеру, скользя по чувствительной коже. Умути глухо выдохнул. — Ты меня слышишь? — он попытался придать голосу прежнюю жёсткость, но фраза сорвалась в хрип. — Я готов. Я уже готов. — Ты так сладко стонал, когда притворялся спящим. — Руи наклонился ближе, почти касаясь губами его уха. — Когда я дрочил на твою задницу. Ты наслаждался, да? Умути промолчал, только сильнее сжал подушку. Руи видел, как побелели костяшки его пальцев. — Я спрашиваю, — Руи чуть надавил головкой, заставляя мышцы раскрыться на жалкий миллиметр. — Ты наслаждался тем, что на тебя дрочат, пока ты притворяешься? Тишина. Умути дышал рвано, загнанно, и Руи чувствовал, как дрожат его бёдра. А потом услышал низкое, хриплое и неохотное признание: — Да. Но это «да» прозвучало не как капитуляция. Оно было сорванным, интимным, брошенным через плечо с вызовом, от которого у Руи сладко сжалось в паху. Лидер всё ещё цеплялся за свою гордость. Умути дрожал всем телом, его спина блестела от испарины. Он попытался насадиться сам, резко подавшись назад, но Руи предугадал это и отстранился ровно настолько, чтобы головка лишь мазнула по входу. — Блядь! — прорычал Умути в подушку. В этом рыке ещё была дерзость, но уже с надломом. Руи не ответил. Он снова провёл — мучительно медленно, распаляя обоих. И снова. И снова. Умути трясло всё сильнее. Его дыхание превратилось в рваные, жалкие всхлипы, бёдра дрожали в ожидании, мышцы сокращались вхолостую вокруг пустоты. И вот тогда это произошло. — Пожалуйста... — вырвалось у него. Тихо. Сломленно. Так, как Умути не говорил никогда и никому. — Руи, пожалуйста... Чэнь замер. Это слово повисло в воздухе, и он смаковал его, как самый дорогой деликатес. — Что «пожалуйста»? — его голос был низким, спокойным, но внутри он ликовал. — Ты просишь? — Да, — выдохнул Умути. Его гордость наконец треснула до основания. — Прошу. Войди в меня. Пожалуйста. Руи помедлил ещё секунду, смакуя этот момент. Видеть Умути — всегда такого уверенного, контролирующего, насмешливого — умоляющим, дрожащим, растерявшим всю свою броню... Это стоило всего. — Так бы сразу, — выдохнул он. Руи надавил сильнее. Головка вошла — медленно, плавно, неумолимо. Член погрузился в горячую, тесную глубину, Умути почувствовал, как его растягивает изнутри, как твёрдая плоть скользит всё глубже. И вдруг головка проехалась прямо по простате — по тому самому гиперчувствительному бугорку, который после недавнего оргазма ещё не остыл, и каждое прикосновение к нему отдавалось острее, ярче, почти невыносимо. Умути выгнулся дугой, запрокидывая голову, и из горла вырвался стон — громкий, протяжный, не сдерживаемый ничем. А следом — тихий, рваный всхлип, потому что он так долго этого ждал. Так давно представлял, как Руи заполнит его до краёв своим большим членом. Удовольствие било острыми разрядами в соски, заставляя их сжаться в твёрдые горошины, и в пах, где собственный член стоял колом, перевозбуждённый и истекающий смазкой. Колени Умути задрожали мелкой, предательской дрожью. Он вцепился в подушку, пытаясь удержаться, но тело уже не слушалось — только принимало, только сжималось вокруг члена Руи, затягивая его ещё глубже. Чэнь замер на секунду, чувствуя, как его сжимают со всех сторон. Жарко. Тесно. Невыносимо хорошо. Он положил ладонь на поясницу Умути, заставляя принять всё до конца. Умути больше не рычал. Он простонал — низко, гортанно, — и этот стон был полной, безоговорочной сдачей. Но Руи просто стоял на коленях, полностью внутри, не двигаясь. Это было чертовски тяжело. Член сжимало со всех сторон, и каждую секунду хотелось забыть обо всём и начать вбиваться — сильно, глубоко, до крика. Но Руи держался. Внутри всё дрожало от сдерживаемого желания, яйца ныли, требовали разрядки, но он не двигался. Потому что важнее было другое. Важнее был Умути — этот высокомерный, всегда всё контролирующий мужчина, который сейчас выгибался под ним, дрожал и ждал. Руи хотел, чтобы он скулил. Чтобы умолял. Чтобы запомнил этот момент навсегда — и каждый раз, когда будет дерзить, командовать или насмехаться, вспоминал, как стоял на коленях, раскрытый, униженный, и просил. От предвкушения Руи победно ухмыльнулся. Умути подождал секунду, другую. Нетерпение скрутило его внутренности тугим спазмом. Яички сократились от напряжения, поджались. Умути дёрнул бёдрами назад, пытаясь заставить Руи двигаться, но тот держал его за бёдра жёстко, не позволяя даже шевельнуться. — Руи, — голос Умути сорвался. — Двигайся. — Не хочу. — Что? Чэнь медленно провёл ладонью по его спине — от лопаток до поясницы, поглаживая разгорячённую, влажную от испарины кожу. Запустил руку под грудь, нашёл сосок и ласково сжал его между пальцами. — Ты так долго притворялся, — сказал он спокойно, почти лениво. — Так долго играл со мной. Теперь я поиграю с тобой. Умути застонал — от нежности прикосновений и от невозможности получить то, чего он хотел больше всего. Руи внутри, горячий, твёрдый, но неподвижный, — это была изощрённая, мучительная пытка. Он чувствовал, как член пульсирует в нём, как его собственные мышцы сжимаются вокруг этой горячей плоти, умоляя о движении, но Чэнь не давал ничего. — Руи, — выдохнул он, и в голосе звучали слёзы. — Я не могу больше. — Что не можешь? — Терпеть не могу. Делай что угодно, только не стой. Руи наклонился и поцеловал его между лопаток — легко, нежно, издевательски-ласково. И снова замер. Он наслаждался каждой секундой этой пытки: тем, как дрожат бёдра Умути, как его спина блестит от пота, как он беспомощно сжимает подушку. Этот образ — сломленного, умоляющего, доведённого до предела Умути — Руи впитывал в себя, запоминал навсегда. Каждый раз, когда Умути будет строить из себя хозяина положения, Руи будет вспоминать именно это: его всхлипы, его дрожь, его сорванный голос. Умути всхлипнул. По щекам потекли слёзы — от унижения, от желания, от того, что он впервые в жизни оказался в полной власти другого человека. И от того, что никогда бы не признался, как сильно это его заводит. — Руи, ну пожалуйста, ну трахни ты меня уже! — выкрикнул он, и голос сорвался на визг. Руи усмехнулся. Этот срыв — это, чего он добивался. Он больно сжал пальцами ягодицы Умути, оставляя красные следы на нежной коже, и наконец-то медленно, почти нехотя, отвёл бёдра назад. — Ладно, — выдохнул Руи и резко толкнулся внутрь, сжимая его ягодицы лидера до побелевших костяшек. — Получи. Умути захлебнулся собственным стоном. Горячая, твёрдая плоть вошла так глубоко, что от этой наполненности перед глазами на мгновение вспыхнули белые искры. Он выгнулся дугой, и из горла вырвался низкий, гортанный, почти животный звук — смесь облегчения и чистой, обнажённой похоти. Пальцы вцепились в простыню, раздирая ткань, а по телу прокатилась крупная дрожь — от затылка до самых кончиков пальцев на ногах. От осознания, что он наконец-то получает то, о чём так долго умолял, по позвоночнику разлилось горячее, пьянящее удовлетворение. — Да-а-а... — выдохнул он, растягивая звук, и этот стон был полон такого голода, что Руи сам чуть не кончил в ту же секунду. Чэнь двигался. Сначала медленно. Плавно. Раскачивая их обоих в едином, тягучем ритме, давая прочувствовать каждую венку на члене, каждое скольжение головки по тесным, горячим стенкам. Но с каждым толчком контроль осыпался. Руи ускорялся — вбивался глубже, жёстче, беспощаднее, и член каждый раз проезжался прямо по простате, посылая по телу Умути разряды острого, слепящего удовольствия. Эти разряды били в позвоночник, в соски, в самые кончики пальцев. Изо рта Умути вырывались грязные, влажные стоны — громкие, откровенные, неприличные. Кровать уже стучала об стену в бешеном ритме, и Умути где-то на краю сознания понимал: Хару и Хён, скорее всего, уже проснулись в соседнем номере и слышат всё. Но ему было плевать. Он не мог молчать. Это был лучший секс в его жизни. Глаза Руи закатывались, перед ними всё плыло, он уже не контролировал себя — только вбивался, беспощадно, глубоко, со стонами, которые вырывались из самой груди. Ладони ложились на ягодицы Умути — сжимали, раздвигали шире, впивались пальцами в горячую кожу. Руи вбивался без остановки, и с каждым толчком его напряжённые, поджавшиеся яички хлёстко бились о промежность Умути. Снизу, между разведённых бёдер, яички самого лидера тоже сокращались и поджимались от нестерпимого напряжения, словно умоляя о разрядке. Член Умути, оставленный без внимания, качался в том же ритме — тяжёлый, скользкий от смазки. От каждого толчка он бил Умути по животу, размазывая по коже непрерывно сочащуюся влагу. Прозрачные, липкие капли срывались и падали на белую простыню, оставляя на ней мокрые отметины. Ноги блондина разъезжались шире. Он не знал, куда деть руки — они то вцеплялись в подушку, то царапали матрас, то тянулись назад, к бёдрам Руи, чтобы притянуть его ещё ближе. Голова кружилась. Подушку хотелось порвать на кусочки. В неё летели скулёж и писки, вперемешку с сорванным, охрипшим голосом. Он вжимался лицом в ткань, кусал её, сжимал зубами, пытаясь хоть как-то приглушить себя, но звуки всё равно вырывались — громкие, отчаянные, неприличные. Он больше не контролировал ни голос, ни тело — только принимал, только сжимался вокруг члена Руи, умоляя о большем. — Не смей прятать звуки, — прорычал Чэнь, оттягивая его за волосы назад, заставляя выгнуться ещё сильнее. — Я хочу слышать тебя. Умути повернул голову, и Руи увидел его лицо — раскрасневшееся, мокрое от слёз и пота, с искусанными, припухшими губами. Глаза горели. — Тогда еби так, чтобы я орал, — выдохнул он. Руи усмехнулся и ускорился. Теперь каждый толчок был глубже, жёстче, откровеннее. Умути уже не сдерживался — выкрикивал его имя, просил ещё, и брюнет давал. Вбивался снова и снова, чувствуя, как напряжение нарастает внизу живота. — Я сейчас... Блядь, — прохрипел Руи, и его голос сорвался в рык. — Да! Давай! — всхлипнул Умути, выгибаясь навстречу, теряя последние крупицы контроля. — Кончи в меня! Но Руи хотел большего. Он хотел, чтобы Умути развалился первым. Рука скользнула под Умути, нащупала его член — скользкий от смазки, пульсирующий, перевозбуждённый до предела. Руи сжал его в кулаке, синхронизировав движения руки с толчками внутри. Член скользил в ладони одновременно с тем, как головка проезжалась по простате. Двойная стимуляция — и Умути не выдержал. Второй оргазм накрыл его совершенно неожиданно, сжав всё тело судорогой. Бёдра заходили ходуном, из горла вырвался громкий, отчаянный скулёж. Почти прозрачная, жидкая сперма тонкими струйками выстрелила на белоснежную простыню, заливая руку Руи и стекая по пальцам. Умути кусал подушку до боли в зубах, а Руи не останавливался — вбивался в сокращающееся, пульсирующее кольцо мышц, которое сжимало его член с неистовой силой. Руи ускорился до предела — трахал это сжатое, трепещущее нутро, чувствуя, как собственные яйца поджимаются, и спираль внизу живота закручивается до боли. Перед глазами всё плыло, мир сузился до одной точки — до Умути, до его распластанного тела, до влажной спины и сбитого дыхания. Ещё несколько бешеных толчков, и оргазм накрыл его с такой силой, что из лёгких выбило весь воздух. Перед глазами вспыхнули белые искры, рассыпались звёздами, и на несколько секунд Руи просто перестал существовать. Только жар, только пульсация, только бесконечные волны наслаждения, прокатывающиеся от копчика до макушки. Он изливал горячую, густую сперму в презерватив долгими, тяжёлыми толчками, содрогаясь всем телом, как в лихорадке. Зубы впились в плечо Умути — не чтобы заглушить стон, а потому что иначе он бы просто закричал. Хриплый, сдавленный рык всё же вырвался, смешавшись с именем лидера. Руи рухнул на спину любимого, прижавшись к нему всем весом, всё ещё пульсируя внутри и содрогаясь от затихающих спазмов. В голове звенело, тело не слушалось, перед глазами плавали цветные пятна. И единственная мысль, пробившаяся сквозь эту сладкую пустоту: «Мой. Только мой. Навсегда». Некоторое время они лежали неподвижно, тяжело дыша, и воздух вокруг ещё дрожал от пережитого. Потом Руи медленно, почти нехотя вышел, чувствуя, как отпускает его тесное, горячее нутро, и лёг рядом, сразу же притягивая Умути к себе — мокрого, разгорячённого, всё ещё дрожащего. — Ты как? — хрипло спросил он, убирая влажные блондинистые пряди с его лба. Умути повернулся к нему, и на его лице расцветала та самая наглая, довольная улыбка. Усталая, но по-прежнему вызывающая. — Я охренительно, — выдохнул он. — А ты? Руи фыркнул, не в силах сдержать ответную улыбку: — Я на седьмом небе. — Ещё бы, секс со мной — это лучшее, что может случиться с кем-либо, — ответил Умути, закатывая глаза и ярко улыбаясь. Руи шлёпнул его по бедру и неожиданно для самого себя засмеялся — тихо, устало и счастливо. Ему вдруг стало так легко, как никогда. Но прежде чем позволить себе окончательно расслабиться, он заставил себя подняться. Снял наполненный презерватив, завязал его и, слегка пошатываясь на нетвёрдых ногах, прошёл в угол комнаты к мусорному ведру. Когда он вернулся к кровати, Умути лежал на боку и смотрел на него — без привычной насмешки, а с каким-то новым, тёплым выражением в тёмных глазах. Руи лёг обратно, лицом к лицу, и они наконец посмотрели друг на друга по-настоящему. Между ними повисла тишина, и именно в этот миг на них обоих нахлынуло осознание того, что только что произошло. Взгляд Руи скользнул по лицу Умути — по растрепавшимся блондинистым волосам, по припухшим искусанным губам, по раскрасневшимся скулам, — и внутри всё сжалось от невыносимой нежности. Щёки обоих одновременно вспыхнули пламенем, и они замерли, чувствуя, как сердце у каждого пропустило удар, а затем забилось в едином ритме. Их губы дрогнули в смущённых улыбках. Дыхание остановилось. Руи потянулся первым. Сначала их губы соприкоснулись до невыносимого нежно — робко, почти целомудренно, — словно они не разделили только что самое бесстыдное наслаждение в своей жизни, а впервые прикасались друг к другу. Но это был их первый поцелуй — тот самый, который Руи сотни раз представлял в своих влажных фантазиях, и который в реальности оказался в тысячу раз слаще. Глаза Умути на мгновение расширились от неожиданности, а затем он со вздохом прикрыл их. Через мгновение невинность растаяла. Языки встретились, проникая глубже, и поцелуй стал жадным, глубоким, поглощающим. Руи хотелось сжать Умути в объятиях до хруста, зацеловать его до потери пульса, а потом орать на весь мир о своей любви. Лидер, будто читая его мысли, с тихой, понимающей улыбкой прикусил его нижнюю губу и запустил пальцы в чёрные пряди мужчины, который этой ночью свёл его с ума. Умути и подумать не мог, что его милый Руи, которого он порой оберегал как хрустальную вазу, считал невинным и нежным, может быть настолько бесстыдным извращенцем. И Умути это безумно нравилось. От поцелуев они не могли оторваться ни на секунду. Они целовали друг друга в щёки, в уголки губ, в закрытые веки. Руи прижимался губами к нежной коже за ушком Умути, и тот тихо, счастливо выдыхал, зарываясь носом в его шею. Их объятия были тёплыми и уютными. Умути, всё ещё не в силах поверить в реальность происходящего, уткнулся лбом в плечо Руи и обнял его за талию, слушая, как бьётся его сердце. Руи натянул на них обоих сбившееся одеяло, укутывая их в кокон тепла. Впереди был рассвет и тяжёлый день, но сейчас они никуда не спешили. Они так и не сказали друг другу «я люблю» — слова были не нужны. Всё и так было понятно по тому, как они переплели ноги, как счастливо улыбались в темноту, как не хотели отпускать друг друга ни на секунду. Скоро в Сиднее наступит рассвет. Впереди у них долгий и тяжёлый день — новые выступления, толпы фанатов, вспышки камер, сладкие феминные образы. Они точно проспят. Хару и Хён, кстати, спали вусмерть. Им повезло — в отеле, в отличие от их общежития, оказалось на удивление хорошее шумоподавление. Ни стонов, ни скрипа кровати, ни сдавленных всхлипов они не услышали. Не позавидуешь только горничной, которой утром это всё придётся убирать. А проснутся они помятые и до неприличия счастливые. Будильник их не поднимет — только отчаянные крики Хёна и Хару, которые в истерике будут колотить в дверь и орать, что они опаздывают. А потом, несколько часов спустя, они уже будут стоять на сцене перед тысячами сияющих огней. Умути лениво, с невинной усмешкой скажет в микрофон, что они проспали, потому что легли очень поздно, так как никак не могли перестать болтать этой ночью. Руи будет стоять рядом и загадочно улыбаться, кивая головой. И зал умилится, увидев в этом лишь связь двух лучших «подружек», не представляя, какая бурная «болтовня» на самом деле не давала им уснуть. Для нового концепта Руи перевоплотится в феминный, сладкий образ — нежно-розовый парик сделает его похожим на фарфоровую куклу. А Умути соберут волосы в высокий накладной хвост, открывающий острые скулы и длинную шею. Прямо на сцене Руи легко коснётся этого хвоста кончиками пальцев. Жест, который для фанатов будет лишь частью фансервиса, но для них двоих — полон тайного смысла. И никто никогда не узнает и даже не догадается, что стало настоящей причиной задержки концерта на целых тридцать минут. И что их счастливые улыбки на сцене — не только от эйфории выступления.